Главная / Библиотека / Даниил Андреев

НОВЕЙШИЙ ПЛУТАРХ
воображаемых знаменитых деятелей
всех стран и времён.
Иллюстрированный биографический словарь

Содержание



 
Агафонов — agafon.gif

АГАФОНОВ
Фёдор Антонович

1878—1915
Знаменитый художник-баталист


Знаменитый баталист Фёдор Антонович Агафонов родился в Вологде в семье чиновника. По окончании шести классов гимназии, наперекор воле отца, желавшего воспитать в сыне юриста, А. уехал в Петербург. Юноша ясно сознавал своё призвание: он отлично выдержал испытание в Училище общества поощрения художеств, а через три года поступил в Академию художеств, которую и окончил по классу батальной живописи в 1900 г., получив золотую медаль за программную работу «Засадный полк воеводы Боброка вступает в битву на Куликовом поле». Полотно это, заставляющее вспомнить величавые строки русских былин, представляет собою огромную композицию, отличающуюся необычайной экспрессией фигур и скрупулёзнейшею историческою точностью всех деталей (см. Приложение № 1).

Блестящий и заслуженный успех А. привел к получению им заказа от военного министерства на большую картину — «Атака кавалергардов при Аустерлице». Этот выдающийся эпизод родной истории, подвиг, вызвавший восхищенье Наполеона и воспетый автором «Войны и мира», дал повод А. ещё раз доказать своё уменье глубоко проникать в характер изображаемой им эпохи. Через два года напряжённой работы А. закончил этот свой шедевр (см. Приложение № 2).

В 1903 г. «Атака кавалергардов» была выставлена в Париже, где А. получил премию Мейсонье, а с нею и европейское признанье. Не приходится удивляться, что в том же году маститый артист по заказу французского правительства принялся за новое полотно — «Атака французских кирасир при Гравелоте», потребовавшее два года напряжённой работы. Художник, овладевая этой новой для него темой военной истории, казалось бы, чуждой ему страны, органически сроднился с атмосферой героической, но несчастной кампании 1870 — 1871 гг., воспетой А. Доде и Э. Золя, и нашёл образы, воплощающие галльскую доблесть и неустрашимость, вызывавшую, как было в данном случае, восторг и уваженье врагов (см. Приложение № 3).

В 1912 г. А. закончил две картины — «Атака лейб-казаков при Бородине» и «Атака бранденбургских гусар при Лейпциге». (Последнее полотно — по заказу Военно-исторического музея в Берлине). Если в первом случае А. со свойственным ему живописным блеском, мастерством и воодушевлением повествует о беспримерной лихости наших воинов в сражении, воспетом Лермонтовым, то во втором — он как бы перевоплощается, становится одним из мстителей за позор Иены и Ауэрштедта, превращается в одного из храбрецов, прославленных Кернером и Уландом (см. Приложение № 4).

В 1914 г. А. демонстрирует новые выдающиеся произведения: «Атака александрийских гусаров под Фридландом» и «Атака тяжёлой конницы Александра Македонского при Гранике». В то время как первое полотно воскрешает красочную оргию кавалерийского боя, одного из тех «пиров славы», которые любил воспевать Д. Давыдов, второе — как бы волшебством переносит нас в далекие дни легендарных побед юного полководца, некогда воспетого Курцием Руфом.

Преждевременная смерть помешала художнику закончить картину — «Атака конной гвардией германской батареи под Гунбиненом».

А. недолго прожил после удара, парализовавшего его правую сторону и тем самым правую руку. Он умер от переутомления, вызванного слишком напряжённой, разнообразной художественной деятельностью.

ПРИЛОЖЕНИЕ к биографии Ф. А. Агафонова

№ 1. «Засадный полк воеводы Боброка вступает в битву на Куликовом поле»
№ 1. «Засадный полк воеводы Боброка
вступает в битву на Куликовом поле»
№ 2. «Атака кавалергардов при Аустерлице»
№ 2. «Атака кавалергардов
при Аустерлице»
№ 3. «Атака французских кирасир при Гравелоте»
№ 3. «Атака французских кирасир
при Гравелоте»
№ 4. «Атака Бранденбургских гусар при Лейпциге»
№ 4. «Атака Бранденбургских гусар
при Лейпциге»




 
Альта-Торре — altatorre.gif

АЛЬТА-ТОРРЕ
Алонзо-Лаура-Мигуэль,
герцог, маркиз дель-ТОРРЕ-МЕЛЬЯДА,
граф де СЕТТИНА-И-ВИЛЬН

1493 — 1576
Испанский государственный деятель


Судьба имени герцога Альта-Торре в исторической науке весьма своеобразна: только за последнее десятилетие были обнаружены источники, сообщившие нам полные сведения об этом государственном деятеле, позволяющие достойно оценить его.

Воспитанный в строго католическом духе выдающимся испанским богословом и крупным деятелем инквизиции Толедским Епископом Игнацием, который был известен как проповедник под именем «Простодушный» («El Naivo»), а как член Священного Трибунала — под прозвищем «Мучитель» («El Martirore»), А. Т., по-видимому, с ранней юности перенял от своего учителя склад характера, определяемый в современной психологии термином «раздвоение личности».

Друг и дальний родственник короля Филиппа II, А. Т. с детства и до старости жил жизнью придворного. Благодаря знатному происхождению он быстро и легко поднимался по ступеням дворцовой иерархии, достигнув высокой должности главного церемониймейстера. По-видимому, именно этими узкими границами службы герцога А. Т. объясняется то обстоятельство, что источники так мало сообщают о нём. Положение резко меняется того момента, когда в 1567 г. А. Т. отправляется в Нидерланды, в качестве «брата и друга» герцога Альба, т. е. без определенных официальных обязанностей, но фактически являясь, как теперь выяснилось, его ближайшим помощником и советчиком, alter ego короля. Обнаруженный недавно «Архив Нидерландской Короны» даёт целый ряд драгоценных подробностей деятельности А. Т. в Нидерландах. Оказывается, под его непосредственным наблюдением осуществлялись испанские репрессалии в Антверпене, Брюгге, Генте, Лейдене, Льеже и других городах и селениях, унесшие десятки тысяч жизней в результате сожжений на кострах, обезглавливаний, повешений и других мероприятий.

Но наряду с подобными данными мы встречаем многочисленные указания о трогательном внимании А. Т. ко всем местным католикам и его щедрой помощи потерпевшим от постоя войск, понёсшим убытки от беспорядков, испытывавшим неудобства от трудностей кредитования в условиях войны и т. п. Более того: в Архиве Казначейства нашлись документы, свидетельствующие о выдаче А. Т. из собственных средств специальных сумм как девушкам-бесприданницам, так и молодым людям из нуждающихся католических семей, желающим вступить в брак. Найдены расписки стариков, получавших безвозмездную ссуду, обеспечивающую их существование «до того часа, когда Всевышнему будет угодно призвать к себе своих бедных, но верных рабов». И этого мало: А. Т. сам лечил прокажённых и устраивал вблизи крупных соборов общежития для безногих нищих в целом ряде городов Нидерландов.

Опубликование всех этих новых данных привело к тому, что в новейшей исторической литературе обозначились резко противоречащие друг другу взгляды на деятельность А. Т.

Первая из этих точек зрения, связанная с католической клерикальной традицией, несомненно, переоценивает положительные моменты, считая А. Т. носителем религиозно-нравственного духа эпохи, наиболее полно воплотившим в себе добродетели милосердия и любви.

Сторонники второго взгляда определяют роль А. Т. как беспощадного реакционера, фанатически-последовательного проводника испанской экспансии, палача нидерландского народа. Наконец, в последнее время появилось и третье теченье, утверждавшее, что с точки зрения объективного понимания исторического процесса политика А. Т. в Нидерландах является будто бы недостаточно последовательной и тем самым более умеренной, чем того требовали обстоятельства: самый факт успешного сопротивления иноземному владычеству доказывает якобы слабость и неуместную либеральность А. Т.

Отметая крайности, мы считаем единственно правильным тот взгляд, что незаурядный государственный деятель оставался человеком своего времени, со всеми достоинствами в недостатками, свойственными той эпохе.



Примечания

(*) Alter ego — второе «я» (лат.).





 
Бэрд — bird.gif

БЭРД
Джон-Линкольн

1870 — 1930
Известный птицевод-практик,
создатель новой породы птиц — «г о л у п у г а е в»



Джон-Линкольн Бэрд родился на ферме Клир-Брук, неподалеку от города Нью-Коринф в штате Канзас. Семья Б. насчитывала несколько поколений канзасских фермеров. Б. получил скромное образование в начальной школе. Всю жизнь он хозяйствовал на своей ферме, не выезжая дальше Н.-Коринфа.

Рачительный хозяин, Б. особенно энергично начал развивать птицеводство, превратив свою ферму в крупный образцовый питомник. Обеспечив таким образом твёрдый материальный доход, Б. приступил к широкой оригинаторской деятельности, выведя ряд новых пород кур, индюшек и уток, что доставило ему известность как в фермерских кругах, так и среди специалистов по птицеводству. Приобретя значительный опыт в этом деле, Б. поставил перед собой смелую цель создать совершенно новую породу птиц. Он стремился соединить быстроту полёта, выносливость и высоко развитую способность к пространственной ориентировке почтового голубя с умом попугая и его способностями к речи. В течение почти двух десятков лет Б. неотступно трудился, стремясь получить этот межвидовой и даже межродовой гибрид. Эта цель превратилась для него прямо-таки в настоящую навязчивую идею, и он не мог успокоиться, пока, наконец, не добился долгочаемого и действительно поразительного результата. Когда В. выступил перед общественностью с сообщением о своих достижениях, он мог уже опираться на большой фактический материал: солидный птичник из нескольких поколений нового вида птиц — Б. назвал его «голупугай» (англ. Pigerot, нем. Taupagei, франц. — Colroquet) — доказывал, что речь идёт не о случайном исключительном явлении, но о подлинном овладении творческими силами природы. Джон и Полли — родоначальники нового вида живых существ на земле — стали любимцами их создателя.

Скорость полёта голупугая доходит до 250 км в час, превосходя вдвое скорость почтового голубя. Голупугай крайне вынослив и может лететь без отдыха до пяти часов. После получасового перерыва и приема пищи он может снова лететь ещё 4–5 часов, покрывая, таким образом, до 2500 км за день. Необходимую порцию корма он несет в полёте на себе в небольшом мешочке.

Голупугай очень устойчив в отношении метеорологических факторов. Природные качества птицы были усилены, когда заинтересовавшиеся опытами Б. крупнейшие учёные разных специальностей начали сотрудничать с ним. Так, химикам удалось разработать рецепт состава для пропитки перьев голупугая, предотвращающего возможность намокания, отяжеления и промерзания под влиянием дождя, снега, града. Поразительное увеличение скорости полёта голупугая, по сравнению с соответственными свойствами исходных родительских форм, связано с планомерно проведённым отбором экземпляров с наиболее объёмистой формой грудной кости, обеспечивающей вместе с тем наиболее выгодные условия для прикрепления, развития и наивысшей продуктивности летательной мускулатуры. Большое значение имела систематическая тренировка птиц под руководством наиболее выдающихся спортсменов, тренеров и теоретиков физической культуры. Обучение голупугаев летчиками, охотниками и офицерами-топографами резко повысило способность птиц ориентироваться в пространстве и развило в них быстроту реакции. Привлечение к делу лучших логопедов, профессоров декламации и пения из консерватории изумительно преобразило голос голупугаев и их речевые способности. Общеизвестная сиплость и картавость голоса попугаев уступили место благозвучному и мелодичному звучанию. Наиболее часто среди голупугаев встречается баритон у самцов и контральто или меццо-сопрано у самочек, но нередки и экземпляры, обладающие прекрасным басом, тенором, сопрано.

Консультации психологов и философов позволили значительно развить и умственные способности голупугаев. Возможно, однако, что именно влиянию этих специалистов следует приписать некоторую мечтательность и задумчивость, характеризующие наиболее солидно обученные экземпляры. Само собою разумеется, что для сохранения чистоты произношения птицы, по окончании курса обучения, содержались в изолированных друг от друга отделениях птичника — английском, французском, немецком, русском, испанском и т. д. Следует упомянуть об особо выдающихся по своим способностям экземплярах — «Stars», которые в совершенстве овладевали двумя и даже тремя языками. Как правило, все птицы обучались также насвистывать знаками Морзе все общепринятые формулы международного радиотелеграфного кода.

Основными условиями для наилучшего развития и использования способностей голупугаев являются систематический и любовный уход, обильное и разнообразное питание и обеспеченье возможности удовлетворения очень сильно выраженного у этих птиц «sexappeal».

Большую проблему представляла собой задача обезопасить полёт голупугая от нападения хищников. Конечно, уже сама скорость полёта новой породы птиц помогала делу. Дополнительное же обучение голупугаев пикировке, во время которой приводится в действие укрепленная на шее птицы сирена, и оснащение их автоматическим пугачом — ракетной пушечкой, — фактически совершенно устранило угрозу нападения не только ястребов, но даже орлов и кондоров.

Интерес общественности к голупугаям значительно оживился со времени организации их регулярной почтовой службы — «ГПС» (англ. «P. P. S»). Появилась настоящая мода на доставку голупугаями «говорящих любовных посланий», воспроизводящих, благодаря хорошей тренировке птиц, все модуляции и оттенки голосов авторов писем.

«Долой безличную мёртвую бумагу! Наслаждайтесь любимым голосом!» — гласили плакаты Акционерного об-ва «P. P. S. — Бэрд». Сравнительно частые недоразумения, вызванные тем, что голупугаи, вследствие большой и разнообразной нагрузки со стороны некоторых клиентов, путали имена, стали абсолютно невозможными после изобретения пилюль забвения «Лета»: приняв пилюлю, голупугаи полностью освобождал свой мозг от каких бы то ни было следов предыдущих посланий.

Имеются основания полагать, что голупугайная служба уже развилась за пределы, значительно превосходящие то, что является достоянием гласности.

