Главная / Библиотека / Светлые миссии эпохи застоя

Светлые миссии эпохи застоя

Иван Чудотворцев

ioann@box.vsi.ru

Содержание

Новые линии вестничества в России
Александр Мень
Особенности эпохи застоя
Владимир Высоцкий
Андрей Сахаров
Закаленные в огне
Сергей Королев
Источники
Ресурсы

Новые линии вестничества в России

Творчество, как бы на него не давили, избирает свои пути. В Советском Союзе не могло бы появиться поэтов-вестников такого типа, как Пушкин и Лермонтов. Свободомыслие было задавлено в корне, говорить прямым текстом не разрешалось.

Та линия вестничества, которую очерчивает Даниил Андреев в русской культуре 19 века, — Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский, Толстой, Вл. Соловьев, прервалась с падением Блока. Как это ни печально констатировать, но одной из причин этого падения был отрыв от истоков — от христианской религии, много веков служившей осью нашей метакультуры.

Поэтому в предреволюционные начала формироваться другая линия вестничества, ориентированная на глубокое внутреннее осмысление христианства. Формирование этой линии было трагически надломлено революцией. В результате в начале 20-х линия эта была вынуждена разделиться на две части, с одной из которых связаны ярчайшие имена русской эмиграции — Николай Лосский, о. Сергей Булгаков и, возможно, Бердяев, а с другой — не менее яркие имена тех людей, которые приняли на себя всю тяжесть удара, оставаясь в Советской России. Среди последних — о. Павел Флоренский, архиепископ Лука Войно-Ясенецкий и другие.

Первая линия, зарубежная, постепенно угасала. Уходили из жизни представители первой волны русской эмиграции. В отрыве от родины круг их становился уже.[1]

Вторая линия, оставшаяся в России, выстрадав лишениями и скитаниями свою правду, дойдя до последнего предела столкновения с черной бездной, дала в послевоенные годы такого ярчайшего вестника как Александр Мень.

Александр Мень

Отец Александр МеньЭто человек очень дорог мне лично. Его судьба, его служение позволяет говорить об одной из самых яркий миссий в истории русской культуры в ХХ веке. После миссий Павла Флоренского и Даниила Андреева, направленных на создание нового культурно-религиозного пространства, она, пожалуй, идет следом. Павел Флоренский поднял на свои плечи величайшую ношу — он был призван уменьшить отставание Православия от светской культуры и науки, которое так заметно обозначилось в XIX столетии.

Такой же была главная задача жизни отца Александра Меня.

К сожалению, к моему глубокому сожалению большинством нынешних служителей РПЦ эта миссия не принята и не понята. Так же не приняты и не поняты основные идеи Павла Флоренского и других русских религиозных философов — особенно Николая Лосского.

Но конфликт между эгрегором Православной церкви и силами Синклита, пытающимися направить Православие на путь таких преобразований, которые бы позволили обществу увидеть в нем прогрессивную духовную силу, а не мертвую форму, — отдельная глубокая тема. Этот конфликт продолжается по сей день, его острота не утрачена, и от решения этого конфликта будет зависеть конкретный путь развития духовности в России, не исключая и создание Розы мира.

Вернемся к Александру Меню. Чтобы понять, насколько был и остается этот человек близок к тому процессу, который Андреев называл Роза мира, позволю привести себе лишь несколько цитат.

«Но есть и воздействие на человека неких трансфизических измерений, которые совершенно реальны. Это первый уровень реальности, который стоит за материальной реальностью, которую мы можем пощупать, взвесить и изучить с помощью приборов. Трансфизическая реальность — это отнюдь не Царство Божие или не “тот свет”. Это первый и ближайший к нам пласт бытия»

Чья эта цитата? Даниила Андреева? А следующая?

«Вообще все разделения Церквей, которые были в истории, — это плод не веры, а все той же злосчастной ксенофобии, стремления унифицировать, нивелировать человеческую культуру и жизнь» [1].

А вот мнение отца Александра по поводу русских религиозных философов:

«Мне кажется, что духовное возрождение сегодняшнего времени происходит не только под влиянием их трудов, но и под непосредственным влиянием их личности. Ибо такова привилегия великих душ — уходя из этого мира, продолжать воздействовать на него, продолжать участвовать в становлении Царства Божьего на земле» [1]

Сравним для интереса с Даниилом Андреевым:

«Ближе остальных к великой трансформе, уводящей в небесный Иерусалим и в Синклит Мира, подошли к настоящему времени Лермонтов, Владимир Соловьев, а также два духа, чьи имена вызвали мое удивление, но были два раза твердо произнесены: Шевченко и Павел Флоренский», «Великим духовидцем — вот кем был Владимир Соловьев»[2].

Не правда ли, эти два глотка мысли и духа почерпнуты из одного источника?

Большую часть своей жизни Мень был простым сельским священником в Подмосковье. Место его служения несколько раз менялось — последним была Новая Деревня недалеко от Пушкино.[3] Почему же так велико его влияние на русскую культуру, почему до сих пор он вызывает такой интерес, почему вокруг его имени ведутся ожесточенные споры, и одни называют Александра святым и держат дома его иконы, а другие говорят о нем с нескрываемым раздражением?

Видимо, основная причина в том, что он не боялся мыслить, переосмысливать по-новому вещи давно известные. Для многих людей Евангелия открыла его книга «Сын человеческий». Она словно снимает с Евангелий налет обрядовой, конфессиональной пыли. Именно такое христианство — открытое, не огражденное железным забором стереотипов, привлекало искренних искателей. Книги отца Александра полны искренней любви и внимания к христианам других конфессий. Книги эти популярны сейчас, но они были популярны и в годы застоя, когда издавались за границей, в Бельгии, в издательстве «Жизнь с Богом», и переправлялись в Союз нелегально, через друзей отца Александра.

Считая себя учеником Владимира Соловьева[4], Мень не мог находиться в стороне от экуменического движения. Так же, как и его учитель, он был практическим экуменистом.

Известны его контакты с католиками. Отец Александр был знаком с отцом Жаком Левом, который в застойные 70-е годы приезжал в Москву и с величайшими предосторожностями проводил на квартирах библейские семинары. Отец Александр знал, что отец Жак не думал об обращении людей в католичество. Наоборот, он поощрял новообращенных жить полной жизнью собственной православной традиции — неотъемлемого богатства единой Церкви.

Неудивительно, что первое и, наверное, лучшее описание жизни отца Александра написал француз Ив Амман — католик по вере.

Вот слова отца Александра, сказанные на одном из выступлений:

вопрос: Какое направление более духовное и высоконравственное: православие или католицизм?

ответ: А как вы думаете? Какие храмы более красивые: готические, византийские или древнерусские? В каждом исповедании христианском есть своя красота, есть свои изъяны и исторические недостатки. Дело в том, что люди разные, культуры разные, характеры разные, и нельзя причесать все христианство под одну гребенку. Это было бы насилием над душами людей [1].

Этот ответ совершенно в духе Розы мира. В нем есть намек на метакультуры. В нем нет даже осторожного, скрытого осуждения католичества, которое можно было бы ожидать от православного священника. Есть у отца Александра и объяснение различий между христианскими конфессиями в духе концепции метакультур:

«Христианство перевоплощается самым удивительным образом, и, естественно, когда мы имеем несколько культурных регионов, там возникают свои особенности. Восточноевропейский регион создает восточную Церковь, нашу Церковь, западноевропейский регион делится на средиземноморский (католический) и более северный (протестантский). Средиземноморский перекидывается в Латинскую Америку, протестантский — в Соединенные Штаты Америки. Таким образом, эта психология, типы культур являются почвой, на которой христианство вырастает. И здесь лежит причина разделения на разные конфессии» [1].

Явственно слышится описание трех метакультур — российской, Романо-католической и Северо-Западной. И что еще важно, он говорит о психологии, которая в каждой из культур будет иметь свои особенности, связанные с коллективным бессознательным. Все это напоминает о различии религий по горизонтали, известном по «Розе мира».