Так, например, известно, что в целом ряде случаев доставка голупугаями личных посланий глав государств помогла разрядить напряжённую политическую обстановку, обеспечив переговорам полную тайну и необходимую при обсуждении сложных и спорных вопросов точность формулировок. Это послужило для журнальных обозревателей и радиокомментаторов поводом присвоить голупугаям остроумные прозвища «тайных советников» и «серых кардиналов». С другой стороны, намечаются широкие перспективы применения голупугаев в военном деле. При всей естественной ограниченности сведений о деятельности военных ведомств в этом направлении, по-видимому, можно не сомневаться в целесообразности использования этих птиц для проведения фотосъемок неприятельских позиций, для целей военной пропаганды, для дезорганизации войск противника во время боя, путем передачи голупугаями противоречивых команд, воспроизводящих голоса высших офицеров противника, для расстройства вражеского тыла при помощи усиленных летной радиоаппаратурой агитационных сообщений, передаваемых птицами над неприятельскими городами, для доставки и сбрасывания микробомб и т. д. и т. п.

Счастливый успехом дела своей жизни, Б. скончался и был похоронен в имении-питомнике Клир-Брук. Через два года после его смерти мраморный памятник создателя голупугаев был украшен урнами с останками Джона и Полли.



Примечания

(*)И сирена и пушечка приводятся в действие посредством ниток, привязанных к правой и левой лапкам птиц.





 
Вараксин — varaksin.gif

ВАРАКСИН
Никита Никитич
(Ростислав ПОЛЫНСКИЙ)

1867 — 1916
Известный поэт-символист


Никита Никитич Вараксин родился в Костроме в купеческой семье. Окончив гимназию, он в 1896 г. поступил в Казанский университет, но курса не окончил.

В 1898 г. В. уехал из Казани с артисткой оперетты г-жою А. в Астрахань. Вместе с труппой оперетты В. побывал в Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, в Одессе, Севастополе, Ялте.

Двухлетнее путешествие явилось плодотворной образовательной школой для будущего поэта, впоследствии называвшего этот период «годами странствий», в противоположность предшествовавшему — «годам учения». Действительно, В. как бы шёл в этом отношении по стопам Вильг. Мейстера.

Вернувшись в родную Кострому после смерти отца, В. начинает литературную деятельность.

Порядочный доход от мануфактурной торговли и отцовское состоянье позволяли ему жить, пользуясь всеми удобствами, в обширном собственном доме, с хорошей библиотекой, постоянно пополнявшейся всеми новинками из обеих столиц. Гостеприимный хозяин, В. устраивал у себя любительские спектакли, литературные чтения, концерты и маскарады, отличавшиеся непринуждённой весёлостью и артистичностью. Особый успех имел бал-маскарад под названием «Оргия дикарей», разделивший костромскую интеллигенцию на партию либералов, приветствовавшую это начинание, и партию консерваторов, осуждавшую подобные затеи. Все гости являлись костюмированными, изображая представителей разнообразных диких племён. Сам хозяин принимал гостей одетым в костюм тунгусского шамана из чудесных оленьих шкур, а провожал — в скромном профессиональном наряде туземца-водолаза с островов Фиджи.

Подобные культурные развлечения не мешали, разумеется, творческой деятельности В. В 1901 г. он выпускает на собственные средства книгу стихов — «Страстные зовы», посвящённую артистке гастролировавшей в Костроме труппы оперетты г-же В.

Уже эта первая книга была тепло встречена и столичной и провинциальной критикой.

В основе творчества В. в этот период можно ясно различить две линии. С одной стороны, В. продолжает классическую традицию прославления природы и любви, лирическую традицию Фета.

Ярким выражением этой линии являются, например, стихи «Проводы»:

Ложится снег. Его ковром пушистым
Покрыты улицы, дома, сады, крыльцо,
И мехом золотистым и душистым
Ты закрываешь плечи и лицо.
Мороз тебе не страшен, но страшна
В такую ночь спокойствием луна.

С другой стороны, поэт близко подходит к тем настроениям, которые развивали ранние символисты, в особенности К. Бальмонт.

Мы встречаем у В. ярко выраженный индивидуализм, поклонение любви как всеобъемлющему жизнеутверждающему началу, воспевание эроса в стихах, напоминающих оргиастические культы древности.

Понятно, как ново, заманчиво и вызывающе звучали такие стихи, например, как «Полдень»:

Полдень. Жарко. Бархатистый
Мох — нам мягкая постель.
За рекою серебристой
Заливается свирель.

Будто мехом золотистым,
Что овал плеча скрывал,
И пушистым и душистым, —
Я косой твоей играл.

Дай, сорву с тебя покровы,
Обнажу тебя до дна:
Нимфы, фавны вечно новы
И в любви всегда весна.

Поцелуи крепче вдвое!
Взор угас от страстных мук...
Только крик «Эван! Эвоэ!» —
Повторяет всё вокруг...

Прибавим ещё, что В. превосходно читал свои вещи. Неудивительно поэтому, что фразы: «Приходите сегодня к нам — обещал читать Полынский», или: «У нас обещал сегодня читать свои стихи огненный Ростислав» (В. был блондин, с несколько рыжеватым оттенком), — служили обычной, но неотразимой приманкой для интеллигенции Костромы, часто предпочитавшей творчество В. стихам представителей столичного Парнаса. На огромную популярность нашего поэта указывает и то обстоятельство, отмеченное статьёй «Поэты родной реки» в газете «Нижегородский листок», что ещё в 1901 г. его стихи распевались в виде частушек во многих приволжских городах, а в Самаре исполнялись частями гарнизона в качестве солдатских песен (на мотив — «Соловей, соловей, залётная пташка» и др.). При этом любопытно отметить, что текст стихов значительно перерабатывался анонимными редакторами, упрощаясь, но в то же время приобретая новую выразительность.

Так, например, стихотворение «Свиданье» выглядело у автора следующим образом:

Для восторгов тайной встречи
Ты пришла на страстный зов.
Обнажи скорее плечи
Из сверкающих мехов!

Редакция частушек существенно отличалась от оригинала:

Для любовной нашей встречи
Ты пришёл без лишних слов.
Затуши скорее свечи,
Задвигай скорей засов!

В 1906, 1907 и 1908 гг. В. проводит несколько месяцев в Петербурге и в Москве. Ряд его стихов печатается в «Весах» и «Золотом Руне». В том же 1908 г. поэт совершает путешествие в Италию. Он побывал в Риме, Флоренции, на Капри и на обратном пути в Россию — в Афинах и Константинополе. Творчество В. достигает в эти годы высшей точки расцвета. Он живет многогранной жизнью, обильной и внешними впечатлениями и внутренними переживаниями. Он любит и любим. Его окружают успех и признание. Он, так сказать, «пьёт из чаши бытия», со свойственной ему манерой, — жадными, глубокими глотками.

Весь этот мир новых ощущений раскрывается В. в сборнике стихов «Сверкающие миги», посвящённом спутнице поэта по заграничному путешествию, артистке оперетты, гастролировавшей в Костроме, г-же В. Книга «Сверкающие миги» получила одобрение в столичной прессе. Критика подчёркивала рост мастерства поэта, углубление его философских взглядов, возмужанье духа. Теперь поэт предстаёт перед нами не только выразителем стихийных сил, но певцом интеллектуальных раздумий, наследником и обладателем многих культур. Подчас его стихи теряют даже прежнюю легкость, обретают «державинскую тяжеловесность», наполняются сложными образами, метафорами, гиперболами. Только постепенно раскрывается их величавый смысл, их внутренняя музыкальность. Таково его известное стихотворение «Когда не звали», относительно смысла и значения которого в критике существуют самые различные толкования. Нам представляется бесспорным, однако, что именно здесь В. дал своё эстетическое credo: искусство обладает особыми закономерностями, его звезда течет собственным путём, или, проще говоря, судьба поэта, являющегося в мир в виде неизвестно откуда взявшегося, стремительно несущегося метеорита, обладает трансцендентальной сущностью, лишь отчасти выявляющейся в соединении его лучей с ограниченным пространством жизненной сферы. Таковы же и законы, управляющие любовью. Приводим эти строфы целиком:

Когда не звали — Капри, Кострома ли, —
Везде одно... И жизнь, как сон, бежит,
И сон, как жизнь, бежит метеорит,
Что Чацким в «Горе от ума» назвали,
Летит насквозь... А занавес шумит.

Пускай райка безумствует синклит,
В орхестре хор появится едва ли:
Звезда искусства всходит в свой зенит.
            Когда не звали.

Мохнатых звёзд созвездие горит,
Зовёт, манит из неизвестной дали...
Пусть мрамор плеч заветный мех хранит,
Чтоб красоты их люди не видали,
Звезда взойдёт! Приди ж в мой тёмный скит,
            Когда не звали!

Критики часто сопоставляли строки этого стихотворения с произведениями Вяч. Иванова и Вал. Брюсова. Нам эта близость представляется выражением однородного мировосприятия. Говорить здесь о влиянии было бы, по нашему мнению, неправомерно, а о подражании — просто нелепо: самобытность В. слишком очевидна.

Говоря о самобытности В., невольно вспоминаешь его многочисленные стихи, обращенные к родному городу. А многие ли поэты, достигнув славы, сохраняли эту трогательную привязанность к отеческому краю? Как лирично звучат, например, эти строки, написанные в столице:

И я узнал просторы площадей,
Гул людных улиц, острова, балеты,
Сверканье электрических огней
И сумрак светлых северных ночей,
За кружевом оград — теченье Леты...

Но сердце оставалось в Костроме;
Ему всегда звучали те же речи,
В гостях, театрах, на балах, во сне,
Что ты тогда нашептывала мне,
Когда, отбросив мех, я обнял плечи.

Глубокой и оригинальной самобытности В. посвящена специальная глава фундаментального труда профессора Беседкина «Вдохновение и одержимость», где талантливый исследователь на основании тщательного, хотя на наш взгляд и несколько спорного, формального анализа произведений поэта устанавливает (в свою очередь, несколько спорное) положение о «центральном образе поэзии В.», будто бы могущего быть охарактеризованным как «магия меха и плеча».

Вернувшись в Кострому в 1915 г., после очередного пребывания в столицах, поэт издает книгу «Предчувствия», посвящённую артистке оперетты г-же Я. Как бы предвосхищая приближающуюся болезнь, В. пишет мрачные строки о скоропреходящести жизни, о неизвестном будущем. Это ясно чувствуется в стихотворении «Проходит всё»:

Проходит всё! Несносная помеха —
Года и дряхлость! Скоро и закат...
В последний раз серебряного меха
Дай мне вдохнуть знакомый аромат!

А там — в ничто! Морозная дорога...
Путь в пустоту... Но память горяча...
Пускай опять знакомая тревога
Пронзит насквозь, едва коснусь плеча...
Не уходи! Повремени немного!..

Всё яснее проступают у нашего недавно ещё столь жизнерадостного поэта эсхатологические ноты; он всё чаще говорит о судьбах войны, о неизбежной гибели старой культуры. Наиболее ярко подобный строй мыслей выступает в стихотворении «Трудись и жди»:

Трудись и жди! Но скоро
Настанет страшный час:
И короля и вора
Настигнет некий глас.

Тогда никто не сможет
Укрыться, убежать...
И царственное ложе
И скромная кровать

Не скроют от расплаты —
Расплата горяча...
Твои целую латы
В то место у плеча,

Что мехом ты любила
Порою закрывать...
О, тихая могила,
Сестра, жена и мать!..

В конце 1915 г. В. заболел острым психозом: поэт отказывался от любой одежды, кроме меховой. Более того: он не мог видеть одетых людей. Даже вид носового платка приводил его в ярость. Помещённый в частную клинику, несмотря на заботливый уход, поэт не мог долго вынести неволи. Через полгода его страдания окончились.

Обозревая творчество В. — Ростислава Полынского — в целом, мы видим, что этот талантливый самородок смог, благодаря собственным энергии и дарованию, вырваться из тенёт провинциальной жизни в мир интеллектуальной силы, прочно заняв своё место в блестящем созвездии поэтов-символистов. Он является, так сказать, звездой второй величины. Но в этих пределах творчество В. остается незабываемым.





 
Гальбидий — galbidii.gif

ГАЛЬБИДИЙ
Энний Люций

ок. 20 — 79 г.
Римский философ стоического направления


Римский философ Гальбидий был близким другом Плиния Старшего. Г. считается предшественником Сенеки, в сочинениях которого несомненны прямые заимствования из Г.

Из творений Г. до нашего времени дошли: конец его письма к племяннику (около 20 строк, содержащих моральные увещевания и отказ от уплаты долгов молодого адресата письма) и начало двух приписываемых ему писем к Плинию Старшему.

Г. погиб вместе с последним во время извержения Везувия.





 
ГЁ НАН ДЖЁН — ge_nan_jen.gif

ГЁ НАН ДЖЁН,
мандарин

1767 — 1842
Видный политический и военный деятель Китая


В самом имени Гё Нан Джёна заключен глубокий философский смысл. Тому, кто не пожалел отдать долгие годы изучению многоплановой символики китайских иероглифов, достойной наградой будет высокое искусство — уменье постигать через лаконичные знаки имён судьбу их носителей и то положение, которое эти люди занимали при жизни. Стремясь облегчить европейскому читателю проникновение в эту пучину премудрости, мы счастливы поделиться с ним нашими скромными, чтобы не сказать ничтожными, познаниями и сообщить, что фамилия Гё означает «граница», а прозвище Нан Джён — «хранитель юга».

Г. Н. Д. родился в провинции Шаньдун в семье писца и первоначально носил имя Ту Coy, что значит «Головастик». Когда мальчику исполнилось семь лет, отец, на каждом шагу убеждавшийся в необыкновенных дарованиях сына, отправил его учиться в знаменитый буддийский монастырь Ван Ду. При этом, как бы проникнув внутренним взором в судьбу сына и провидя его будущую славу, он дал ему прозвище Нан Джён.

С примерным трудолюбием и усидчивостью Г.Н.Д. — сначала мальчик, потом юноша и, наконец, зрелый муж — изучал в монастыре науку иероглифов. Не меньше внимания уделял он проникновению в создания великих китайских мыслителей; благоговение перед философией бессмертного Конфуция с каждым годом всё более охватывало его сердце и разум.

Его доброта и углублённое понимание им этики конфуцианства прекрасно отразились в следующем трогательном эпизоде его биографии. Будучи отпускаем своими наставниками время от времени домой, чтобы проведать родителей, Г. Н. Д. не мог не испытывать грусти и сожаления при виде того, как неумолимые годы заставляют сгибаться всё ниже спину его отца и накладывают морщины на лицо матери. Он понимал, что его появление в родном доме раз в два года, сначала подростком, а затем и взрослым человеком, может напомнить его родителям об их собственном возрасте. И, чтобы создать для отца и матери иллюзию остановившегося времени и возвратившейся молодости, любящий сын стал являться к ним каждый раз не в обычной одежде, соответствующей его летам, а в детском платьице, не доходившем ему и до колен. Такова была доброта его сердца.