К объединению христианства с другими религиями отец Александр относился, в целом, скептически. Но при этом относился к ним очень тепло. Александр Мень считал, что другие религии «указывают» на Христа. Пути сближения между мировыми религиями он видел в осмыслении миссии Христа в масштабах всего мира. Никто среди известных православных богословов, включая самого Флоренского, не говорил о других религиях так лояльно и с такой любовью, как он. Вот слова Александра Меня о религии, лежащей за пределами христианства.

«Кришна как мифологический образ Бога, обращенного к миру и пришедшего в мир, был прообразом Христа задолго до реального исторического явления Христа в мире. И для христианства кришнаизм — это священное, но это пройденный этап, это Ветхий Завет Индии».

«Главный текст кришнаизма, “Бхагавадгита” — великое произведение. Оно содержит массу прекрасных изречений о жизни».

Сколько понимания и любви слышится здесь, и как это не похоже на множество книг и статей, написанных другими христианами, но направленных лишь на дискредитацию индуизма.

Александр Мень занимал активную гражданскую позицию, и происходящее в стране никогда не было ему безразлично. Когда появилась возможность выступать перед людьми публично, он часто сталкивался с неожиданными вопросами, которые касались общей ситуации в стране.

С точки зрения нашего очерка интересен ответ на один из таких вопросов, заданных, что называется, врасплох:

 вопрос: Назовите хотя бы несколько человек из нашей страны, творящих полезные плоды.

ответ: Я думаю, что Андрей Дмитриевич Сахаров творит такие плоды. Но пусть Бог судит об этом. Я только человек и не могу таких суждений выносить. Каждый будет отвечать за свое.

И, наконец, Александр Мень о Горбачеве:

«Горбачев совершил революцию в сфере отношений между Церковью и государством. Большевистская система была задумана как система абсолютной авторитарности власти. Но абсолютная авторитарность возможна только там, где никакого другого авторитета нет. Поэтому с самого начала было задумано разрушить те институции, которые представляли собой иные авторитеты духовные. Поэтому режим с самого начала был антирелигиозным, воинствующе антирелигиозным, и он не менялся в этом отношении принципиально в течение семидесяти лет. Только Горбачев волевым актом изменил это русло. Это исторический факт. И поэтому изменились не просто детали — изменилась история Церкви в нашей стране»[5].

Реформы Горбачева открыли для отца Александра совсем иные горизонты. В годы застоя сфера его реальных действий ограничивалась общиной и несколькими кружками, пусть сплоченными, но очень небольшими. В 1988-1989 годах у него появилась возможность выступать в клубах, домах культуры, даже больших концертных залах. Люди тянулись к нему, чувствуя его личную связь с Богом. Именно в ходе таких встреч и возникла книга «Александр Мень отвечает на вопросы слушателей», где наиболее подробно изложена точка зрения отца Александра на разные вопросы, касающиеся религии и жизни человека.

Трудно даже предположить, какие возможности могли открыться, если бы Александр остался жив. Возможно, он сплотил бы вокруг себя светлых и ярких людей, открывая тем самым путь к внутреннему очищению Православия, к уменьшению пропасти между религией и наукой, к уменьшению страшного разрыва между реальными потребностями в духовности в современной России и тем, что может дать сегодня православная церковь. Но этого не произошло. Мне кажется, что обрыв миссии отца Александра был связан с неудачей перестройки, с общим тяжелым изломом пути России. Не случись этого — и развитие могло бы пойти совсем по-другому.

Путь отца Александра на земле был прерван грубо и жестко — при помощи топора. Человек, убивший его, так и остался неизвестен, но силы, которые стояли за этим убийством — на земле и за ее пределами — легко угадываются. Эти силы не хотели, чтобы христианство стало живой, активной религией, чтобы оно привлекло к себе много новых, нестандартно мыслящих людей.

Его служение было продолжено — уже за пределами этого мира. В сновидениях я видел, как отец Александр продолжает помогать людям так же, как он это делал на Земле. Не безразлично ему и то, что происходит сегодня в нашем, земном мире. Решительный, смелый, настойчивый, он наверное является грозным противником тех, которые мешали выполнению его миссии при жизни и продолжают мешать воссоединению христиан сегодня.

Особенности эпохи застоя

При Сталине свободомыслие подавлялось жестко, непререкаемо, беспрекословно. Как правило, наказание было одно — расстрел, изредка оно заменялось продолжительными сроками тюрем и лагерей.

В эпоху застоя ситуация стала более сложной. С одной стороны, за одни резкие высказывания в адрес правительства и строя уже никто не расстреливал. Иногда диссиденты попадали в тюрьмы, но для этого требовалось довести ситуацию до острого конфликта с властью. Чаще использовались косвенные методы — психологическое давление, «общественное» порицание, травля на страницах газет и журналов, лишение возможности выступать перед людьми, ссылки в провинциальные города.

Идеологическое давление было сильно в те годы — как по отношению к одаренным людям, так и по отношению к самым простым. Средства массовой информации вещали об успехах в строительстве социализма, тоннах стали и чугуна, закромах родины, простых сельских тружениках и т.п.

Все это напоминало погружение в вязкую, затягивающую массу. Усыпляющее благополучие убаюкивало общественное сознание, действуя на совесть людей разрушительно. Люди теряли какие-либо идеалы. Но даже те кто видел общественную ложь и переставал верить в идеалы партии, не мог обрести в таких условиях других идеалов, и искал спасения кто в быте, кто в разгульных отношениях с женщинами, а кто и на дне бутылки…

В этих условиях задачи вестников эпохи застоя были иными, чем у вестников предыдущего поколения. Они должны были будить это сонное царство, напоминая людям об их долге, об их человеческом существе. Их голос невольно звучал диссонансом с голосами партийной прессы, вещавшими о новых тоннах стали и чугуна, о новых рекордах и достижениях СССР.

Неудивительно, что эти вестники постоянно находились в состоянии конфликта с властью, но, тем не менее, власть не решалась в отношении них на какие-то крайние меры. Во-первых, они были чрезвычайно популярны. Власти хотели создать впечатление приятного, гуманного советского строя, и поэтому избегали прямых конфликтов с теми, кто будоражил души людей. Во-вторых, для государственного демона, стоявшего за административной машиной, было важно не изолировать столь талантливых людей, а подчинить их себе, обратить себе на службу, использовать в своих целях. И со многими другими это удавалось. Со многими — но не с этими. Как и отец Александр Мень, те, о ком пойдет речь дальше, так и не стали послушными винтиками советского строя…

Владимир Высоцкий

Наверное, наиболее яркой фигурой, принадлежащей к этой линии, был Владимир Высоцкий. О том, что он вестник и гений, и сейчас говорят робко, а тогда его нельзя было назвать даже поэтом. Личностей гораздо меньшего масштаба, совершенно неизвестных людям, называли поэтами, не стыдясь, а Высоцкого — нет.

В тех условиях, в которых он жил, Высоцкий выбрал особую форму творчества — это было, пожалуй, некое юродство, но, как известно, юродивым можно говорить все.

И в шутливой, комичной форме иногда поднимал публично запрещенные темы — политику, психушки, доносчиков КГБ, впечатления простых людей о загранице. А потом, уже безо всяких шуток, пронзительно серьезно писал о штрафных батальонах, о лагерях, о многих вещах, которых вообще нельзя было говорить. Писал о войне так, как было не принято — не парадно, неофициально, порой трагично, с нескрываемой болью.

Неудивительно, что его отношения с государством были непростыми. Высоцкий был совершенно непредсказуем и неуправляем. Его одергивали в официальной прессе, но даже при этом он зачастую упрямо отстаивал свою точку зрения. Вот строки из его письма в ЦК, написанного после очередной кампании, развернутой в газетах:

Владимир ВысоцкийЯ отвечаю за свое творчество перед страной, которая поет и слушает мои песни несмотря на то, что их не пропагандируют ни радио, ни телевидение, ни концертные организации. Но я вижу, как одна недальновидная осторожность работников культуры, обязанных непосредственно решать эти вопросы, прерывает все мои попытки к творческой работе в традиционных рамках исполнительской деятельности.[2]

Я хочу только одного — быть поэтом и артистом для народа, который я люблю, для людей, чью боль и радость я, кажется, в состоянии выразить.