По окончании 54-летнего курса обучения почтенный кандидат был допущен к государственному экзамену. Этот экзамен превратился в настоящее торжество Г. Н. Д., ибо проявленное им знание всех иероглифов, относящихся до оружейного дела и военного искусства, поразило самых глубокомысленных ученых, составлявших экзаменационный совет. Неудивительно поэтому, что на 61-м году жизни Г. Н. Д. получил назначение на пост «Командующего телохранителями Драконолицего» . Занимая эту должность и пользуясь обширной императорской библиотекой, Г. Н. Д. продолжает свои ученые изыскания и в 1834 г. издает сводный труд «Дипломатия и война» («Бай-гау Та-чан»): это словарь всех иероглифов, обозначающих чужеземцев и чужеземное или же имеющих отношение к оружию и военным действиям. Естественно, что благодаря этому труду, достойному легендарных богатырей времен императора Яо, Г.Н.Д. становится общепризнанным авторитетом в вопросах дипломатии и военных наук. В 1837 г. он возводится в сан мандарина и, как прославленный знаток международных отношений и стратегии, назначается Командующим армией при Наместнике Императора в Гонконге. Вот когда судьба пожелала раскрыть сокровенный смысл его имени «Хранитель юга», ещё раз поучительно указывая всякому, имеющему разум, на великую связь между именем и жизнью человека.

Находясь на посту Командующего, Г. Н. Д. своими деяниями подтверждает мудрость правительственного назначения его на эту Должность: он издает книгу «Танец таинственных иероглифов» («Му-Дзи мей»). Философская идея, которую автор блестяще доказывает в этом труде, заключается в том, что для победы над врагами воины должны прежде всего уметь выражать своими телодвижениями иероглифы, символизирующие грозное оружие, разгром противника и торжество над ним. Мир полон соответствий. Жизнь течет миллионами параллельных русел, которые кажутся отделёнными друг от друга только непросвещённому взору. В действительности поток — един, и русло — одно. Всё связано, подобное вызывается подобным. Действие, совершаемое в уединённом доме, неизбежно отражается в явлениях, происходящих в открытом поле.

Символические телодвижения, имитирующие нанесение врагу сокрушительного удара, не могут не ощутиться этим врагом, хотя бы он и остался в неведении об их действительном источнике.

Учение Г. Н. Д., применяющее к задачам нашего времени вечные истины философии Тао, произвело огромное впечатление на всю мыслящую часть китайского общества. В 1839 г. Гонконгский Наместник пригласил философа-командующего на торжественный приём, устроенный им офицерам английских военных кораблей, стоящих на рейде. Главный смысл церемонии заключался в показе чужеземцам и возможным врагам больших маневров китайских войск. Философским же стержнем маневров являлся «танец воинственных иероглифов» в исполнении всех частей и соединений под руководством самого Командующего. По-видимому, зрелище пляшущего войска действительно устрашило англичан; во всяком случае, в продолжение целой недели после этого Гонконг наслаждался тем же спокойствием, как и долгие века перед тем. Довольный явными плодами церемонии, Наместник послал императору специальное донесение, и Гё Нан Джёну за его подвиг была пожалована земля в окрестностях Пекина размером в 17 му и подарены пять кусков красного шёлка. Правда, в день получения Командующим известия об этом знаке благоволения и высокой оценки его заслуг Гонконг был занят англичанами, но это не имеет принципиального значения. Более чем вероятно, что если бы не «танец воинственных иероглифов», это несчастье произошло бы ещё раньше.

В 1842 г. Г. Н. Д. участвовал в Нанкинских переговорах. Здесь, с целью добиться от англичан отказа от их чрезмерных требований, он не раз собственнолично исполнял новую магическую церемонию, разработанную им на основе указаний древнейших китайских источников: танец дипломатических иероглифов. Здесь во время танца и закончился его земной путь. Не приходится удивляться, что церемония, прерванная этим несчастьем, не смогла оказать желаемого действия на английских дипломатов.

Прямой причиной безвременного ухода из жизни этого разностороннего и энергичного деятеля послужили, очевидно, ветры в печени.

Похоронен был Г. Н. Д. в Нанкине с большим почётом и торжественностью. На его каменной гробнице высечено посмертное имя — «Ай-дзи мей-дзе», что значит «сын духа Танцев и богини Иероглифолюбия».




Примечания

(*) «Драконолицый» — сына неба, император.

(*) 17 му — т.е. немногим больше одного гектара.

(*) Ветры в печени — термин китайской медицины, видимо соответствующий европейскому понятию «камни желчного пузыря».



 
Генисаретский С.П. — genisaret.gif

Генисаретский
Сидор Пантелеимонович

1845 — 1912
Первый воздухоплаватель, посетивший Тибет


Сидор Пантелеимонович Генисаретский родился в Сибири, в с. Благовещенском Красноярского уезда, в семье дьякона. Окончив 4-классное училище, служил писарем Губернского Правления, затем помощником делопроизводителя, делопроизводителем, помощником столоначальника, а после учреждения Акцизного Ведомства перешёл на службу в это последнее в чине титулярного советника. Добрый семьянин, человек необычайной скромности, любивший преферанс и некоторые другие незатейливые развлечения в тесном кружке приятелей и питавший неослабевающий интерес к той отрасли отечественного производства, с которой была связана работа в Акцизном Ведомстве, Генисаретский не помышлял ни о лаврах смелого исследователя, ни о славе учёного. Его судьба являет собою поучительный пример и обнадеживающий образец того, как честность и скромность могут быть иной раз вознаграждены таким взлётом фортуны, о каком и мечтать не мог благодушный сын дьякона.

В 80-х годах на неярком фоне провинциального общества г. Красноярска заметно выделялась своеобразная фигура удачливого золотопромышленника Ф. К. Полуярова. Неукротимый темперамент и могучая творческая фантазия натолкнули этого настоящего русского самородка на оригинальное, весьма необычное для того времени увлечение воздухоплавательным спортом. На обширном пустыре вблизи своего великолепного дома, получившего вследствие хлебосольства своего хозяина прозвище «Ноева ковчега», Полуяров устроил нечто вроде примитивного лётного поля, с которого стартовал однажды на аэростате конструкции талантливого инженера-самоучки Алмазова. Полет завершился благополучным приземлением в полусотне верст от Красноярска. Эта удача вдохновила Полуярова на смелый замысел: внеся кое-какие изменения в конструкцию аэростата, совершить на нём полет через Алтайский хребет. Подготовительные работы были вскоре закончены, и в одно воскресное утро в июне 1888 г. должен был состояться старт.

Среди публики, привлечённой необычайным зрелищем и толпившейся вблизи воздушного шара, который слегка покачивался на своих стропах резвыми порывами северного ветра, находился и Г. По-видимому, безобидные удовольствия, которым отдал дань накануне вечером, в субботу, Сидор Пантелеймонович, слегка нарушили обычно свойственный ему трезвый подход к вещам; во всяком случае, в нарушение своего правила — никогда не выдаваться вперёд — он позволил себе протиснуться в первый ряд зрителей и здесь с неосмотрительной громогласностью произнес несколько скептических суждений о перспективах воздухоплавания. Эти замечания были услышаны Полуяровым, уже готовившимся подняться в гондолу аэростата. Разгневанный недоверием к науке, отважный экспериментатор в эту же секунду приподнял дерзкого скептика на воздух и толкнул его в гондолу с раздражённым восклицанием, повторять которое дословно мы считаем неуместным. Но на этот раз судьба не пожелала отнестись с обычною снисходительностью к нетерпеливым выходкам русского мецената: по невыясненным до сих пор причинам шар тотчас же рванулся вверх, последние стропы лопнули, и Г. внезапно очутился совершенно один несущимся в корзине аэростата неизвестно куда и зачем, со скоростью 10 сажен в секунду.

В изложении дальнейших событий мы принуждены руководствоваться единственным имеющимся у нас источником — воспоминаниями Г. «В стране далай-лам», опубликованными в газете «Вестник Красноярского края» в июле 1891 г. К сожалению, неподготовленность нашего соотечественника к подобному путешествию и необычайные обстоятельства самого отбытия его из Красноярска придают его свидетельству о первых сутках полета несколько туманный характер. Драматизм его положения усугублялся тем, что, будучи незнаком с устройством аэростата, он и не подумал принять меры к скорейшему приземлению. Кроме того, отмеченное нами выше недоверие его к научным и техническим новшествам способствовало его твёрдой уверенности в том, что шар будто бы не может продержаться в воздухе больше нескольких минут. Поэтому сначала, спрятавшись на дне гондолы и не решаясь приподнять голову над бортом её, Г. размышлял лишь о том, как и на чём будет он добираться обратно в город после того, как шар опустится. Но когда прошло около получаса, а шар поднялся выше облаков, Г. рискнул глянуть вниз и по сторонам. Внизу простиралась покрытая лесом волнообразная равнина, а навстречу, с юга, приближались какие-то горы. Поэтому нам не кажется странным, что прежняя мысль, тревожившая воздухоплавателя, сменилась новой: беспокойством о том, успеет ли он вернуться в Красноярск к 7 ч. утра в понедельник, т. е. к началу служебного дня в Акцизном Управлении. Однако весьма скоро сделалось ясно, что высокому чувству служебного долга нашего титулярного советника готовится новый удар. Не ощущая непосредственной силы ветра, т.к. шар нёсся с его скоростью, Г. видел по изменениям ландшафта, что эта скорость огромна. Точно по аэродинамической трубе, аэростат несло между горных вершин, над перевалами, где несколько раз он едва не задел за скалы, а часа через два перед жертвою жестоких шуток судьбы открылась безбрежная даль пустыни. Земля ушла глубоко вниз. Однажды среди пустынных пространств заголубели изгибы большой реки; можно думать, что это была р. Тарим, хотя Г. почему-то утверждает в своих воспоминаниях, будто бы он пролетел над Нилом.

Неотчетливость географической концепции нашего путешественника отразилась и в том, что снежные горы Куэнь-Луня, которые он благополучно, хотя и с ужасающим риском, миновал уже в вечерних сумерках, были приняты им за Кавказский хребет. Вообще, нетрудно вообразить душевное состояние воздухоплавателя, если учесть рисовавшееся ему страшное будущее: быть выброшенным где-либо в дикой местности, откуда придётся добираться домой пешком через пустыню, с тем, чтобы в конце концов стать перед лицом грозного начальника, требующего объяснения дерзкой самовольной отлучки. Не могла способствовать подъёму настроения и перспектива объяснения с Полуяровым. Зато физические испытания, выпавшие на его долю, Г. выносил с беспримерным мужеством. Ни тени ропота или возмущения не чувствуется в его безыскусственном рассказе о полете.

Был ужасный холод. В шаре была шуба и одеяло, и я их одел. Провизии мне хватило. Водка тоже была в шаре, и я не замёрз.

Но, по-видимому, живительный напиток помог игрушке воздушной стихии не только в физическом, а и в психологическом отношении: лаконичность дальнейших сообщений Г. заставляет нас предположить, что смилостивившаяся над ним судьба послала ему долгий, спокойный, подкрепляющий сон.

Из состояния забытья Г. был выведен сильным толчком, за которым последовали второй и третий. Плохо ориентируясь спросонок, путешественник успел лишь сообразить, что шар приземляется и что солнце стоит высоко на небе. В ту же минуту гондолу тряхнуло ещё энергичнее, воздухоплаватель был выброшен на поросший травою склон горы, а освободившийся от его тяжести шар исчез в неизвестном направлении. На некотором расстоянии виднелась большая отара овец, а ещё дальше — селение обитателей этого загадочного края. Оттуда уже спешила группа людей. Но, подбежав к своему неожиданному гостю, эти дети природы, вместо ожидаемого приветствия, высунули языки, делая при этом оригинальные, но маловразумительные движения кистью правой руки, и в особенности большим пальцем. В свете современной науки можно с уверенностью сказать, что Г. был первым европейским исследователем, описавшим тибетский способ приветствия, хотя и не проникнув в его смысл. «Одно слово: язычники!» — с мягким юмором резюмирует он это наблюдение. С чисто русскою сметкою он подметил также, что попытка его заговорить по-русски привела к тому, что вся группа туземцев поверглась перед ним ниц: очевидно, его принимали за сверхъестественное существо, явившееся с неба. Таким образом, можно было не сомневаться, что перед ним люди, чуждые христианской цивилизации. Чрезвычайно любопытно и лингвистическое наблюдение, сделанное Г-м: он решительно утверждает, что туземцы, простираясь перед ним, выкрикивали: «Митрея! Митрея!» Надо думать, так прозвучало русскому уху слово «Майтрэйя».

Невозможность вступить в человеческое общение с туземцами чрезвычайно упростила научно-исследовательские задачи русского культуртрегера. Скупыми, но яркими штрихами живописует он свои дальнейшие приключения. Торжественно приведённый в деревню, он был водворён в помещение храма подле изваяния Будды. Возжигание благовонных палочек и монотонное пенье чередовались с трапезами, о которых Г. сообщает драгоценные подробности. «Они без конца заставляли меня пить крепкий чай с коровьим маслом: Это настоящее пойло. На крёщеной Руси такого не стал бы пить последний зимогор».

За эти дни, безвыходно проведённые в ламаистской кумирне, Г. отдохнул от перенесённых мытарств, и это дало ему силы мужественно встретить новый этап путешествия, когда набожные тибетцы решили отправить небесного гостя для выяснения личности в духовный и административный центр своей феократии. Предоставим слово самому путешественнику.

«Меня посадили на рогатое животное вроде быка. Меня сопровождало 12 туземцев. Главным был далай-лама.Мы ехали долго через горы. Некоторые горы были высотой в 20 вёрст. Если бы меня бы не закутывали бы в мех целиком, я бы замерз. Наконец мы спустились куда-то. Стало тепло. Мы останавливались в юртах кочевников или в языческих монастырях. Народ добродушный, только все они очень глупы. По-русски не знает ни один далай-лама. Наконец меня привезли куда надо. Это был город и дворец в десять этажей».