Вряд ли мог он рассчитывать на понимание со стороны государства.

Государству требовались послушные винтики, Высоцкий не только сам не был винтиком, напротив, — после его песен и другие люди переставали ими быть, задумывались о жизни, о правде.

На встрече со зрителями Высоцкий сказал однажды:

Я ценю в человеке — и в себе, в частности, — творца больше, чем исполнителя.

Коротко — и точно.

Все его творчество было проникнуто свободой. Высоцкий иногда писал очень острую сатиру на советский строй, хотя и не злую сатиру, а просто смешную. Но если бы он делал только это, он стал бы одним из диссидентов, которых насчитывалось тысячи.

А он делал гораздо большее — ёмко и образно, иногда сам не сознавая того, напоминал людям о том, что кроме советских моральных идеалов, были и другие, человеческие, вечные и неизменные:

Кто сказал: «Все сгорело дотла,
Больше в землю не бросите семя!»?
Кто сказал, что Земля умерла?
Нет, она затаилась на время!

Материнства не взять у Земли,
Не отнять, как не вычерпать моря.
Кто поверил, что Землю сожгли?
Нет, она почернела от горя.

Написано — честно, так, словно замирает что-то внутри. Написано о войне — но одновременно здесь и большее, чем война. Как и в песне о друге — нечто гораздо большее, чем просто случай из жизни:

Если друг оказался вдруг
И не друг и не враг, а так,
Если не разберешь —
Плох он или хорош…

Вечно-человеческое. Будут долго биться над загадкой, почему песни Высоцкого не устаревают, хотя написаны совершенно в другую эпоху…

Вряд ли Высоцкий был глубоко верующим человеком по убеждениям. Его отношения с Богом были, скорее всего, непростыми, но в некоторых своих песнях он говорил про Христа так, что дух захватывало:

А в 33 Христу — он был поэт, он говорил:
«Да ни убий!» Убьешь — везде найду, мол.
Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,
Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

И это в те годы, когда само историческое существование Христа ставилось под вопрос! Такая потрясающая сила слова в русской литературе была свойственна, может быть, лишь нескольким.

Иногда пронзительно-резкий, Высоцкий в других своих песнях был чрезвычайно лиричен. «Скалолазка», «Песня о нейтральной полосе», «Дом хрустальный» лиричны особенно.

К кому он обращается в стихотворении «Здесь лапы у елей дрожат на ветру…»? К конкретной женщине? А быть может, к самой Соборной душе, томившейся в плену:

Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света, —
Но думаешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы на ветру,
Пусть луна с небом пасмурным в ссоре.
Все равно я отсюда тебя заберу
В светлый терем с балконом на море!

Высоцкий был русским поэтом, плоть от плоти, кровь от крови России. Он чувствовал Россию разной, и небесной, в ее тиши и красоте, и земной, в ее неприглядности. Но любил ее всякой:

Я стою, как перед вечною загадкою,
Пред великою да сказочной страною —
Перед солоно — да горько-кисло-сладкою,
Голубою, родниковою, ржаною.

Грязью чавкая жирной да ржавою,
Вязнут лошади по стремена,
Но влекут меня сонной державою,
Что раскисла, опухла от сна.

А иногда прорывался через чисто земное в высь, и дух захватывало:

В синем небе, колокольнями проколотом, —
Медный колокол, медный колокол —
То ль возрадовался, то ли осерчал...
Купола в России кроют чистым золотом —
Чтобы чаще Господь замечал.

Что это — небо, проколотое насквозь, туда, в небесную Россию — символ связи двух миров? Какой емкий, цельный образ!

Только рождались эти образы в нелегкой внутренней борьбе. Жизнь Высоцкого была непростой. Мало было постоянного конфликта с обществом, в котором не мог реализовать себя, был конфликт и внутренний.

Уместно процитировать Даниила Андреева, хотя писал он в данном случае не о Высоцком, которого знать не мог, а о вестниках вообще:

Внутренний конфликт, о котором я говорю, есть противоречие тройное, есть борьба трёх тенденций: религиозно-этико-проповеднической, самодовлеюще-эстетической и ещё одной, которую можно назвать тенденцией низшей свободы: это есть стремление личности осуществить свои общечеловеческие права на обыкновенный, не обременённый высшими нормативами образ жизни, вмещающий в себя и право на слабости, и право на страсти, и право на жизненное благополучие[6].

Для Высоцкого была характерна очень острая внутренняя борьба этого низшего жизненного начала с религиозно-этическим. Вторая, самодовлеюще-эстетическая тенденция, о которой пишет Андреев, у него, к счастью, в целом все-таки подчинялась первой. (И это очень хорошо для любого вестника). Выражалась эта эстетическая тенденция в основном в частной жизни Высоцкого, в некоторых его красиво-экстравагантных поступках, в театре, в поездках — но минимально в песнях.

А вот третье начало было для него очень серьезной проблемой, и эту проблему он при жизни до конца так и не решил.

Анализировать его частную жизнь совершенно не входит в наши намерения, для нас важно лишь то, как все это сказывалось на его творчестве, на главной задаче его жизни. Жизнь его, конечно, не была жизнью праведника. Это была сложная жизнь, с изломами, взлетами и падениями. Многочисленные искушения не миновали его, и, будучи человеком эмоциональным и цельным, над своими страстями он был зачастую не властен.

Но вот что писал об этом Андреев:

Уж не является ли требование, предъявляемое нами к вестнику, требованием этического максимума? — может возникнуть мысль. Но дело в том, что предъявлять к кому-нибудь требования, превышающие этический минимум, у нас нет вообще никаких прав. Только соблюдения в жизни и творчестве норм этического минимума могли бы мы потребовать и от вестника. Дело не в наших требованиях, а в требованиях тех, чьими величайшими усилиями дар вестничества данному художнику вручён. И, по-видимому, эти требования в одних случаях оказываются более снисходительными, чем могли бы быть наши собственные, а в других — гораздо более суровыми. Отдельные нарушения даже общечеловеческого нравственного минимума со стороны вестника могут быть в иных случаях оставлены без последствий; но самые тяжкие последствия влечёт за собой всякое предательство, искажение или замутнение миссии.

Верность миссии. Вот что важно.

Чувствовал ли Высоцкий эту верность? Чувствовал остро и не менее остро боялся сбиться с этого пути:

Выучи намертво, не забывай,
И повторяй, как заклинание —
Не потеряй веру в тумане,
Да и себя не потеряй!

Проблема внутренней чистоты — не внешней, фарисейской! — была для него одной из самых острых. Он очень тонко реагировал на все, что связано с совестью, терпеть не мог ложь. Вот почему так тяжело он переносил обилие лжи, царившие в обществе, показуху, массовый обман.

Я ненавижу сплети в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или — когда все время против шерсти,
Или — когда железом по стеклу.

Его неприятие эпохи застоя было каким-то глубоко внутренним:

Мне судьба — до последней черты, до креста
Спорить до хрипоты (а за ней — немота),
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что — не то это все, не тот и не та!

И в этих строках улавливается смутное ощущение так и не наступившей в шестидесятые годы эпохи Розы мира, которая могла бы дать ему желанную свободу.

Казалось, Высоцкий чувствовал, что близится эпоха перемен. Возможно, примерял себя к ней. Во всяком случае, об этом свидетельствуют некоторые места в его песнях:

Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю.
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.

Разве во времена Высоцкого были такие манежи и арены?

А в песне «Дайте собакам мяса» он говорит о грядущей свободе, как наступившей, и о своей собственной неготовности к ней:

Лили на землю воду —
Нету колосьев, — чудо!
Мне вчера дали свободу —
Что я с ней делать буду?!

Похожие строки есть и в песне «чужая колея»:

Гляжу — размыли край ручьи весенние,
Там выезд есть из колеи — спасение!

Но в песне Высоцкий видит этот выезд, но словно не доходит до него. Строк о том, что герой из колеи вышел, нет. Есть другое:

Эй вы, задние, делай как я!
Это значит — не надо за мной,
Колея эта только моя,
Выбирайтесь своей колеей!

За несколько лет до ухода из нашего мира в его творчестве нередко звучат эти трагические нотки. Оборванность миссии Высоцкого в некоторые моменты столь ясно понималась им самим, что от ясности этого понимания начинаешь чувствовать что-то мистическое:

Кто-то высмотрел плод, что неспел, —
Потрусили за ствол — он упал…
Вот вам песня о том, кто не спел
И что голос имел — не узнал.

А дальше — знаменитое:

Ни единою буквой не лгу —
Он был чистого слога слуга,
И писал ей стихи на снегу…
К сожалению, тают снега!

А как называется эта песня? А называется она «Прерванный полет»!..

Когда Говорухин начинал снимать Высоцкого в фильме «Место встречи изменить нельзя», Высоцкий стал неожиданно отказываться от роли: «Пойми, мне ведь так мало осталось, я не могу тратить год жизни на эту роль». А это было сказано в 1978 году. Ему действительно оставалось всего два года!

Куда уж — меньше!

Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт,
А если в ранний срок, так — в полной мере…
На цифре 26 один шагнул под пистолет,
Другой же — в петлю слазил в "Англетере".

Миссия Высоцкого была прервана, когда ему было 42 года. Какой именно из инфернальных сил — уицраором, велгой, ими обоими? Один расшатывал его снаружи, другая наносила удары изнутри. Плоть истончалась…

Он на 16 лет пережил Лермонтова и на 5 лет — Пушкина, о которых писал в этой песне, и возможно сравнивал себя с ними. Сравнивал — и при этом судил себя судом собственной совести:

 Дуэль не состоялась или перенесена,
А в тридцать три распяли, но не сильно.
А в тридцать семь — не кровь, да что там кровь — и седина
Испачкала виски не так обильно.

Слабо стреляться? В пятки, мол, давно ушла душа?

И тут же отвечал:

Терпенье, психопаты и кликуши!
Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босые души.

На слово "длинношеее" в конце пришлось три "е".
Укоротить поэта! — вывод ясен.
И нож в него — но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен.

За то, что был опасен…

Миссия Высоцкого была оборвана. Возможно, в какой-то степени он виноват в своей смерти сам, своим образом жизни, тем, что не берег себя, не щадил свое здоровье. Но не в меньшей степени виноваты те, кто запрещал его песни, писал разгромные статьи в официальной прессе, распускал о нем грязные слухи. Одинокая борьба с огромной армией бюрократов истощала его силы.

Он не дожил до начала реформ Горбачева всего 5 лет. За эти пять лет он успел окончательно стать народным героем, каким остается и до сих пор.

У меня нет точных сведений о посмертной судьбе Владимира Высоцкого. Внутренний конфликт, точивший его при жизни, так и не был развязан, и его развязка, наверное, происходила уже в иных мирах. Можно предположить, что какое-то время он находился в слоях искупления. Но время его пребывания там было не слишком долгим:

Душу, сбитую утратами да тратами,
Душу, стертую перекатами, —
Если до крови лоскут истончал, —
Залатаю золотыми я заплатами —
Чтобы чаще Господь замечал!

Теперь, преображенный, он пребывает в одном из миров восходящего ряда. Многие люди утверждают, что видели его во сне, и он диктовал им новые песни. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этого, хотя, скорее всего, за этим стоит определенная истина. Сам я видел Высоцкого несколько раз, но деталей этих встреч не запомнил. Общее светлое впечатление этих снов говорит о том, что это были более высокие миры, чем наш.

Когда мне было лет 15, у меня на стене висел его портрет — обычная фотография. Казалось, он испытывал меня своим взглядом, и если с совестью что-то было не в порядке, в такие минуты было трудно смотреть ему в глаза. Таким он и был — совестью многих людей, их натянутым нервом.

Андрей Сахаров

…Был еще один человек, о котором можно было сказать, что он — совесть эпохи.

На первый взгляд между Сахаровым и Высоцким нет вообще ничего общего. Высоцкий был вестником — пусть и довольно необычного типа. Сахарова вестником в том смысле слова, который придает ему Андреев, назвать нельзя. Скорее, это была миссия гения, и отчасти родомысла. В том образе Сахарова, который хорошо знаком нам — сгорбленный, пожилой человек, с неважной дикцией, что-то совсем не вяжется с образом родомысла. Здесь заключается сложное, тяжелое противоречие, в котором мы попытаемся разобраться.

Андреев писал о возможном наступлении «Розы мира» уже в шестидесятые года 20 века. Тот отрезок времени, который в конечном итоге пришелся на эпоху застоя, мог быть в этом случае совсем другим. Вместо глухой тяжелой завесы цензуры — могла быть свобода слова. Вместо давления бюрократического аппарата — набирающая обороты демократия. Вместо холодной войны, на проведение которых было брошено столько сил — сотрудничество многих стран в самых разных отраслях.

По-другому могли сложиться и судьбы людей, о которых мы говорим в этой статье. Трудно сказать, сколько успел бы Александр Мень, если его проповедь была свободной не только в последние перестроечные годы, но в течение десятков лет! Трудно сказать, от каких срывов удержался бы Владимир Высоцкий, насколько светлее стало бы его творчество, насколько дольше бы он прожил! Но совсем трудно, практически невозможно представить себе, какую роль мог играть Андрей Дмитриевич Сахаров в процессе уменьшения разрыва между этикой и наукой, какую пользу он мог принести в сближении России и Европы, формировании нового мирового сообщества ученых, и даже в том процессе, который Андреев называл этическим контролем над государством!

Жить в эпоху, для которой ты не предназначался, это все равно что жить с обрезанными крыльями, — это не могло не нанести своего отпечатка на характер Сахарова, на его душу, даже на его внешность.

А кроме этого была и другая причина — внутренний конфликт, который пережил в своей жизни академик.

Это был внутренний конфликт совсем другого рода, чем в случае Высоцкого — конфликт между постоянным влиянием на душу двух начал, одно из которых государственно-демоническое, а другое — национально-светлое. После серьезной борьбы и работы над собой, конфликт этот был разрешен им и послужил становлению Сахарова как личности.

Разрешение этого конфликта обошлось Сахарову весьма дорогой ценой. Сравним: в начале — преуспевающий молодой ученый, чей взлет по карьере был подобен фейерверку. Он стал академиком в 32 года! В конце — затравленный, лишённый всех наград и званий, серьезно больной старик. С одним лишь отличием — в конце пути был несломлен его дух, напротив, он закалился до такой степени, что давно уже не боялся ничего и никого. Он говорил всё, что думал о советском строе, без каких-либо смягчений, причем говорил это далеко не на кухне.

Ниже приведены некоторые фрагменты Нобелевской лекции А.Д. Сахарова:

В СССР многие тысячи людей преследуются сегодня за убеждения в судебном и внесудебном порядке — за религиозные верования и желание воспитывать своих детей в религиозном духе; за чтение и распространение (часто простое ознакомление 1-2 человек) нежелательной властям литературы, обычно абсолютно легальной по демократическим нормам, например религиозной; за попытку покинуть страну; особенно важна в моральном плане проблема преследования лиц, страдающих за защиту других жертв несправедливости, за стремление к гласности, в частности за распространение информации о судах, преследованиях за убеждения, об условиях мест заключения.

Свобода передвижения, выбора места работы и жительства продолжает нарушаться для миллионов колхозников, продолжает нарушаться для сотен тысяч крымских татар, 30 лет назад с огромными жестокостями выселенных из Крыма и до сих пор лишенных права вернуться на родную землю.

Говорилось все это в 1975 году, в период наивысшего расцвета великодержавия в СССР. К этому моменту Андрей Сахаров уже прошел долгий и трудный путь.

В 1953 г. в возрасте 32 лет Андрей был избран действительным членом Академии наук по физико-математическому отделению. Представлявший его академик И.В. Курчатов сообщил на собрании отделения: «Этот человек сделал для обороны нашей Родины больше, чем мы все, присутствующие здесь».