Итак, наш исследователь оказался первым европейцем, проникшим, ценой всевозможных лишений и риска собственной жизнью, в тибетскую столицу, где его личность очутилась в центре внимания высшего ламаистского духовенства. Целомудренная, скупая литературная манера Г. не позволяет нам заключить ничего определённого ни о том, кто именно из лхасских сановников и какими способами пытался выяснить его происхождение, ни о той обстановке, которою Г. был окружён в таинственном городе. Слишком скромное представление о собственных возможностях помешало исследователю проявить свойственную ему наблюдательность, способность к глубокому анализу и широкому синтезу. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что в его воспоминаниях мы не находим никаких сведений о внешнем виде Лхассы и знаменитого дворца Поталы, равно как и об одежде, обрядах, быте, ремёслах, художественных изделиях, утвари и т.п. Так или иначе, после двухмесячного пребывания в Лхассе в условиях почётного заключения Г. был снова посажен на яка и, на этот раз уже без особых церемоний, перевезен торговым караваном в Сринагар — главный город индийской провинции Кашмир. Надо полагать, лхасские власти убедились в земном происхождении своего гостя и, с грубоватостью людей, чуждых гуманной цивилизации нашего века, выпроводили его за границу. Только в Бомбее встретился наконец Г. с первым человеком, говорившим по-русски: с русским консулом. Здесь наконец он узнал, что исследованная им страна называется Тибетом и до этого времени оставалась недоступной для европейцев.

Путевые воспоминания Г. об Индии представляют, естественно, меньше интереса, чем его талантливые зарисовки Тибета. Если мы припомним описание путешествия по Индии великого русского исследователя XV века Афанасия Никитина, фактически открывшего эту страну для учёного мира, мы убедимся, что данные, сообщаемые об Индии Г., уже нашли своё место в книге его гениального предшественника.

Зато бесконечную ценность для историка русского быта и нравов представляют страницы из воспоминаний, посвящённые возвращению в родной Красноярск. Безыскусственно, просто, но со множеством интереснейших подробностей повествуют они о восторженном приёме, устроенном герою воздухоплавания красноярским обществом; о том, как Полуяров, считавший Сидора Пантелеймоновича невинной жертвой своей необузданной вспышки, обнял его, рыдая, и осчастливил ценным подарком — бронзовыми настольными часами в форме аэростата, каждый час наигрывавшими «Во саду ли, в огороде»; о том, как начальник Акцизного Управления, вместо того чтобы распечь подчинённого за самовольную отлучку, принял его с благосклонною шуткой и целых полчаса расспрашивал о подробностях путешествия; о том, наконец, какие обеды устраивались красноярской общественностью. Если бы погибли все документы, по которым мы судим о видах и родах спиртных напитков и праздничных кушаний, употреблявшихся в Сибири в конце XIX столетия, записок Г. было бы достаточно, чтобы восполнить эту роковую утрату.

Публикация его труда «В стране далай-лам» вызвала живой отклик не только в отечественной, но и в заграничной, особенно английской печати. К сожалению, мы не имеем права обойти молчанием некоторых выступлений, прозвучавших неприятным диссонансом среди голосов признанных учёных, указывавших на огромное значение подвига Г. для географической науки. В Англии нашёлся даже некий Джемс Кларк, не постеснявшийся иронизировать над самоотверженным исследователем в том смысле, что признание Г. первым европейским аэронавтом, посетившим Лхассу, не имеет будто бы под собой почвы ввиду того, что он уроженец Сибири. Рассужденье столь же смешное, сколь и некорректное! Как будто нельзя родиться в Сибири и оставаться больше европейцем, чем заносчивый м-р Кларк, всю жизнь свою прозябавший, вероятно, в каком-нибудь английском захолустье.

Тибетским путешествием заканчивается период жизни Г., имевший значение для мировой науки. Возвратившись к служебной деятельности в Акцизном Ведомстве, путешественник, видимо, окончательно убедился в том, что никакие приключения в экзотических странах, сколь бы ярки они ни были, не могут идти в сравнение с радостями скромного существования в лоне любящей семьи и круга приятелей, объединённых общими вкусами и интересами. Мирно и незаметно прожил Г. остаток своих дней.

На незатейливом памятнике, водружённом над его могилою безутешной вдовой, можно и теперь ещё разобрать трогательные строки:

«Листья, ветры, не шумите,
Моего мужа не будите!
Пусть спит, не зная ни тревоги, ни муки,
А памятник сей поставили супруга, дети и внуки!»



Примечания

(*) В этом, думается нам, сказалось поблёкшее с годами воспоминание об уроках закона Божия, из которых Генисаретский вынес, между прочим, несколько поспешное заключение о том, что Нил будто бы единственная в мире река, способная протекать через пустыню.

(*) Как было известно, впрочем, ещё до Г., Майтрэйя есть одно из лиц ламаистского пантеона, Будда грядущего мирового периода, в настоящее время проходящий подготовительный этап бодисаттства.

(*) Исправим маленькую неточность: коровьего масла в Тибете не употребляют за отсутствием коров, а заменяют его маслом из молока яков.

(*) Зимогор —праздношатающийся, бродяга, люмпен-пролетарий (сибирский диалект).

(*) Г. упорно называет далай-ламами всех вообще представителей тибетского духовенства.





 
Джонс — jones.gif

ДЖОНС
Роберт Томас

1871 — 1930
Основатель религиозной секты акцелерантов


Роберт Томас Джонс родился в семье клерка в Портсмуте — одном из крупных портовых городов Англии. Через два года после рождения Роберта отец его умер и семья, состоявшая из вдовы и трёх детей, вскоре же впала в крайнюю степень бедности. Детские воспоминания Д. были безрадостны. В тех немногих случаях, когда он делился ими, он, со слезами на глазах, рассказывал о том, как его мать, перебиваясь разной случайной работой, героически боролась с нуждой, как умерли от какой-то инфекции его старшие брат и сестра, истощённые постоянным недоеданьем, как он, оставшись единственным ребёнком, рос среди соседей, таких же бедняков, как и его мать. Мальчик рано развивался и был на редкость смышлёным и любознательным. В приходской школе для бедных на его способности обратил внимание старик учитель, сумевший добиться для мальчика материальной помощи попечителей школы. Эта, хотя и мизерная, помощь дала ему возможность после окончания приходской школы получить среднее образование и даже поступить в университет в Лидсе. Получив медицинское образование, Д. возвращается в родной город и поступает на муниципальную службу в качестве врача для бедных.

Бескорыстный идеализм молодого врача, искреннее понимание нужд бедняков, всегдашняя готовность помочь им не только своими профессиональными знаниями и добрым словом, но и деньгами из своего скудного жалованья быстро завоевали ему самую лучшую репутацию среди его многочисленных пациентов.

Трогательная забота о матери, с которой Д. поселился по возвращении на родину, стремление всячески скрасить её отягощённую болезнями и скорбными воспоминаниями старость без остатка заполняли всё время, которое оставалось у него свободным от работы, и составляли всю его личную жизнь. К несчастью, мать Д. не смогла долго пользоваться скромным уютом и покоем, созданным для неё любящим сыном. Старушка заболела раком желудка — болезнью, диагноз которой в то время был, в сущности, равносилен смертному приговору для больного. Несколько месяцев больная мужественно старалась не выдавать сыну степень своих страданий. Однако от внимательных глаз любящего человека, умудрённого к тому же опытом и знаниями врача, этих мук не скроешь, и молодой человек всё это время терзался сознанием своего бессилия и бесплодности всех попыток хоть чем-либо скрасить последние дни горячо любимой матери. Наступила роковая развязка, и Д. остался один, без всякой личной жизни, с душой, надорванной многими неделями мучительного переживания страданий самого близкого ему человека.

Стараясь заполнить возникшую в его существовании брешь и отделаться от тягостных мыслей о неправомерности и незаслуженности мучений, завершивших и без того тяжёлую и скорбную жизнь его матери, Д. с ещё большим рвением, чем прежде, отдался своей врачебной работе среди бедняков. Каждодневные сцены вопиющей нужды и неисчислимые страдания, свидетелем которых он являлся, не могли, однако, послужить действенным средством для того, чтобы вызвать благотворные сдвиги в общем направлении его мыслей.

Он всё больше и больше впадает в отчаяние, перерастающее в общее пессимистическое мироощущение. Работа врача начинает казаться ему жалким паллиативом, не устраняющим подлинных причин страданий. Ещё меньше может помочь в облегчении людского горя и благотворительность в её самых разнообразных формах. Нет выхода, по мнению Д., и в каких-либо государственных мероприятиях и даже в радикальном социальном переустройстве жизни. Он продолжает свою работу просто потому, что нужно же ведь что-то делать, но каждый день несёт ему новые и новые разочарования.

Находясь постоянно в таком настроении безысходности и бесполезности жизни, Д. наталкивается в одном из медицинских журналов на отголоски дискуссии о так называемой эйтаназии — праве врача на сокращение мучений безнадёжного больного, на ускорение неизбежного конца, на вызывание безболезненной агонии путем впрыскивания смертельной дозы какого-либо наркотического средства. Эта проблема, одна из старейших и вместе с тем всегда волнующих проблем врачебной этики — как мощный магнит притягивает к себе все мысли Д. Как человек, он готов согласиться с тем, что многие из его пациентов, да и его собственная мать, переносили, будучи в безнадёжном состоянии, страдания, которые из чувства простого сострадания хотелось бы устранить, чтобы сделать их расставание с жизнью не отягощённым хотя бы этими ненужными физическими муками.

Но как примирить это инстинктивное чувство с долгом врача? Разве всегда можно быть абсолютно уверенным в непогрешимости твоего заключения о полном отсутствии шансов на выздоровление? Как решиться на то, чтобы вместо борца за жизнь человека стать пособником смерти, пусть даже желанной для самого больного? Можно ли посягнуть на жизнь человека даже при этом обстоятельстве?

Д. становится ясно, что весь вопрос об эйтаназии является только частью гораздо более значительной этической проблемы — имеет ли право человек при каких-либо обстоятельствах распоряжаться жизнью другого? Практика жизни давно делает в этом вопросе многочисленные оговорки, разные для разных времен и для разного уклада жизни. Но не из этих софизмов, временных, преходящих, нужно исходить при решении дела. Необходимо попытаться найти более общие, более прочные, незыблемые этические обоснования для того, чтобы покончить с этим мучительным сомнением, которое хоть раз в жизни возникало перед каждым настоящим врачом.

Д. лихорадочно уходит в поиски таких обоснований. Он перечитывает массу философских и религиозных сочинений. Он убеждается, что философские системы, построенные на логических доводах разума, мало что добавляют к тому, что он передумал сам по волнующему его вопросу. Обращение к изучению различных религиозных систем, признающих абсолютную ценность души человека, покорность высшим силам, безусловную греховность убийства и самоубийства, как противоречащих воле Верховного начала, с одной стороны, показало Д. как будто бы единодушное осуждение большинством религий насильственного лишения жизни при любых обстоятельствах. С другой стороны, однако, Д. кажется, что во всех религиях есть и какая-то явная непоследовательность в основном вопросе о соотношении ценности земной и потусторонней жизни. Он начинает считать вопрос об эйтаназии гораздо менее значительным, чем это ему казалось сначала. Его общее мироощущение влечёт его к более глубокому пересмотру основного представления о жизни земной и жизни вечной. Вера в последнюю, бессознательно хранившаяся в нём с детских лет, окрепла теперь под влиянием перенесённых им потрясений и глубокого изучения религиозной литературы.

Д. всё пристальнее задумывается над этими краеугольными проблемами. В нём зреют новые убеждения. Он решается, наконец, изложить их систематически и в течение двух лет пишет книгу, ставшую теоретической основой «акцелерантизма».

Книга Д. — «Активная религия» — не отличается плавностью и красотой стиля и логической убедительностью, которыми так любят щеголять многие современные богословы. Нет в ней ссылок на разнообразные открытия современной науки, обнаруживающих глубину и разносторонность эрудиции автора и показывающих стремление доказать, что все эти открытия не только не противоречат учениям религии, но даже подтверждают их. С первых же страниц книги мы видим, что её написал не профессионал-теолог, не философ-мистик, а человек, пришедший к своим мыслям только в результате огромной внутренней работы, бессонных ночей и неотступных мучительных раздумий. Именно поэтому книга Д. поражает даже тех, кто не может согласиться с его положениями, своей страстностью, искренностью, взволнованностью и убеждённостью.

Попытаемся сформулировать в сжатой форме основные положения учения Д.

1. Все религии, признающие загробную жизнь, считают её вечной, высшей, истинной жизнью, земную же жизнь — лишь временным этапом на пути к этому вечному существованию.

2. В земной жизни дух человека отягощён плотской оболочкой.

3. Потребность духа — одна: стремиться к вечной истинной жизни. Потребности плоти — многообразны. Они вступают в постоянное противоречие с потребностью духа, вводят человека в соблазн, заставляют его совершать вольные и невольные прегрешения.

4. Основной непоследовательностью всех признающих загробную жизнь религий является призыв к пассивному ожиданию высшей формы жизни — вечного блаженства.

5. Истинно верующий человек должен действительно стремиться к скорейшему переходу к истинной жизни, не отягощенной веригами плоти.

6. Аскетизм, ограничение плоти являются лишь паллиативом, основанным на упомянутой выше (4) основной философско-религиозной непоследовательности.

7. Истинная действенная религия требует сознательного уничтожения плотской оболочки для ускорения перехода к вечному блаженству. (От слова «ускорение» — по-английски «acceleration» — произошло и название секты, основанной Д.)

8. В чем более раннем возрасте совершается активный переход к вечной жизни, тем скорее душа присоединится к сонму блаженных, ибо ей меньше придётся искупать прегрешений, в которые вовлекала её плоть.

9. Равным образом и по тем же основаниям наиболее праведные взрослые люди заслуживают скорейшего перехода к вечной жизни.

10. Истинно верующие люди не могут ограничиваться личным спасением. Их долг — помочь созревшим, но по своему смирению считающим себя ещё не достойными вечной жизни, избавиться от их телесной оболочки.

11. Религия действенного преодоления земной жизни разрешает все сложнейшие вопросы личной и социальной жизни человека.