Но, несмотря на энтузиазм по отношению к Советскому государству, который был у Сахарова в начале пути, свободомыслие и независимость были характерны для него уже тогда. Известен эпизод, когда на банкете в 1953 г. он предложил тост — «чтобы бомбы взрывались лишь над полигонами и никогда — над городами». Ему ответил пошлой шуткой маршал М. И. Неделин: дескать, задача ученых — «укреплять» оружие, а «направить» его они (военные) и сами сумеют. Все это заставляло молодого академика задумываться о последствиях возможных атомных взрывов. Его тревогу усугубило вынужденное отселение жителей от полигона, где проводились ядерные испытания.

В 1958 г. появились две статьи Сахарова о вредном действии радиоактивности ядерных взрывов на наследственность и, как следствие, снижении средней продолжительности жизни.

Взгляды Сахарова эволюционировали сложным образом. В том же году накануне прекращения моратория на ядерные испытания в атмосфере, Сахаров составил меморандум, предназначенный непосредственно для Н.С. Хрущева. В этом меморандуме Сахаров предложил прекратить все испытания ядерного оружия. Повлиял ли на Хрущева этот меморандум, неизвестно, но мораторий был продлен еще на три года. По окончании моратория Сахаров возобновил попытки добиться запрещения испытаний, но безуспешно.

«В 1953—1968 годах мои общественно-политические взгляды претерпели большую эволюцию. В частности, уже в 1953—1962 годах участие в разработке термоядерного оружия, в подготовке и осуществлении термоядерных испытаний сопровождалось все более острым осознанием порожденных этим моральных проблем. С конца 50-х годов я стал активно выступать за прекращение или ограничение испытаний ядерного оружия. В 1961 году в связи с этим у меня возник конфликт с Хрущевым, в 1962 году — с министром среднего машиностроения Славским» — напишет Сахаров в автобиографии. «Я не мог ничего поделать с тем, что считал неправильным и ненужным, — вспоминал Сахаров позже. — У меня было ужасное чувство бессилия. После этого я стал другим человеком» [3].

Работа над термоядерным оружием закончилась испытанием 50-мегатонной водородной бомбы на одном из островов Баренцева моря в октябре 1961 года. В заброшенном поселке в 400 км от эпицентра были порушены деревянные дома, а каменные лишились крыш, окон и дверей. Высота ядерного гриба достигла 67 километров. Это был самый мощный взрыв, когда-либо проведенный на Земле, он до сих пор официально зарегистрирован в книге рекордов Гиннеса.

Как ни странно, казалось бы, но одним из косвенных последствий этого страшного взрыва было введение в 1963 году знаменитого Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах. Таким образом, активное участие Сахарова в разработке термоядерного оружие стало одной из косвенных причин к полному запрету его испытаний на земле, в воздухе и в воде. Надо отдать должное, одним из инициаторов этого запрета был сам академик.

Так непосредственное участие в создании самого страшного на Земле оружия — водородной бомбы — помогло ему отчётливо и ясно понять опасность термоядерной войны.

Активная антивоенная позиция Сахарова стала вскоре причиной постоянных его конфликтов с коллегами и руководством.

Интересы Сахарова уже тогда не ограничивались ядерной физикой. В 1958 г. он выступил против планов Хрущева по сокращению среднего образования. Пять лет спустя ему в числе других ученых удалось избавить советскую генетику от пагубного влияния агронома Трофима Лысенко. Антинаучные теории Лысенко (в частности, его мнение о том, что наследственность растений можно изменить за счет окружающей среды) в немалой степени обусловили провал сельского хозяйства при Сталине.

В 1966 г. писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль были приговорены к тюремному заключению за клевету на Советский Союз в книгах, опубликованных на Западе. Сахаров совместно с Таммом, Петром Капицей и 22 другими видными учеными направил письмо Леониду Брежневу. В письме отмечалось, что любые попытки возродить сталинскую политику нетерпимости к инакомыслию «были бы величайшим бедствием» для советского народа.

В 1968 г. Сахаров написал манифест «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», о котором американский журналист Гаррисон Э. Солсбери позже отзывался как о «высшей отметке движения за либерализацию в коммунистическом мире».

Крайним выражением опасностей современного общественного развития является развитие расизма, национализма и милитаризма и в особенности возникновение демагогических, лицемерных и чудовищно жестоких полицейских, диктаторских режимов. В первую очередь это — режим Сталина, Гитлера и Мао Цзэдуна, а также ряд крайне реакционных режимов в меньших странах (Испания, Португалия, ЮАР, Греция, Албания, Гаити и ряд латиноамериканских стран).

Не будем забывать, что это было сказано в Советском Союзе в эпоху застоя.

В том же манифесте Сахаров выступил за отмену цензуры, политических судов, против содержания диссидентов в психиатрических больницах.

Почему он пошел на столь решительный шаг? Едва ли Сахаров не понимал, что для его карьеры подобные действия станут роковыми. Понимал — но не мог смириться с тем, как увядала у него на глазах хрущевская оттепель, и слабые надежды на изменения к лучшему угасали у всех на глазах.

С этого момента он размежевался с государством и пошел своей дорогой. Путь был выбран, судьба совершила решительный поворот.

Официальная реакция на «еретические» высказывания Сахарова была довольно мягкой: он был всего лишь уволен со всех постов, связанных с военными секретами. Позже он был принят в Институт имени П.Н. Лебедева на должность старшего научного сотрудника — самую низкую из тех, которую может занимать советский академик. Здесь он продолжал теоретические исследования элементарных частиц, гравитации и структуры Вселенной, начатые ранее.

Государство словно надеялось, что мятежный академик одумается, вернется под его могучее крыло. Но не тут то было…

На 15 лет опережая наше время, Сахаров в 1970 потребовал полной амнистии политических заключенных, свободы печати, свободы забастовок, свободы выбора места проживания в Советском Союзе, выезда из него и возвращения, самостоятельности и частичной денационализации предприятий, введения многопартийной системы.

В 1973 г., несмотря на предупреждение заместителя генерального прокурора, Сахаров устроил пресс-конференцию для 11 западных журналистов, во время которой осудил не только угрозу преследования, но и то, что назвал "разрядкой без демократизации".

Это было уже все равно, что объявить Жругру войну. Реакция последовала очень быстро.

В официальных газетах была развернута кампания против Сахарова. Его «антисоветскую» и «антиобщественную» позицию клеймили по полной программе. А он продолжал активную общественную деятельность —писал письма в различные советские инстанции, в международные организации, сидел в залах судов над диссидентами, ездил в места ссылок, объявлял голодовки, созывал конференции.

Результатом его деятельности было присуждение Нобелевской премии мира в 1975 году. Сам Андрей Дмитриевич как «невыездной» академик не смог присутствовать на вручении премии. Его Нобелевская лекция «Мир, прогресс, права человека» была зачитана женой — Еленой Боннэр.

Вот еще несколько строк этой знаменитой лекции:

Миру жизненно необходимо всестороннее сотрудничество между странами Запада, социалистическими и развивающимися странами, включая обмен знаниями, технологией, торговлю, экономическую, в частности продовольственную, взаимопомощь. Но это сотрудничество должно происходить на основе доверия открытых обществ, как говорят, с открытой душой, на основе истинного равноправия, а не на основе страха демократических стран перед их тоталитарными соседями.

В апреле и августе 1976 г., декабре 1977 г. и начале 1979 г. Сахаров с женой ездил в Омск, Якутию, Мордовию и Ташкент с целью поддержки правозащитников.

Его общественная позиция продолжала оставаться активной, несмотря на то, что над ним уже сгущались тучи. Единственной причиной, по которой его не выслали в те годы из страны, было то, что он знал множество военных секретов, и как гениальный изобретатель еще мог быть полезен режиму.

Андрей СахаровВ 1979 г. Сахаров направил письмо Л. Брежневу в защиту крымских татар и снятия секретности с дела о взрыве в московском метро.

Несмотря на открытую оппозицию власти, Сахарова не пытались арестовать до 1980 г., когда он резко осудил советское вторжение в Афганистан. Лишь тогда академик был лишен всех наград, включая звание Героя Социалистического Труда, и без всякого суда сослан город Горький (ныне Нижний Новгород), закрытый для иностранцев, где был помещен под домашний арест.

Годы ссылки прошли для Андрея Дмитриевича нелегко. Он пытался писать в различные инстанции, прямо и через знакомых, объявлял голодовки. Его подвергали принудительному кормлению. Все это крайне отрицательно сказалось на здоровье.

После девяти лет изгнания Горбачев разрешает Сахарову вернуться в Москву. Казалось бы, академик должен теперь поддерживать Горбачева. Однако их отношения складываются не просто. Везде — на митингах, где он не боится появляться, в интервью, а затем и на съезде народных депутатов, Сахаров говорит о недостаточности реформ, о необходимости более быстрых и решительных преобразований. Он жестко и по существу критикует власть.

Чтобы лучше понять всю глубину конфликта между Сахаровым и Горбачевым, напомним, что он говорил о необходимости перестройки за десять лет до ее начала и примерно теми же словами, которые позже использует Михаил Горбачев:

"Нужны реформы, а не революции. Нужно гибкое, плюралистическое и терпимое общество, воплощающее в себе дух поиска, обсуждения и свободного, недогматического использования достижений всех социальных систем. Что это — разрядка? конвергенция? — дело не в словах, а в нашей решимости создать лучшее, более доброе общество, лучший мировой порядок". [4]

Чувствуя путь, по которому должна была идти Россия, он интуитивно четко понимал ошибки Горбачева. Он видел, что использовать коммунистическую партию как движущую силу реформ бесполезно, потому что именно она в наименьшей степени заинтересована в глубоких реформах. Конечно, Сахаров спешил. Эпоха, ради которой он жил, и так уже задержалась на несколько десятилетий, а успеть предстояло еще так много! Возможно, он чувствовал, что ему осталось не так много времени, хотел использовать это время с максимально большей отдачей. Но он видел, перед каким решающим выбором стоит государство, какая возможность была дана Советскому Союзу при Горбачеве, и как обидно было бы не использовать такой шанс!

Мне кажется, что Сахаров должен был вместе с Горбачевым возглавить Советский Союз на пути реформ. Им обоим предстояло найти силу, способную заменить КПСС и продолжать реформы. Выбери Горбачев другой путь, найди он общий язык со своей оппозицией, осознай он необходимость дальнейших, более решительных реформ — кто знает, как сложилась бы жизнь России?

Вместо этого Горбачев, а главное — стоявшее за ним государство, отказалось от глубоких реформ и вновь отвергло Сахарова с его идеями. Конфликт Горбачева и Сахарова на первом съезде народных депутатов становится знаковым. «Агрессивно-послушное большинство» топает ногами и кричит во время выступлений академика. Можно почти физически ощутить ненависть, волнами исходящую из зала. Можно угадать и источник этой ненависти — уицраора, годами конфликтовавшего с академиком, но все-таки надеявшегося, что с ним удастся найти общий язык. Теперь государственный демон был окончательно Сахаровым разочарован. Казалось, еще немного, и депутаты от КПСС физически стащат академика с трибуны и разорвут в клочья…

Так возможность реформирования Советского Союза была утеряна. Государство заняло жестко-консервативную позицию.

Сахаров вместе с Ельциным становится в оппозицию к Горбачеву и возглавляет межрегиональную депутатскую группу. Будучи уже пожилым человеком, он ведет активную политическую жизнь, помогает многим людям, которые обращаются к нему за помощью. Но силы подорваны, надежды на мягкое реформирование Советского Союза почти не осталось. Утомленный жестокой и долгой борьбой с уицраором, Андрей Дмитриевич уже не подходил на роль политического лидера.

Сахаров ушел от нас осенью 1989, в дни второго съезда народных депутатов. Ему не было еще семидесяти лет. Не исключаю, что Андрей Дмитриевич тогда предчувствовал крах горбачевской перестройки. Так он и ушел — не сказав всего, что мог сказать, не дождавшись эпохи, ради которой жил.

В памяти многих он остался лишь как изобретатель водородной бомбы. Его мечта — использовать термоядерную реакцию на службе человечества — для производства электроэнергии, так и осталась не осуществленной до сих пор. У Сахарова уже были наработки, сделанные в этом направлении, и кто знает, если бы в то время на них тратились такие же усилия, как на бомбы, мы, наверное, имели бы сегодня электростанции, куда более мощные и безопасные, чем АЭС.

Личность Сахарова была столь яркой, выступления столь острыми и точными, что он приковывал внимание людей, несмотря на неважную дикцию. В 14 лет я посветил ему стихотворение, которое начиналось словами «Живая твоя звезда пронзала холодную гладь».

Хочется закончить эту главу словами самого Андрея Дмитриевича, которыми заканчивалась его Нобелевская лекция:

Тысячелетия назад человеческие племена проходили суровый отбор на выживаемость; и в этой борьбе было важно не только умение владеть дубинкой, но и способность к разуму, к сохранению традиций, способность к альтруистической взаимопомощи членов племени. Сегодня все человечество в целом держит подобный же экзамен. В бесконечном пространстве должны существовать многие цивилизации, в том числе более разумные, более "удачные", чем наша. Я защищаю также космологическую гипотезу, согласно которой космологическое развитие Вселенной повторяется в основных своих чертах бесконечное число раз. При этом другие цивилизации, в том числе более "удачные", должны существовать бесконечное число раз на "предыдущих" и "последующих" к нашему миру листах книги Вселенной. Но все это не должно умалить нашего священного стремления именно в этом мире, где мы, как вспышка во мраке, возникли на одно мгновение из черного небытия бессознательного существования материи, осуществить требования Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели.

Закаленные в огне

Эта статья не претендует на полное отражение всех миссий, которые пришлись на те мрачные годы в истории России. Были миссии, о которых мы теперь ничего не узнаем, поскольку их оборвали в самом начале пути. Были миссии, значительно искаженные, для анализа которых потребовались бы длительные отступления, большое знание специфической информации.

Многие светлые люди, жившие в те годы, не выдерживали неравной схватки. Иные из них уезжали из Союза и продолжали заниматься творчеством за его пределами. Других высылали насильственно. Поговорить об их путях, попытаться разобраться в связанных с этим коллизиях еще только предстоит.

Здесь же мне хотелось рассказать о тех, кто перенес все трудности этих тяжелых лет, и не только не сломался, но закалился и вырос в этой борьбе, в этом огне. Я не могу не упомянуть имя конструктора, давно уже ставшее всемирно известным. Этим именем назван один из крупных кратеров на Луне. И хотя я собираюсь говорить об одном человеке, мне хотелось бы посвятить эту главу всем изобретателям и конструкторам, творившим на благо людей, несмотря на гнет государства, жесткий идеологический пресс и глухое равнодушие общества.

Сергей Королев

С.П. КоролевКак и Сахаров, он не был вестником в строгом смысле слова, поскольку не писал стихов или романов, не выступал на митингах. Речь могла бы идти о гениальности ученого, конструктора. Но я сказал бы иначе — этот человек умел гениально мечтать и не менее гениально претворять свои мечты в жизнь.

Королев был старше тех, о ком уже шла речь в этой статье, включая и Андрея Дмитриевича Сахарова. Он родился в 1907 году. Лучшие его достижения, вершины его творчества пришлись не на эпоху застоя, а на хрущевскую оттепель. В этом смысле он был более счастлив, точнее сказать, более удачлив. Но и в его жизни хватало борьбы, постоянного противостояния с системой, конфликтов с руководством, отстаивания собственных идей и своих людей. Это противостояние отняло у него много сил, подорвало здоровье, иссушило чувства, а возможно, и укоротило жизнь. Все свои выдающиеся конструкторские решения он принял, оставаясь наглухо засекреченным от всего мира.