Выпустив книгу, Д. решает отдать все свои силы распространению своего учения. Не ограничиваясь пропагандированием своих взглядов через печать, он считает своим долгом обратиться к современникам и с живым словом. Отказавшись от своей работы в Портсмуте, Д. перебирается в Лондон и ежедневно является в Гайд-парк. Здесь, заплатив ничтожную символическую плату за право занять одну из кафедр, он с её высоты говорит о своём учении. Сначала около него останавливаются только немногие праздные любопытствующие, но постепенно к обычному часу выступлений Д. начинает собираться всё более и более постоянная и вместе с тем более многочисленная аудитория. Продажа книги, которую Д. аккуратно укладывает горкой рядом со своей трибуной, даёт ему скромные средства на существование.

Приведем один характерный штрих из этого периода жизни Д. Один из его случайных слушателей, присутствовавший на проповеди Д. и ознакомившийся с его книгой, исполнился негодованием и через одну газету обратил внимание прокурорского надзора на ученье Д., обвиняя его в пропаганде самоубийства или преднамеренного убийства. Д. был вызван в суд и после детального обсуждения дела был оправдан на том основании, что, как говорится в приговоре: «в инкриминируемой ему книге ни разу не встречается ни слова «самоубийство», ни «убийство», ни тем паче прямых призывов к совершению первого или последнего».

По самой своей сути ученье Д. вряд ли могло рассчитывать на особенно широкое распространение, но всё же вокруг основателя новой секты скоро создался довольно многочисленный кружок. Наиболее рьяные последователи взглядов Д. стали с течением времени настоящими апостолами нового учения, несшими весть о нём далеко за пределы Лондона. Всё, казалось бы, благоприятствовало постепенному распространению и углублению дела, которому посвятил себя Д. Но, как показало время, ученье Д. нашло в самом себе погибель для своего основателя.

Один из наиболее близких и последовательных учеников Д., некто Варне, постоянно радовавший своего учителя глубоким и тонким пониманием всех деталей созданной Д. религиозной системы, однажды обратился к нему с просьбой назначить день и час для откровенной и уединённой беседы. Д, был несколько удивлён просьбой, т. к. он виделся и разговаривал с Барнсом буквально каждый день. Однако Барнс настоятельно просил выделить специальное время для предстоящего разговора, «ввиду его совершенно особой значительности для обоих собеседников», и обеспечить полное уединение.

Через день — 21 июня 1930 г. — этот знаменательный разговор состоялся. Мы излагаем его в соответствии с данным Барнсом под присягой отчётом в надлежащей авторитетной инстанции.

Барнс начал с того, что учение Д. полностью овладело всем его существом и что у Д. нет учеников, которые больше Барнса были бы верны этим взглядам, искреннее Барнса любили и уважали бы учителя. Растроганный Д. в самых прочувствованных выражениях благодарил Барнса и сказал, что для него Барнс всегда был самым дорогим и самым любимым учеником и что он всегда смотрел на него как на самого достойного продолжателя его дела.

— Я очень рад, что вы так высоко расцениваете мои скромные способности, — сказал Барнс. — Но именно эта моя безграничная преданность вам и вашему учению и ваше лестное доверие ко мне налагают на меня совершенно особенную ответственность и совершенно исключительные обязанности. Я считаю вас истинным совершенством, человеком, стоящим на таком высоком моральном уровне, достигнуть которого за всё время существования человечества могли только немногие избранники Божии.

— Что вы, Барнс, что вы! Я самый обыкновенный человек, а если во мне и есть какие-либо черты, которые вам кажутся хорошими, то этим я обязан в конце концов не себе, а только милости Божьей, — прервал своего ученика смущённый Д.

— Ваша исключительная скромность, дорогой учитель, давно известна нам и лишь подтверждает то, что я только что сказал о вас. Я считаю это положение ясным и не требующим доказательств. Исходя из этого бесспорного тезиса, я считаю своим долгом перед вами со всей определенностью заявить вам, что вы вполне созрели для того, чтобы в соответствии с духом и смыслом вашего учения перейти с нашей низшей ступени жизни в жизнь высшую, вечную. Это, помимо всего прочего, и ваш личный долг по отношению к провозглашённой вами новой истине: вы должны стать для всех нас примером последовательного проведения учения...

— Дорогой Барнс, но я, во-первых, не чувствую себя достаточно совершенным для этого решающего шага. Во мне ещё много неизжитой земной суетности. В моей душе ещё много...

— Нет! Нет! Нам лучше судить об этом. Ваша чрезмерная скромность лишает вас должного масштаба для оценки ваших личных моральных качеств. Я уже сказал, что с этой стороны вопрос ясен и не нуждается ни в каких доказательствах.

— Но моё учение? Оно только что делает первые успехи! Я не могу бросить дело на половине! Это мой долг перед человечеством!

— Доктор Джонс! Вы уже немало потрудились на этом поприще: не забудьте, что ваша книга вышла в 1899 году, а сейчас мы живем уже в 1930! Кроме того, вы не раз говорили и только сегодня подтвердили это ещё раз, что вы можете умереть спокойно, зная, что ваше дело останется в надёжных руках. Вы, в частности, почтили меня и сегодня столь лестным для меня именем вашего самого верного и самого любимого ученика, последователя и продолжателя. Это и даёт мне моральное право ставить перед вами вопрос о необходимости для провозвестника новой истины стать образцом последовательного доведения её до конечного вывода. Я полагаю, что сейчас нам следует говорить только о практической стороне дела! Что вы предпочитаете для осуществления перехода к вечному блаженству: стакан доброго портвейна с унцией хлорал-гидрата, шприц с более чем надежной дозой морфия или револьвер? Я всё это захватил с собой... О, дорогой доктор Джонс, учитель! Увенчайте дело вашей жизни! Заставьте посрамлённо замолчать тех, которые уже давно шипят о расхождении между словом и делом в вашей жизни, о том, что вы, подобно Сенеке, проповедуете то, что не делаете и не собираетесь делать сами!..

— Барнс, я запрещаю вам говорить со мной таким образом. Ведь мне же, в конце концов, лучше судить о том, когда я созрею для ухода из этой жизни... Не внешние причины, не желание посрамить кого-либо из моих злостных критиков, а глубокое внутреннее убеждение в своевременности этого шага будет являться основой для моего решения. Моя жизнь, как главы нового учения, не принадлежит только мне...

— Доктор Джонс! Этот довод мы также уже разобрали и отвергли. Для судьбы вашего учения ваш уход сейчас будет более полезным, чем продолжение вашей деятельности при усиливающемся ехидном подсмеивании ваших врагов! Я не могу не видеть в ваших словах лишь проявление слабости и колебания. Я боюсь, что ваша дальнейшая жизнь при таком настроении повлечет вас к новым отступлениям от истинного пути. Я чувствую, что мой долг истинно верующего человека повелевает мне руководствоваться тем тезисом вашего исповедания веры, который гласит: истинно верующие люди не могут ограничиваться личным спасением. Их долг — помочь слабым и колеблющимся — да, да! Вы принадлежите к таким! — избавиться от их телесной оболочки. Молитесь, да просветит вас Господь! — и Барнс торжественным движением поднял руку с браунингом.

— На помощь! На помощь! Спасите! — закричал Джонс и ринулся к двери.

Барнс, вряд ли до этой минуты когда-либо державший в своих руках огнестрельное оружие, вместо того, чтобы стрелять, кинулся вдогонку, старательно продолжая вытягивать вперёд руку с револьвером. Джонс с неожиданной для его возраста скоростью вылетел на лестницу и бросился вниз. Барнс, грузный и неповоротливый мужчина, безнадежно отстал на поворотах лестницы. Он услышал, как громко хлопнула входная дверь подъезда. Тотчас же вслед за этим раздался истерический гудок автомобиля и короткий, быстро захлебнувшийся крик. Барнс вздрогнул, выронил револьвер, нагнулся и, спрятав его в карман, запыхавшись, выскочил на улицу. Прямо против подъезда на мостовой стоял грузовой автомобиль. У его передних колес шофер, опустившись на колени, в ужасе рассматривал измятые останки бренной телесной оболочки доктора Джонса, неожиданно нашедшего свой путь к вечной жизни.





 
Жанэн — janien.gif

ЖАНЭН Пьер

1890 — 1938
Знаменитый бельгийский инженер,
конструктор сверхскоростных локомотивов,
первый из жителей нашей планеты,
навсегда покинувший её поверхность



Пьер Жанэн родился в Льеже в семье промышленника. Высшее образование получил в Политехнической школе в Париже, которую блестяще окончил в 1911 г.

Практическую деятельность начал в качестве инженера-конструктора паровозостроительных заводов Бельгийского Анонимного Общества в городе Берье.

Курьерские паровозы конструкции Ж. получили широкое распространение во многих странах Европы и далеко за пределами Европейского континента. Многие усовершенствования, предложенные Ж., были повсеместно приняты паровозостроительной промышленностью.

Помимо текущей конструкторской деятельности и работы по управлению заводами в Берье (с 1923 г.), Ж. с гениальной настойчивостью занимался проблемой увеличения скорости поездов. Специалист, буквально влюблённый в железнодорожное дело, Ж. чуть ли не огорчался успехами смежных отраслей техники — развитием автотранспорта и воздушных сообщений, доказывал в многочисленных статьях и докладах неисчерпаемые возможности прогресса железных дорог. Ж. в особенности подчёркивал безопасность этого рода передвижений по сравнению со всеми остальными видами транспорта.

В 1924 г. Ж. начал испытания построенного им сверхскоростного паровоза, получившего символическое название «Желание» (ил. № 1).

Иллюстрация № 1
Иллюстрация № 1

Этот паровоз 2 января 1925 г. установил абсолютный мировой рекорд быстроты, достигнув скорости 178,3 км/ч (ил. № 2).

Всесторонне изучая особенности эксплуатации железнодорожного полотна в условиях сверхскоростных передвижений, 12 марта 1925 г. Ж. доверил управление локомотивом «Желание» двум ближайшим своим ассистентам. На этот раз паровоз побил собственный рекорд, показав скорость 182 км/ч, но в тот же день погиб в результате взрыва котла (ил. № 3) — катастрофа, стоившая жизни не только водителям локомотива, но и нескольким окрестным жителям.


Иллюстрация № 2
Иллюстрация № 2
Иллюстрация № 3
Иллюстрация № 3

 


Иллюстрация № 4
Иллюстрация № 4

Эти серьёзные неприятности, однако, не поколебали неутомимого изобретателя. В 1929 г. Ж. создает дизельный локомотив «Мысль» (ил. № 4), который 15 августа показал скорость 194 км/ч, поставив новый мировой рекорд.

Ж. продолжал совершенствовать машину, и 3 сентября «Мысль» оправдала своё название быстротою движения, достигнув на перегоне Берье — Монт-Ориоль скорости 232,5 км/ч (ил. № 5).

К сожалению, памятная всем катастрофа 16 сентября, когда «Мысль», на всем ходу слетев с полотна, врезалась в станцию Пон-Сели, положила конец машине, обещавшей новые рекорды (ил. № 6).


Иллюстрация № 5
Иллюстрация № 5
Иллюстрация № 6
Иллюстрация № 6

Невзирая на враждебные выступления своих противников, требовавших запрещения опасных экспериментов, утверждавших, что наш изобретатель будто бы пренебрегает жизнями своих сотрудников и безопасностью общества, Ж. приступил к созданию новой машины, положив на этот раз в основу движения самый современный принцип — принцип ракетного двигателя, усердно разрабатывавшийся и другими выдающимися конструкторами в эти годы — Валье и Оппелем, Цандером, Годдардом и другими.

В течение нескольких лет широкие слои любителей техники, заинтригованные прежними достижениями Ж. и уверенные в настойчивости гениального конструктора, ждали результатов его новых исканий.

Наконец, в 1937 г. Ж. продемонстрировал новую машину — мощный ракетный локомотив «Мечта».

«Учитывая печальные опыты, я не только не доверяю никому управление этим моим новым детищем, но буду водить его один, без помощников, во всяком случае, до тех пор, пока всесторонние испытания не докажут полную безопасность эксплуатации ракетного локомотива моей конструкции», — сказал Ж., открывая испытания «Мечты».

Главный интерес представлял собою назначенный на 12 апреля 1938 г. пробег «Мечты» на 75 км (от Берье до Седана).


Иллюстрация № 7
Иллюстрация № 7

При огромном стечении народа, после многочисленных бурных оваций и приветственных речей министров путей сообщения Бельгии, Франции, Англии и Нидерландов, Ж. занял место в своем элегантном светлосером каплеобразном локомотиве (ил. № 7). Раздался гудок, и «Мечта» исчезла из глаз, окутанная облаками дыма.

В первые секунды движения дым мешал фото— и киносъемкам; через несколько же секунд скорость увеличилась настолько, что снять локомотив было уже невозможно.

Рокот мотора замирал вдали... Каково же было всеобщее удивление, когда из Седана сообщили, что «Мечта» не появлялась!..

Бесчисленные наблюдатели на всем протяжении пути ничего сообщить не могли; они почти оглохли от грохота, их буквально засыпало песком, сорванным с полотна, благодаря необычайной скорости локомотива. Все они рассказывали о неожиданном ударе воздушной струи, о последующем рёве мотора и вихре песка, земли и пыли, который многих сбил с ног. Когда дым рассеялся, глазам очевидцев представились оголённые рельсы и шпалы: балласт был сдут локомотивом. «Мечта» исчезла совершенно так же, как это — увы! — слишком часто бывает с мечтою в жизни.

Компетентная комиссия скоро установила истину: измерительные приборы показали, что локомотив, развив неожиданную и, казалось, совершенно невероятную скорость (около 9200 м в секунду) и, так сказать, использовав в качестве направляющей поверхности подъём железнодорожного полотна в районе Монт-Ориоль (1,5 км над уровнем моря), оторвался от земной поверхности и вылетел далеко за пределы атмосферы. Соответствующие вычисления тогда же заставили предположить, что «Мечта» превратилась в своеобразного искусственного спутника земли.

Попытки врагов великого изобретателя запятнать его память, имея в виду необыкновенную судьбу «Мечты», подверглись суровому осуждению передовых людей всего мира. Да, «Мечта» исчезла вместе во своим создателем. Но она достигла рекорда, который надолго останется недосягаемым, будя новые достижения технической мысли. Подвиг Ж. открыл ослепительные и в то же время практические перспективы установления новых средств движения на новых путях — в безмерном просторе вселенной...