Когда 4 октября 1957 года первый спутник взмыл над Землей, Герман Оберт — германский ученый, один из трех доживших до того дня отцов-теоретиков космонавтики (другие двое — русский К.Э.Циолковский и американец Роберт Годдард) написал Королеву письмо: «Вы воплотили в жизнь мечту, которая жила в нашем сознании многие годы... Человечество благодарно Вам».

Письмо это не дошло до адресата. Отказали Оберту и в его просьбе встретиться с создателем первого спутника, который, по мнению германского ученого (в то время он вместе с Вернером фон Брауном жил и работал в США), был удостоен Нобелевской премии [5]. На самом деле никакой премии не было и не могло быть. Хрущев тщательно держал в секрете имя одного из своих главных изобретателей.

Его имя не было известно никому, кроме близких и коллег по работе, до самого дня его смерти. Как пишет А. Харьковский [5], Королев чем-то напоминал невидимку, уэллсовского Гриффина, чье тело стало видимым только после насильственной смерти.

И вот так, оставаясь невидимкой, он принял решающее участие в рождении легенды, одной из немногих легенд советского времени, которая была почти не искажена идеологией и догмами социализма. И эта легенда окрылила дух тысяч и миллионов юных людей, в ту эпоху, когда очень немногое по-настоящему окрыляло дух.

Небо влекло Королева с юности. В 17 лет он сконструировал свой первый планер. Позже, обучаясь в Бауманском училище, куда перевелся из киевского политехнического института, он занимался изобретением и испытанием новых самолетов.

С 1927 Королев четыре года подряд участвовал во Всесоюзных планерных состязаниях в Коктебеле, в 1929 представил там свой первый планер-паритель СК-1 «Коктебель», на котором сам же показал наибольшую продолжительность полета — 4 час. 19 мин. В 1929 году состоялась его знаменитая встреча с Циолковским. Королев хотел спросить у него об увеличении дальности полетов планеров. Но Циолковский предложил ему заниматься проблемой космического полета. В 1931 году вместе с Цандером Королев создает знаменитый ГИРД (группа изучения реактивного движения) , куда стекаются энтузиасты со всей страны. Уже через два года, 17 августа 1933 ими была запущена первая советская жидкостная ракета ГИРД-09, которая достигла высоты 400 м.

Тридцатые годы дались конструктору нелегко, обманчивые взлеты чередовались тяжелыми падениями. В 1933 он был назначен заместителем директора Реактивного института, а уже через полгода отстранен от должности. Умер его друг и близкий единомышленник Цандер. Ракетная программа не раз висела на волоске, чтобы поддержать ее, приходилось обращаться к военным. Одним из тех, кто поддерживал в те годы Королева, был маршал Тухачевский…

Королев был арестован в 1938-м, вскоре после создания нового ракетоплана. Одной из главных причин ареста Королева считается покровительство опального маршала. Но было и другое. Вскоре после ареста своего товарища Глушко (который впоследствии станет академиком СССР и одним из выдающихся конструкторов) Королев публично заявил, что не может поверить, будто Глушко враг народа. Через несколько дней после этого он сам был арестован. Сомневаться в компетентности органов тогда не полагалось.

После почти двухлетнего пребывания в одиночной камере Королева отправили на Колыму. Казалось, что удача изменила академику безвозвратно…

Тяжело больной, Королев делился тяжкими раздумьями со своим другом инженером. И тот, словно предвидя судьбу конструктора, отвечал ему: «Расстреляют всех, но не тебя — тебя выпустят и обвешают орденами. Потому что ты, ракетчик, им нужен. И потом — ты ведь ходишь под Богом».

Это пророчество сбылось. Вскоре после него пришло известие о том, что Королева переводят. За него заступился знаменитый авиаконструктор Туполев.

Королев рассказывал жене, что когда на Колыму пришел вызов — отправить его на "Большую землю", он поспешил на пристань. Однако к тому времени последний пароход ушел. Вскоре корабль тот затонул, и СП целый год ждал, когда начнется навигация. Так светлые силы оберегали его жизнь.

Впрочем, на этом его трудности не закончились. В годы войны он работал в КБ закрытого типа в Казани. Это тюремное КБ называли «шарашкой», и условия содержание в нем были лишь немногим мягче, чем в тюрьме. Но и в таких условиях творческие способности изобретателя не иссякли. За изобретение авиационной ракетной установки, которая позволяла кратковременно увеличивать скорость самолетов, Королев был награжден орденом «Знак почета» и освобожден от отбывания наказания.

В следующие годы судьба Сергея Королева складывалась как судьба талантливого и успешного военного изобретателя. Но она осталась бы только такой, если бы Сергей Павлович не проявлял инициатив и боялся говорить руководству о своих идеях. Но делать этого он не боялся, потому что еще с 30-х мечтал о выходе человека в космос.

В 1946 году в Берлине маршал Жигарев говорил известному ракетчику полковнику Г.А. Токатому-Токаеву о захваченных немецких ракетах ФАУ-2: «Эти ракеты хороши, чтобы напугать англичан, но в случае войны с Америкой от них не будет проку. Нам нужны надежные дальнобойные ракеты, способные поразить цели за океаном». Присутствовавший при разговоре Королев заметил, что для проверки надежности и других данных ракет следовало бы запустить на орбиту Земли с их помощью спутник, но его оборвал генерал Куцевалов, командующий ВВС в Германии: «Сейчас не время каких-то спутников — нам снова предстоит воевать».

Заметим, как этот эпизод повторяет похожий, произошедший почти в те же самые годы с молодым академиком Сахаровым. И тот, и другой хотели направить свой талант на благо человечество. Сахаров мечтал осуществить управляемую термоядерную реакцию, которую можно было бы использовать в электростанциях. (ему это удалось лишь частично, до нашего времени существуют только экспериментальные установки, но нет промышленных). Королев мечтал отправить человека в космос.

Но государство словно говорило им — делайте свое дело и не суйте свой нос в дела мои. Поэтому с 1947 года по 1956 Королев занимался созданием исключительно баллистических ракет. Под его руководством удалось воссоздать немецкие ФАУ, а затем создать отечественные образцы, значительно превосходящие их по дальности полета и точности попадания в цель. За 9 лет дальность полетов была увеличена с 300 км до 8 тысяч км.

Но, как ни странно, именно это и позволило говорить о возможных полетах в космос. Выполняя задачу, поставленную правительством, Королев одновременно и приближал начало космической эпохи — баллистические ракеты были пригодны как носители для запуска спутника. И первый спутник, и первый космонавт были отправлены в космос с помощью знаменитой Р-7, созданной в начале для военных целей (и так ни разу для этих целей и не использованной).

В 1954 году Королев подал записку Устинову о возможном применении этих ракет для запуска спутника и дальнейших космических полетов. В течение двух лет записка оставалась без ответа. В 1956 году Королев обратился с тем же предложением непосредственно к Н.С. Хрущеву и получил согласие при условии, что эти работы не повлияют на создание новых баллистических ракет.

Так особая звезда Королева, его удача, сделала выполнение главной миссии возможным.Уже через год после беседы с Хрущевым был запущен знаменитый спутник. Позже Королев вспоминал об этом событии так:

Он был мал, этот самый первый искусственный спутник нашей старой планеты, но его звонкие позывные разнеслись по всем материкам и среди всех народов как воплощение дерзновенной мечты человечества.

Это не было преувеличением, связанным с любовью автора к своему творению. Тогда, 4 октября 1957, как и потом, через три с половиной года, — 12 апреля 1961 года, все газеты мира вышли почти с одинаковыми заголовками. В эти два дня люди разных стран чувствовали особое воодушевление. И спутник, и имя Юрия Гагарина были на устах в Индии и Европе, в Африке и в Америке. Человечество ощутило себя единым целым, на миг исчезли границы и рубежи, и люди почувствовали, что Земля — их общий маленький дом, за пределы которого они впервые вышли. Это имело особое значение в эпоху жесткого противостояния двух враждебных политических систем.