Изучение скорости движения локомотива и тщательное исследование угла возвышения трассы явились основанием для астрономов рассчитать орбиту нового земного спутника. И действительно, в 1939 г. две обсерватории — Маунт-Вильсоновская и Кэптаунская — установили наличие нового астероида — бесспорное доказательство реальности вечного маршрута «Мечты».

В немом пространстве, в бесконечной холодной пустоте летит спутник нашей старой грешной планеты — светло-серая стальная капля — локомотив «Мечта», этот летучий саркофаг, уносящий в вечность своего творца, надолго опередившего своё время...





 
Знобинская — znobinskaya1.gif

ЗНОБИНСКАЯ
Магдалина Фредериковна

1870 — 1928
Знаменитая балерина


Жизнь известной балерины Магдалины Фредериковны Знобинской напоминает салонный роман, типичный для конца прошлого столетия, роман с богатой и напряжённой фабулой и с поучительной моралью: самые невозможные, казалось бы, желания увенчиваются успехом при условии упорного труда и настойчивости.

До сих пор биография артистки была известна главным образом по устным преданиям, подчас совершенно легендарного порядка.

Многочисленные театральные рецензии на выступления З., являющиеся ценным источником для изучения её творчества, уже вследствие их узкопрофессионального характера не могут, разумеется, содействовать сколько-нибудь целостному освещению судьбы знаменитой балерины.

Однако нам посчастливилось, благодаря любезности наследников покойной артистки, ознакомиться с частью её личного архива, что позволило и проверить основательность ранее существовавших версий, и установить новые моменты артистической карьеры и личной жизни этой талантливой женщины.

Чтобы понять своеобразие обстановки, определявшей поступки и характер З., её безудержное честолюбие, непреодолимую жажду богатства, запоздалое и несколько смешное торжество её тщеславной мечты и даже её артистическую виртуозность, нам надо мысленно перенестись в северную столицу величайшей империи, в этот центр военно-феодальной и бюрократической монархии, которая, будучи подтачиваема глубокими внутренними противоречиями и социальными недугами, сохраняла ещё импозантный фасад самодержавной государственности.

Магдалина была четвёртым ребёнком в семье выходца из Польши, скромного оркестранта бывшего Императорского Мариинского театра. Ещё двое детей родились позднее. Но через несколько лет глава семейства умер, и его вдова, окружённая полудюжиной детей, оказалась в крайне тяжёлом положении. Она была вынуждена работать портнихой в балетной костюмерной мастерской; если бы нескольких детей не удалось устроить на казённые вакансии в различные учебные заведения, семья испытала бы настоящую нужду.

Маленькая Магдалина и её брат были отданы в балетное училище императорских театров, где и прошли их детские и отроческие годы и ранняя юность. Девочка хорошо понимала, что только собственный труд может избавить её от нужды и зависимости. Хотя учителя не считали Магдалину выдающимся по способностям ребёнком, но всегда отмечали неизменную старательность и редкую методичность маленькой танцовщицы, позволявшие рассчитывать, что из неё со временем разовьётся вполне подготовленная артистка кордебалета, быть может «корифейка», способная исполнять сольные танцы.

«А я, — чем хорошим могу помянуть моё детство? Связаны ли с ним радостные воспоминания?» — писала З. в дневнике в 1899 г. «Все дни и годы были похожи друг на друга, как близнецы. Я помню большой и пустой зал, где я часами упражнялась у станка перед зеркалом. В зеркале отражаются высокие окна. В них видны жёлто-белые стены противоположного дома, как две капли воды похожего на здание нашего училища. Часто по окнам стекают капли дождя или мороз рисует свои узоры. А я всё работаю и работаю...»

Да, это была среда убогая и материально и духовно, чуждая интеллектуальным интересам и гражданским устремлениям; эта была прослойка, зависимая от богатых и знатных столпов старого режима, проникнутая теми чувствами и предрассудками, которые делали отъявленными роялистами парижских актёров, вместе с камеристками, лакеями, парикмахерами.

Здесь процветали суеверие и мелочная зависть. Все мечты ограничивались глубоко мещанскими представлениями о личном счастье: профессиональный успех, а с ним богатство; ещё лучше выгодный брак, т. е. также богатство; наконец, наиболее реальная перспектива — появление блестящего поклонника, средства которого гарантировали бы жизнь в роскоши, верность — продолжительность этого обеспечения, а связи — продвижение на сцене.

Но молодость остается молодостью; и здесь для многих открывались переживания, полные романтизма и опасностей, преображавших будничное существование: записочки в подносимых во время спектакля букетах, короткие свиданья за кулисами, условленные переглядывания и воздушные поцелуи, посылаемые из окон училища молодым офицерам или лицеистам, лихо проезжающим мимо в собственных «эгоистках»... Сколько переживаний вкладывалось этими затворницами в часы их появления на сцене, откуда они могли послать поклоннику многообещающую улыбку или, наоборот, пренебрежительно уклониться от его упорного взгляда. И как бились сердца, когда узкие санки с тяжёлой меховой полостью стремительно уносились серым в яблоках рысаком в снежный сумрак набережных, в то время как казённая карета с остальными воспитанницами плелась к театру... Впрочем, все эти подробности быта «цветов театральных училищ» достаточно известны, чтобы на них останавливаться. К тому же у нас есть основания думать, что твёрдая семейная традиция, а главное, свойственные З. известная сухость чувств и дальновидная расчётливость превосходно ограждали её от возможных увлечений и ошибок. Она сама не раз упоминает в дневниках о рано сформулированном стремлении достигнуть славы, богатства и знатности. И, подобно Герману, ей не хотелось «жертвовать необходимым» в надежде приобрести недостаточно верный и недостаточно значительный выигрыш. До самого окончания училища она оставалась скрытной и неизменно трудолюбивой, хотя по-прежнему считалась не столько способной, сколько лишь усердной ученицей. Однако в нашем распоряжении есть свидетельство, доказывающее несправедливость подобной оценки. Вот что говорит в своих воспоминаниях известная балерина Людмила Ильменева, подруга нашей артистки с юных лет: «Ещё в школе Магда Знобинская поражала всех нас своей замечательной способностью подражать любой балерине. Она это проделывала с такой точностью и до такой степени верно, что буквально всегда превосходила избираемые образцы. А ей это казалось простой шалостью, хотя, я думаю, она всё запоминала и копила про себя»...

Правильность этого наблюдения доказывает, между прочим, и первое выступление З. в главной роли в «Спящей красавице» в 1890 г., которое характеризовалось несомненным подражанием той же Л. Ильменевой.

По окончании школы в 1887 г. З. танцевала в составе кордебалета. Затем ей стали поручать сольные танцы — феи Сирени и Кошечки в «Спящей», pas de trois в «Лебедином озере», Цветочницы в «Дон-Кихоте» и т. п.

Зимой 1890 г. молодая прима-балерина Ильменева подвернула ногу, и З., как упоминалось, получила счастливую возможность танцевать принцессу Аврору в «Спящей».

Знатоки-балетоманы сразу оценили выдающиеся способности дебютантки, хотя и отметили, как выше говорилось, некоторую зависимость от манеры предшественницы.

Бесспорный успех спектакля окрылил честолюбивые надежды юной артистки, но тем большее разочарование ей пришлось пережить через несколько дней, когда выяснилось, что в следующем представлении роль Авроры поручалась Фёдоровой 2-й, балерине, близкой к министру императорского двора.

Печаль З., однако, рассеялась скоро. Вечер дебюта сыграл свою роль: З. заинтересовался маститый генерал-фельдмаршал, Председатель Государственного Совета, великий князь Всеволод Николаевич, старый поклонник Терпсихоры и её жриц.

З. наяву пережила ослепительное превращение, выпавшее в своё время на долю Золушки, с той только разницей, что его виновник меньше всего походил на юнoгo принца. Она оказалась обладательницей великолепного особняка на Сергиевской улице, дачи в Царском Селе и виллы в Ницце.

Само собой разумеется, что с этой поры изменилось и её положение на Мариинской сцене. Отныне здесь царили и дружно делили лавры молодые прима-балерины З. и Ильменева. Каждая имела свой круг поклонников. Если последняя пленяла своим лирическим дарованием, обаяние которого историки балета впоследствии сравнивали с искусством Тамары Карсавиной, то первая очаровывала виртуозной техникой, большим драматическим диапазоном и поражающим мажорным блеском — особенностями, которые позволяли сопоставлять мастерство З. с творчеством Анны Павловой. Уверенность в прочности положения придавала артистке новые силы, а её трудолюбие оставалось прежним. Она ни на минуту не изменяла строгому профессиональному режиму, и те, кто думал, что «вошедшая в случай» молодая женщина не сумеет найти достойного стиля поведения, потерпели поражение.

Знобинская — znobinskaya2.gif

Сначала в салоне З. собирались немногие друзья из числа театральных поклонников и артистов. Затем круг гостей стал расширяться, чему немало способствовал успех её домашних концертов, завершавшихся отличными ужинами.

В её доме стали бывать влиятельные политические деятели и дипломаты. Известный фельетонист «Нового Времени» и популярный начальник Горного департамента Скальковский был завсегдатаем вечеров З. и посвятил ей книгу статей о балете под названием «Чаровница танца». В дневниках А. С. Суворина не раз можно встретить записи о приемах З., всегда отмечающие ум и прелесть молодой хозяйки; нередко автор со снисходительностью стареющего ценителя упоминает о «забавном и даже своеобразно трогательном невежестве этой милой дамы» в целом ряде областей знаний: «Так, например, она, оказывается, совершенно искренне считала, что на Южном полюсе необычайно жарко, а луна, по её убеждению, рождается каждый месяц заново, быстро вырастая, так сказать, до её нормальных размеров...»

Лучшим доказательством такта З. являлось то обстоятельство, что она почти не показывалась вместе со своим покровителем. Но все обстоятельства её жизни свидетельствовали об окружавших её заботах и внимании.

В 1895 г. с в. к. Всеволодом Николаевичем во время представления «Дочери Фараона» случился удар. Почтенный любитель балета нашёл силы проговорить последние слова, доказывающие его неизменную верность музе танца; показывая левой рукой на кордебалет, он, запинаясь, произнес: «Хочу их всех»... Затем он потерял сознание, которое так и не возвратилось.

Утрата друга не отразилась на положении нашей артистки: признание публики уже было завоёвано, личное богатство обеспечено. Казалось, освободившись от несколько двусмысленного положения, в которое её ставила прежняя дружба, она уверенно построит новое счастье. Доброжелатели З. распространялись о её трогательной преданности покойному другу; недруги — пророчили бурные эскапады. Близкие друзья, хорошо знавшие честолюбие З., с интересом ожидали, кто окажется новым повелителем этой независимой натуры?

Через год стало очевидным, что З. близка с сыном покойного — в. к. Георгием Всеволодовичем; они жили совершенно maritalement, и время показало прочность этих отношений. Все, имевшие дела к в. к., относящиеся к возглавляемому им ведомству, хорошо знали дорогу в особняк З., где за обедами или ужинами решались важнейшие вопросы промышленных заказов и казённых поставок. В нашем распоряжении нет документальных материалов, способных опровергнуть или подтвердить слухи о денежной заинтересованности З. в различных сделках этого рода. Можно только сказать, что круг посетителей её салона разрастался и здесь теперь появились представители промышленных и банковских кругов.

Писатель Тауберг в получившем популярность романе «Низвержение века», рассказывая о недугах старого общества, подробно рисует быт З. Мы считаем своим долгом ради восстановления истины внести в его изложение ряд поправок. Так, совершенно исключается, чтобы посетители «голубой гостиной» особняка артистки «видели бесконечное повторение толпы гостей в огромных зеркалах, украшавших изящные шкафы». Кто же ставит шкаф в гостиную!

Невероятен и описываемый им случай нечистой игры в особняке З., которую вели сообща конногвардеец Нарумов и лейб-гусар Коромыслов; они плутовали, наблюдая за отражением карт партнеров в крышке золотого портсигара, переговариваясь при помощи нехитрых условных выражений. Подобное мелкое жульничество мыслимо разве в низкопробном клубе — притоне или в компании подвыпивших купчиков на волжском пароходе, но положительно невозможно в доме, посетители которого ворочают сотнями тысяч или обеспечены наследственными состояниями. Нам кажется также наивной сцена приема в. к. генерала, который с удивлением видит в кабинете хозяина нескромные принадлежности туалета З., будто бы «забытые» здесь знаменитой балериной. Можно подумать, что у этих людей не хватало комнат для уединения или что они сами должны были убирать кабинет и следить за порядком в помещениях. Вообще здесь Тауберг позволяет себе нарочитую гривуазность, обличительная ценность которой более чем сомнительна. Ещё менее вероятен случай, свидетельницей которого будто бы являлась З. перед спектаклем в Красном Селе, завершающим лагерный сбор войск гвардии. На глазах артистки ротмистр Нарумов «зарубил палашом» солдата за сказанную последним дерзость.

Автор не представляет себе, очевидно, нелепость этой сцены, так же, как и не подозревает, что в строю, в лагерной обстановке, ни у офицеров, ни у солдат не было палашей... Но вернемся к нашей артистке.

Не подлежит сомнению, что обстоятельства личной жизни З. способствовали артистическому успеху в светской столичной среде. Её искусство ценилось не только само по себе: оно, так сказать, вошло в быт. Пышные, обстановочные, несколько тяжеловесные балеты Петипа с участием З. стали принадлежностью целой эпохи, и трудно найти современника, который не упомянул бы в своих воспоминаниях о З., так же, как о впечатлениях от игры Савиной или Ермоловой, — или позже — от спектаклей Шаляпина или Комиссаржевской.

Однако вскоре выяснилось, что розы успеха имели и шипы. Близость З. к двум представителям династии, непопулярность которой живо ощущалась в интеллигентских слоях, особенно в кругах либеральной учащейся молодёжи, сделала её мишенью студенческих антиправительственных демонстраций. В ряде мемуаров мы находим рассказы о том, как при появлении на сцене З., скромно украшенной бриллиантовой диадемой, изумрудным колье или другими драгоценностями, в зале раздавались крики: «Вот куда идут деньги, предназначенные на пушки!», «Вот почему так дороги наши броненосцы!».

При выходе примы-балерины из служебного подъезда театра она встречала поджидающую её толпу студентов и курсисток и слышала негодующие возгласы: «За эти бриллианты платит народ!», «Долой помпадуров и помпадурш!».

Но хитрая и изобретательная артистка сумела найти способ не только обезвредить эту оппозицию, но и привести к тому, что именно студенческая молодёжь оказалась в числе её горячих поклонников. Речь идёт об упорно ходивших тогда слухах, будто ходатайство З. за группу польских студентов Петербургского университета, арестованных по подозрению в национально-революционной деятельности, послужило причиной сравнительно мягкого решения по этому делу: молодые люди поплатились лишь предварительным заключением, а потом были переведены в Дерптский университет. Правда, и в этом случае мы не располагаем документальными доказательствами реальности удачных хлопот З. Однако общее мнение настолько склонялось в пользу указанной версии, что теперь спектакли с участием З. стали сопровождаться сочувственными манифестациями. Это восторженное отношение учащейся молодёжи к искусству З., оказывается, «звавшей» своих юных современников в «немыслимые дали», убедительно передаёт вышедшая в 1926 г. поэма М. Щеглова «Возвращенная юность», воспроизводящая, что называется, атмосферу этой уже далекой от нас эпохи. Мы приводим несколько отрывков, считая, что они лучше, чем прозаические описания, восстанавливают отношение молодёжи того времени к творчеству нашей артистки:

Бывало выйдешь — темень, лужи,
То хлесткий дождь, то липкий снег...
Осенний ветер листья кружит,
Вздымает воды чёрных рек.

Но, не страшась такой погодки,
Путём, известным с детских лет,
Спешим, как бабочки на свет,
Под верхом поднятым пролетки.

Подъезд, огни, толпа, кареты;
Душистый, тёплый, светлый зал,
Поклоны, болтовня, приветы,
Блеск туалетов, люстр, зеркал...

И я, стараясь быть построже,
Солидней (только б не моложе!)
В универс/и/тетском сюртуке,
С коробкой от Беррен в руке
(«Berrin — каштаны в шоколаде»),
Под нежный, птичий лепет дам,
Под нервный гам нестройных гамм,
Я чувствую себя в плеяде
Тех избранных счастливцев, тех,
В чьей власти милость и успех,
Тех, кто самим рожденьем нравы,
Чьи мысли, чувства, знанья, долг
Должны давать и смысл и толк
Путям воинственной державы...

И возникает пышный сон:
Дворцы, террасы, сень оливы,
И грустно смотрит фараон
На танец дочери счастливой:

Провидит он войну, позор,
Погибель дочери и царства,
А двор его (как этот двор!)
В сетях веселья и коварства...

Но здесь судьбы никто не знает,
И в беззаботной суете
Аплодисментов гром венчает
Сороковое фуэте!..

Иль возникает томный сон:
Лес, озеро, прозрачный вечер,
С Одиллией немая встреча
Под музыки влюблённый стон;

Трепещет стая лебедей,
Томясь в тоске невыносимой,
Как флаги наших кораблей
В бою неравном под Цусимой...
Но здесь судьбы не слышен глас...
Следи игру движений зыбких,
Суди, как подан pas de grace,
Смотри, — кому её улыбки...

Знобинская! Но кто поймёт,
Что мы тогда переживали;
Её невиданный полёт
Нас влёк в немыслимые дали!

В 1907 г. З., являющаяся уже матерью двух детей, после чествования её за двадцатилетнюю артистическую деятельность ушла со сцены. Дом её по-прежнему оставался одним из центров артистической и деловой жизни. Летние месяцы она обычно проводила в своем превосходном имении Курасово под Костромой.

В 1909 г. скончался фактический муж З. — в. к. Георгий Всеволодович. Можно было думать, что, при всем своем честолюбии, артистка удовлетворится былыми успехами. Но нет! «Я ещё никогда не жила для себя», — записывает она в своем дневнике за этот год. «Всю жизнь создавая образы молодых и влюблённых женщин, я, в сущности, не знала счастливого чувства»...

Ещё раз мы являемся наблюдателями неожиданного и ловкого хода этой артистки, одинаково талантливой и в жизни и на сцене; она связывает свою судьбу с юным сыном своего покойного друга — 18-летним князем Святославом Георгиевичем.

Грандиозные события в России в 1917 г. способствовали тому, что в 1924 г. в Париже З. обвенчалась со своим молодым избранником и получила призрачный титул (по имени своего утерянного имения) княгини Курасовой, достигнув, таким образом, осуществления тщеславной мечты своего детства, которой она была верна всю жизнь.

Мы помещаем выразительный портрет покойной артистки. Полностью сохранившая очарование, эта новая Нинон Де-Ланкло сидит в будуаре, окружённая портретами деда, отца и внука, подобно полководцу, пожелавшему запечатлеть себя на фоне завоёванных знамён.

Знобинская — znobinskaya3.gif

Впрочем, — Suum cuique («каждому — своё»), как любил говаривать один неглупый король!



Примечания

(*) Maritalement — по-семейному (фр.). — Примеч. ред.





 
ИЗЗАГАРДИНЕР — issagardiner.gif

ИЗЗАГАРДИНЕР
Исаак

1900 — 1929
Известный стоматолог


Знакомство с краткою жизнью и трагической гибелью замечательного польского экспериментатора не может не оставить глубокого следа в душе каждого, кто сохранил ещё достаточную свежесть чувства и способность к горячему сердечному отклику на проявление героического начала в жизни.

Отец Исаака Иззагардинера, владелец шоколадной фабрики в г. Кракове, имел возможность наблюдать необычайные задатки своего первенца уже в самом нежном его возрасте.

Рано развившийся, с хрупкою нервной организацией, Исаак ещё в годы своего обучения в хедере удивляет наставников и товарищей какою-то особенной душевной нежностью, склонностью к идеальным порывам и мало свойственной этому возрасту возвышенностью общей душевной настроенности. Такие натуры редко отличаются практичностью и житейским здравым смыслом. Несомненно, это был представитель того нередкого среди еврейства типа идеалиста-мечтателя и книголюба, которого в старину легко было встретить особенно среди знатоков талмуда, комментаторов каббалы, цадиков; условия нашего столетия, однако, придали врождённым склонностям И. несколько иное, довольно неожиданное направление.

Окончание Исааком частной мужской гимназии совпало с установлением государственной независимости Польши и с расширением прав местного еврейского населения. Перед И. открылись двери Краковского университета, в который он и поступил на медицинский факультет. Этот выбор был сделан юношей вопреки воле отца, рассчитывавшего видеть в единственном сыне своего преемника; впрочем, семейству Иззагардинеров давно уже стало ясно, что характеру юного мыслителя недостает целого ряда свойств, необходимых практическому деятелю. Вместе с тем задумчивый юноша, постоянно витавший, по выражению его отца, в облаках, умел проявлять железное упорство и настойчивость, когда дело касалось принципиально важных для него вопросов жизни.

Известно, что на выбор профессии молодым И. повлияло одно прискорбное событие в его семье: его любимый дядя, много лет страдавший гастритом, преждевременно и скоропостижно скончался от заворота кишок.

Размышления о причинах этого несчастья привели молодого человека к своеобразному выводу: он остановился на мысли, будто бы предпосылкой заворота кишок явился гастрит, вызванный в свою очередь привычкой покойного недостаточно хорошо прожёвывать пищу. Эта догадка, быть может и спорная с точки зрения господствующих в современной науке взглядов, переросла в сознании юного мыслителя в некую неподвижную и почти всеобъемлющую идею: дурное прожёвывание пищи стало рисоваться ему источником едва ли не большинства бедствий, постигающих человека. Именно эта идея и заставила его избрать медицинский факультет, чтобы отдать все свои силы делу борьбы с упомянутым злом.

К концу университетского курса И. уже полностью отдавал себе отчет в том, что корень несчастья заключается в несоответствии имеющегося у человека количества зубов потребностям усвоения пищи. Подтверждение этой мысли И. находил в углублённом изучении сравнительной стоматологии, открывшем ему тот факт, что многие позвоночные, в особенности некоторые рыбы и ископаемые рептилии, обладали добавочными рядами зубов на нёбе и даже на языке. Таким образом, стоматология, которую И. решил избрать своей специальностью, способствовала кристаллизации его идеи и привела к тому, что после сдачи государственных экзаменов молодой ученый целиком посвятил себя разработке своего замечательного изобретения.

Сущность его заключалась в доведении числа зубов человека до 42. Найти в полости рта место для размещения такого количества инородных тел представлялось нелёгким делом. И. разрешил эту задачу остроумно и просто: 5 зубов должны были уместиться на нёбе, образуя как бы вогнутую дугу, направленную перпендикулярно к передним зубам в сторону гортани. Но так как соответствующую им пятерку нижних зубов можно было разместить только на языке, то изобретатель прибег к идее эластичной ленты, надеваемой на язык только во время принятия пищи, закрепляемой на нём с помощью присосок и снабжённой сверху пятью фарфоровыми зубами.

В 1925 г. молодой изобретатель изложил свой проект усовершенствования жевательного аппарата на заседании Польского Медицинского общества.

Вряд ли когда-нибудь случалось хоть одному новатору в области науки пережить минуты, подобные тем минутам после доклада, которые всякого другого изобретателя, менее уверенного в своей правоте, чем И., могли бы толкнуть на самоубийство или свести с ума. Из-за хохота, стоявшего в зале, последние фразы доклада так и остались никем не услышанными. Знаменитого стоматолога проф. Пшенявского пришлось отпаивать валерьянкой. Другое светило науки было выведено из зала под руки, ибо приступ смеха не давал ему самостоятельно переступать ногами. Про одного маститого ученого (назвать здесь его фамилию мы не решаемся, щадя его репутацию в ученом мире) рассказывали даже, будто бы он, потеряв всякий контроль над своим брюшным прессом и дыхательными мышцами, дохохотался до того, что по возвращении домой с ним случился приступ нервической икоты, не прекращавшейся шесть суток и едва не сведшей этого весёлого не по возрасту специалиста в могилу.

Такая реакция квалифицированной аудитории, наглядно продемонстрировавшая всю косность и несерьёзность дипломированных представителей польской медицины, исключала, разумеется, всякую надежду на объективный разбор проекта д-ра И. Разрыв замечательного новатора с научной общественностью стал совершившимся фактом; изобретатель вместе со своей идеей был предоставлен самому себе. К счастью, независимое состояние И. спасало его, по крайней мере, от материальной катастрофы, которая постигла бы на его месте всякого научного работника, не имеющего дополнительных средств существования. И. сумел даже опубликовать проект своего изобретения, издав его за собственный счет; впрочем, и этот шаг не возымел никакого положительного эффекта.

Печальные размышления о будущем мировой науки охватят всякого, кто ознакомится с четырехлетними мытарствами И., махнувшего рукой на товарищескую помощь и пытавшегося на свой страх и риск найти хотя бы одного непредубеждённого человека, который согласился бы подвергнуться рекомендуемой операции. Странное ослепление мешало людям понять, что они отказываются от собственного счастья, от баснословного увеличения способности своего организма усваивать пищу и, следовательно, от продления своей жизни на много лет против положенного ей от природы срока. Даже единственный единомышленник И., престарелый и, к сожалению, проявлявший признаки dementia senilis стоматолог Стамескес отказался подвергнуть себя рискованному опыту и предложил вместо этого произвести операцию над самим И. После недолгого колебания, не видя иных путей к осуществлению своей идеи, изобретатель мужественно ответил согласием.

В мае 1929 г. роковая операция состоялась. У оперированного был удален кусок нёбной кости и на его место вставлена пластиковая пластинка с пятью фарфоровыми зубами. Для надевания на язык была приспособлена лента из эластичного материала, снабжённая таким же количеством зубов и присосками.

К сожалению, непредвиденные обстоятельства затруднили пользование усовершенствованным жевательным аппаратом.

Прежде всего, обнаружилась неправильность расчета изобретателя на то, что ленту можно будет снимать на всё время между часами принятия пищи, дабы обеспечить отдых языку и не мешать дикции: верхние зубы, укреплённые вдоль неба, всё равно тревожили язык при малейшем его движении; уже через сутки после операции не только речь, но даже акт проглатывания слюны сделался мучительным, язык распух и едва умещался в полости рта. Пришлось опять защитить его от небных зубов лентою; однако при наличии ленты речь делалась окончательно невозможной и оперированный вынужден был объясняться с окружающими при помощи карандаша. Кроме того, наличие ленты препятствовало правильному кровообращению (кровоснабжению) языка; на этой почве и вследствие постоянного давления со стороны небных зубов на языке появились пролежни.

Срочно созванный консилиум специалистов обратился к мужественному экспериментатору с настойчивым предложением: отказаться от дальнейших попыток и, признав опыт неудавшимся, решиться на удаление из неба злополучной пластинки с зубами. Но мученик науки слабеющими пальцами начертал ответ, достойный украсить биографии подлинных героев: «Моя жизнь имеет смысл постольку, поскольку она служит ступенью к долголетию других и к счастью человечества. Ничего нет отраднее, чем сознание, что отдаешь себя во имя продления жизни миллионов. Да здравствует наука!»

К сожалению, эти слова оказались пророческими: через два дня пролежни перешли в молниеносную гангрену, и 17 мая 1929 г. Исаака Иззагардинера не стало.



Примечания

(*) Dementia senilis —старческое слабоумие (лат.) — Ред.





 
Иниго ди Виченца — inigo.gif

ИНИГО ДИ ВИЧЕНЦА
Алексис-Бенвенуто, маркиз

1820 — 1895
Дипломатический и военный деятель Италии,
автор известных мемуаров



Старинный неаполитанский род Иниго ди Виченца насчитывает ряд выдающихся государственных деятелей, из которых особую известность приобрели маркиз Паоло И. д. В. — в начале XIX в. Председатель Совета Министров Неаполитанского Королевства, его старший сын маркиз Никколо И. д. В. — посол королевства обеих Сицилий в Турции, где он получил с гордостью носимое им имя «отец лжи», впоследствии министр внутренних дел Неаполя, и младший сын — отец маркиза Алексиса-Бенвенуто — маркиз Алексис-Паоло И. д. В. — командир привилегированного гвардейского полка Garde du Corps, член Совета Королевства и влиятельный деятель реакционного крыла неаполитанской аристократии.

Служебная карьера маркиза Алексиса-Бенвенуто И. д. В. складывалась блистательно, как это и полагалось в королевстве обеих Сицилий для молодых людей его происхождения. Он учился в военной школе (Corps des pages), вышел офицером в Garde du Corps, окончил Военную Академию. Во время войны в Африке служил адъютантом главнокомандующего. По окончании военных действий состоял военным атташе в ряде европейских государств.