Королев не собирался останавливаться на достигнутом. Только теперь ему не нужно было долго убеждать руководство в полезности космических проектов. Отношение ЦК к космической программе стремительно изменилось. Видя эффект, произведенный запуском спутника во всем мире, партийное руководство не только отнесло космическую программу к числу наиболее приоритетных, но и стало требовать от Королева немедленного покорения новых рубежей.

И эти рубежи были покорены в течение нескольких лет. Напомним коротко только самые главные из них:

1959 — станция Луна-3 — фотографирование обратной стороны Луны

12 апреля 1961 года — Юрий Гагарин.

14 по 16 июня 1963 г — полет Быковского и Терешковой на двух различных кораблях в одно время

13 октября 1964 г — экипаж из трех человек на корабле «Восход».

18 марта 1965 г. — выход Леонова в открытый космос.

Одновременно активно разрабатывалась лунная программа. Запускались станции для фотосъемки Луны и мягкой посадки на Луну. Уже тогда, при Королеве начались работы по созданию Лунохода, был в разработке проект пилотируемого полета к Луне. Запускались первые космические корабли к Венере и Марсу.

Сергей Королёв и Юрий ГагаринНо тот ритм, в котором работал конструктор, не мог продолжаться долго. Руководство постоянно требовало от него сроков, шла безумная гонка с американцами за освоение космоса. Приходилось отправлять в космос людей на неопробованных кораблях. Экипаж из трех человек, например, летел в октябре 1964 года на двухместном корабле, с которого сняли кресла для катапультирования (экипаж не мог катапультироваться в случае аварии) и одели космонавтов в спортивные костюмы вместо скафандров. Зачем это было нужно? Только чтобы в очередной раз опередить американцев, которые уже отправили к этому времени двухместный корабль[7].

Королев, как честный и искренний человек, очень тяжело переживал подобные ситуации. Ему было не нужно освоение космоса ценой жизней людей. Конечно, в такой опасной профессии неминуемая доля риска оставалась и остается всегда, но генеральный конструктор всегда стремился свести этот риск к минимуму. Переживания сказывались на его здоровье. У него начались серьезные проблемы с сердцем.

В 1966 году во время неудачно проведенной операции на сердце Королев умер на операционном столе… Говорили о роковой ошибке в определении диагноза, о нелепой случайности, но уместно ли это здесь? Был ли случайным его уход как раз тогда, когда прервалась хрущевская оттепель, когда на многие годы изменился путь России?

Если мы зададимся вопросом, о котором я говорил в прошлой главе — как повлияло на судьбу Королева то, что оттепель не сменилась весной и Роза мира не пришла в 60-е годы, то и здесь вряд ли удастся получить простой ответ. Нам, скорее всего, придется вспомнить о том, что Королев сделать не успел. А не успел он многое — еще при жизни Королева шла речь о пилотируемых полетах к Луне, создании лунной базы, полетах людей к Марсу, Венере. Были намечены новые типы космических кораблей, более удобные, технически более совершенные. Нетрудно подумать и о том, что космическая отрасль могла развиваться совсем по-другому, если бы вместо глухой давящей секретности была бы атмосфера открытости и доверия. А вместо жесткой конкуренции с Соединенными Штатами — международное сотрудничество в космосе, привлечение широких масс людей, популяризаторская работа с молодежью…

В течение нескольких лет после ухода Королева из жизни развитие космонавтики продолжается в основном за счет реализации разработанных им проектов. Теперь в их реализации участвуют многие талантливые ученики Сергея Павловича. Так, еще Королевым был разработан проект орбитальной станции, предназначенной для длительного проживания космонавтов на орбите, но первые запуски состоялись только в 1971 году.

К середине 70-х развитие космической отрасли затормаживается, а то и приостанавливается на десятилетия. Полеты становятся похожими один на другой, развитие космонавтики становится больше количественным, чем качественным. Кроме того, с уходом Королева стали чаще происходить аварийные ситуации, много раз гибли космонавты. Аварийные ситуации возникали и при нем, но полеты за редким исключением обходились без жертв. Словно некое благословение покинуло космическую отрасль.

Среди причин сворачивания космических программ, намеченных в 60-е годы, говорилось и о том, что эти программы не окупают себя, являются невыгодными. И сегодня многие задаются вопросом — а надо ли лететь на Марс, надо ли возвращаться на Луну. Будет ли окупать себя постоянно действующая лунная база.

Сергей Королёв приветствует Юрия ГагаринаХочется напомнить, что ни первый спутник, ни полет Гагарина не были коммерческими проектами. Ни о какой прибыли и речи быть не могло, о ней никто даже не ставил вопроса. Но тем не менее эти события повлияли на человечество совершенно особым образом. Перед необозримостью космоса стало с остротой ясно, как много объединяет людей разных стран и религий, и как мало их разъединяет на самом деле. Ощущение открытия чего-то огромного, дух творческого поиска не могут быть измерены деньгами. Нельзя свести все к прагматическому расчету — окупится или нет. Тем более что сегодня, как и прежде, на разработку и производство оружия тратятся средства в сотни раз большие, чем они нужны для полета на Марс.

Человек, который мог сделать гораздо больше, едва успел сделать лишь самое главное дело своей жизни, да и то не до конца. Слава пришла к нему после смерти, и эта слава лишь росла с каждым годом. Его яркий образ был запечатлен в фильме "Укрощение огня", где прообразом Башкирцева, героя картины, был, конечно же, Королев. В фильме, конечно, ничего не говорилось об аресте и пребывании в ГУЛАГе, о том, что Королев десять лет после освобождения дожидался реабилитации и получил ее лишь в 1957 году, за несколько месяцев до своего триумфа.

Сейчас, когда цензура давно не довлеет над обществом, космонавты, летавшие в те годы, вспоминают главного конструктора с исключительной теплотой.

Можно лишь помечтать о том, как где-то в других слоях Королев, сам всегда мечтавший о космосе, смог побывать на других планетах, а может, и на других звездах. Он был одним из людей, рождавших вдохновение. Для меня не подлежит сомнению, что сейчас Сергей Павлович находится в Небесной России и посылает новые идеи сегодняшним конструкторам космических кораблей здесь, на Земле.


2002 — 2004

Источники:

1. Александр Мень отвечает на вопросы

2. Письмо Высоцкого в ЦК КПСС. Цитируется по сайту http://www.kulichki.com//vv

3. А. Сахаров. Автобиография.

4. А. Сахаров. Нобелевская лекция "Мир. Прогресс. Права человека"

5. Александр ХАРЬКОВСКИЙ. Сергей Королев — сквозь тернии к звездам. "Вестник"№5(264), 27 февраля 2001 :

6. Официальная биография С.П. Королева


Ресурсы:

1. Официальный сайт, посвященный Александру Меню http://www.amen.org.ru/

2. Фонд имени Александра Меня http://www.alexandrmen.ru/

3. Cтраница Александра Меня на сайте «ВЕХИ», посвященном русской религиозной философии http://www.vehi.net/men/index.html

4. Cайт, посвященный Владимиру Высоцкому http://www.kulichki.com/vv/

5. Cайт, посвященный освоению космоса http://www.cosmoworld.ru/




[1] Творчеству Николая Лосского, многочисленные параллели между работами которого и «Розой мира» отмечены многими (в частности Дмитрием Ахтырским в его диссертации), будет посвящена отдельная работа.

[2] «Роза мира», книга третья, глава вторая «Затомисы».

[3] См. также биографию о. Александра, размещенную на нашем сайте в разделе «Библиотека».

[4] Первую книгу Владимира Соловьева Александр обнаружил в возрасте примерно пятнадцати лет однажды на барахолке, среди гвоздей, старой обуви и замков. Напомним, что Соловьев тогда в СССР не издавался и находился под строгим запретом.

[5] См. очерк «К метаистории перестройки»

[6] «Роза мира», книга десятая — «Миссии и судьбы»

[7] В 1964 году полет прошел благополучно, но позже в точно такой же ситуации в 1971 году, уже после ухода Королева, погибли трое космонавтов — Добровольский, Волков, Пацаев


[ Библиотека сайта «Роза Мира» ] © 2005