Национальная революция, свержение короля Фран циска II и объединение Италии застали маркиза И. д. В. на военно-дипломатическом посту в Лондоне. Он перешёл на службу нового итальянского правительства, передав ему средства и дела Неаполитанской военной миссии, и снова занял пост военного представителя, на этот раз — королевской армии объединённой Италии. Как видим, деятельность И. д. В., казалось бы, не позволяет ему занять место в ряду замечательных современников. Но им написаны пространные воспоминания, имевшие исключительный успех как в Италии, так и за её пределами, сделавшие автора известным всему миру.

Слава не всегда увенчивает только подлинные заслуги, и мы чувствуем себя обязанными дать объективную характеристику труда м. И. д. В., рискуя разойтись в мнениях с его многочисленными поклонниками, мало знакомыми с историей Италии. Более того: мы считаем, что эта занимательная книга может принести немало вреда тому, кто простодушно поверит легкомысленному автору и попытается составить себе представление о положении вещей в Неаполитанском Королевстве по страницам знаменитых мемуаров. Наш разбор воспоминаний м. И. д. В. позволит в то же время остановиться на наиболее выдающихся событиях его жизни, в свою очередь довольно поучительной.

Мемуары м. И. д. В. вышли на французском языке под заглавием: «Une vie avec l'epée à la main» — «Жизнь с мечом в руках».

Вероятно, это описание судьбы сурового солдата, проведшего всё земное существование в сражениях и походах? — подумает читатель. Напрасно! Маркиз И. д. В. пребывал в строю в точном смысле этого слова лишь полтора года — от момента поступления в полк, после окончания военной школы, до зачисления слушателем в Военную Академию. Всю остальную жизнь он должен был орудовать мечом, так сказать, индивидуально, на свой страх и риск, подобно Давиду с пращой, так как служба адъютантом или военным атташе изолировала маркиза от доблестных войск и казарменной или походной скуки и, по правде сказать, вряд ли давала повод вытягивать это грозное оружие из ножен.

Значительную часть первого тома мемуаров занимают рассказы о дворцовых праздниках, придворных балах, о светских успехах молодого маркиза, танцевавшего с королевой и принцессами, о великолепии его конюшни и гардероба, о лихом командовании эскадроном, о блестящих ответах на экзаменах, приводивших профессоров в восхищение.

Но вот началась африканская авантюра. Маркиз И. д. В. просил короля о назначении в действующую армию. Его просьба была удовлетворена; он был назначен адъютантом главнокомандующего генерала Пердричио. Юный учёный воин полетел на поля Марса.

«В вагоне экспресса, — рассказывает м. И. д. В., — я встретил ехавшую на фронт большую группу гвардейских офицеров, облачившихся в форму армейских драгунов. Мы — «академики» — с некоторой иронией наблюдали за этими представителями золотой молодёжи во главе с печально-известным впоследствии графом Бранчелли».

Остановимся на этом, казалось бы, пустяковом случае; он интересен, вскрывая основательность взглядов автора.

Во-первых — забавна эта «некоторая ирония» учёного «академика», едущего служить в безопасной штабной должности адъютанта главнокомандующего, по отношению к товарищам, направляющимся в боевой полк.

Во-вторых — граф Бранчелли, действительно позже запятнавший себя мрачной ролью вождя войск реакции, сумел в итало-австрийскую войну смелой конной атакой захватить тяжёлую батарею противника, — подвиг, которому м. И. д. В. не смог бы ничего противопоставить, несмотря на постоянное ощущение меча в руках.

В-третьих — к моменту встречи в вагоне этот представитель золотой молодёжи успел, как, впрочем, отмечает и сам автор воспоминаний, окончить горный факультет Высшей политехнической школы в Париже, так что вряд ли заслуживал «некоторой иронии» со стороны «нас, академиков».

Итак, м. И. д. В. очутился на полях сражений, вернее, в комфортабельной ставке главнокомандующего. Он изнемогает от дел: надо встречать, провожать, развлекать и сопровождать в безопасные экскурсии военных представителей всех держав.

«Я должен был с ними завтракать, обедать и ужинать, и это день за днём, всю войну. Ужасно!»

Ордена сыпались на грудь м. И. д. В. потоком.

«Я накопил их столько, что с тех пор не покупаю ёлочных украшений: моя жена, со свойственным ей артистическим вкусом, всегда украшает рождественскую елку этими красивыми безделушками».

Впрочем, скоро наш герой встретился со смертью лицом к лицу: «Пуля просвистела мимо носка моего сапога. Я невольно отдернул ногу. Следующая пуля прозвенела около правого уса, а, признаться, в молодости я гордился усами. Я машинально закрутил его кверху...»

Обыкновенно в таких случаях люди пригибают голову, но маркиз И. д. В. для этого слишком горд и отважен. Кроме того, он на редкость смышлен: он улавливает, «мимо чего» свистят пули...

И. д. В. оказался верным другом главнокомандующему. По ночам генерал Пердричио, фатально проигрывавший одно сражение за другим, горько жаловался своему адъютанту на несправедливость судьбы и на недостаточную популярность своего знаменитого боевого клича — «терпение!».

Доброжелательство к своему начальнику И. д. В. сохранил и после того, как король Франциск II под влиянием позорных поражений был вынужден сместить генерала Пердричио с поста главнокомандующего.

В те дни это было благородно. Но удивительно то обстоятельство, что и спустя сорок лет, когда писались мемуары, И. д. В. не нашёл оснований для критики беспомощных действий этого злосчастного полководца.

Дело объясняется, по-видимому, тем, что все критические способности автора воспоминаний направлены на очернение единственного талантливого государственного деятеля Неаполитанского Королевства того времени — премьер-министра Виттелио.

И. д. В. постоянно противопоставляет этих сановников — премьера и б. главнокомандующего — друг другу, сравнивает их взгляды и действия, неизменно в пользу Пердричио.

А основательное сравнение деятельности того и другого могло бы оказаться чрезвычайно интересным!

Пердричио, получив назначение главнокомандующим, полторы недели медлил с отъездом из Неаполя, занятый главным образом визитами к особам королевского дома. Две недели он провёл в пути: его поезд останавливался в каждом крупном городе, а крейсер, доставивший генерала к берегам Африки, — в каждом крупном порту: главнокомандующий произносил речи на банкетах, выстаивал молебны, принимал депутации. Его салон-вагон и адмиральский салон на корабле были битком набиты подношениями — хоругвями и иконами. Монастырь Св. Михаила поднёс генералу походный алтарь и откомандировал монаха для постоянного ухода за этим пышным и сложным сооружением.

Виттелио поступал иначе. Будучи назначен главою мирной делегации, он прибыл к месту переговоров, побив все рекорды скорости.

Пердричио обманул возлагавшиеся на него надежды. Виттелио превзошёл все ожидания, с блеском заключив скорый, выгодный и сравнительно почётный мир.

Во время военного и общественного кризиса Пердричио был способен лишь повторять: «Пути господни неисповедимы»; Виттелио решительно и ловко вывел страну, ценою некоторых уступок, из грозного вихря революционных потрясений.

Все это легко установить, хотя бы взглянув на изданную переписку названных деятелей. Но И. д. В. просто не задумывается над такими сложными вопросами. Для него всё очень просто:

«Если бы генералу Пердричио не мешали бы постоянные вмешательства из Неаполя, если бы ему дали необходимые подкрепления, если бы войска проявили больший героизм, а общество — большее терпение, если бы Виттелио не поспешил заключить мир, если бы, наконец, генерал решительнее следовал моим советам — всё могло сложиться иначе».

Рассказывая о днях стихийных потрясений, последовавших за неудачной войной, И. д. В., путая все события, самым пренебрежительным образом отзывается об усилиях премьера Виттелио стабилизировать положение: «Этот честолюбивый политикан предавал интересы родины, руководствуясь главным образом мнениями своей жены, связанной с кругами заграничных банкиров».

Ещё любопытнее, что, повествуя о размахе народных волнений, И. д. В. ухитряется связать с ними столь враждебную им деятельность своего отца генерала Алексиса-Паоло И. д. В., бывшего, как мы выше упоминали, лидером наиболее реакционного крыла придворной камарильи. Оказывается, генерал А. П. И. д. В. пал жертвой не покушения революционеров-анархистов, а... самого короля Франциска: его убили по приказанию монарха. Этот несчастный король виноват перед своей страной во многом. Но считать его убийцей одного из основателей знаменитых «чёрных когорт», прославивших себя позорными насилиями под лозунгом защиты старинного самодержавия короля обеих Сицилии, — значит предаваться безудержной фантазии, противоречащей истине и здравому смыслу.

Впрочем, наш автор столь бесцеремонен, что способен на следующее высказывание:

«Я вспоминаю отца, каким я видел его в последний раз, когда он, задумавшись, стоял на перроне, провожая меня на войну, стоял в той самой позе, в которой его изобразил знаменитый художник Реппини в своей известной картине «Заседание Королевского Совета». Я знал причину задумчивости отца. Он не только грустил о сыне: он чувствовал, что король его ненавидит за то, что отец был умнее, популярнее, красивее и толще короля Франциска».

Но, между прочим, всякому, видевшему полотно Реппини, известно, что генерал А. П. И. д. В. изображён откинувшимся на спинку кресла, т. е. в такой позе, которая позволяет лишь сидеть и совершенно исключает возможность стоять. Это всё равно как сказать, что кто-нибудь стоял на перроне в позе Данаи или Лаокоона. Но как же упустить случай прихвастнуть великолепным прошлым семьи: нас писал Реппини!

Не подлежит сомнению, что генерал А. П. И. д. В. был в известной оппозиции к королю Франциску. Но это была оппозиция не слева, а справа, оппозиция слабому королю, жаждавшая установления «правительства сильной руки».

Учитывая, что в конце столетия мало кто помнил и знал ход событий, И. д. В. ловко создавал впечатление, будто бы в его семье царили демократические взгляды. На самом же деле в основе убеждений этого семейства лежали принципы большего роялизма, чем у самого короля.

Ещё забавнее выглядит признание И. д. В. в «радикализме» своих собственных воззрений.

«Моя мать и даже мой брат, служивший в гвардейских гусарах, были просто в ужасе от моих слов».

Мы без труда представляем себе последовательную прогрессивность убеждений нашего автора, принимая во внимание, что они декларировались в «чернокогортном» салоне маркизы, для характеристики которого достаточно напомнить, что в нём подвизался известный падре Иллиодоро. Этот темпераментный оратор проповедовал столь резкие и крайние религиозные и политические взгляды, что даже правительство короля Франциска II оказалось вынужденным сослать его на юг Сицилии. По этому поводу неаполитанцы распевали песенку:

Была война, дымил Везувий
И был салон маркизы И.;
Там политических безумий
Звучала проповедь в те дни...

Но И. д. В. не ограничивался сознательной путаницею в изображении исторических событий. Часто ему просто лень проверить свои воспоминания; читателя он презирает и пишет сплошную ерунду: «Об этом мне рассказывал мой друг, погибший вместе со всем экипажем в бою, на крейсере «Акциум» у берегов Африки».

Здесь неверно все. «Акциум» был не крейсером, а броненосцем.

Погиб он не у берегов Африки, а неподалеку от Венеции.

Случилось это не во время войны, а за четыре года до неё. Затонул броненосец не от вражеских снарядов, а напоровшись на риф. К тому же при его гибели не погиб ни один человек.

В действительности рассказчик потерял друга при гибели крейсера «Ромул», что можно было бы установить в несколько минут, взяв любой справочник.

На всё, лежащее вне привычного окружения собственной персоны, И. д. В. смотрит с лёгким презрением, иногда с жалостливой брезгливостью — армейские берсальеры — фи! — они по бедности носят на балах нитяные белые перчатки вместо лайковых... Французские офицеры — несчастные бедняки: они с нескрываемой завистью осматривали элегантное ландо маркиза... Либеральная интеллигенция — она погрязла в абстрактных иллюзиях и всегда так неряшливо выглядит...

Зато все, что касается самого автора, рассказывается с одушевлением и любованием, заставляющими вспомнить стиль воспоминаний другого Бенвенуто — Бенвенуто Челлини. Как известно, этот несравненный художник и блестящий авантюрист любил приврать вроде того, что, мол, вдруг пошёл град величиною с лимон и только благодаря своей обычной ловкости он спасся, быстро спрятавшись под деревом, и т. п.

И мы постоянно читаем: «Вечером я выехал из Флоренции, а уже утром завтракал в своей изящной квартире в Риме», или: «Я выехал северным экспрессом из Рима и уже на следующий день был в Париже». Это говорится с таким видом, как будто бы скорость передвижения определялась не расписанием поездов, а расторопностью и смелой лихостью автора мемуаров, точно он был изобретателем автомобиля или одним из первых в мире пилотов.

Ещё комичнее звучит эта хвастливая нота, когда речь заходит о действительно великих событиях — об объединении Италии, о гражданской войне и т. д.

«Я твёрдо решил сделать всё для объединения моей страны...»

«Я решил отдать все свои силы делу возрождения моей родины и, пообедав в Лондоне в отеле «Savoy». отправился в Париж, откуда, после ужина в «Carlton — Ritz», выехал в Рим. Уже через сутки я, готовый умереть под знаменами Гарибальди, вновь увидел вечный город».

Все это перемежается с назойливыми описаниями кабачков Монмартра, фешенебельных охот, увеселительных прогулок на яхтах, раутов в Лондоне, балов в Париже, праздников и приемов в Фонтенбло и т. д. и т. п.

Забавно, однако, что итальянское общество и даже правительственные круги, в том числе граф Кавур и Криспи, вполне серьёзно отнеслись к этому Тартарену. Так, например, хотя руководители новой Италии весьма сурово и последовательно искореняли память о реакционных деятелях неаполитанского королевства, И. д. В. удалось добиться разрешения поставить на охраняемом участке кладбища Неаполя новый памятник своему отцу с горделивой надписью: «Маркизу И. д. В., генералу старой Неаполитанской армии, от сына, генерала новой итальянской армии».

Последние десятилетия своей жизни генерал маркиз И. д. В. жил привольно, хотя и не очень достойно, выступал в печати по таким важным вопросам, как, скажем, необходимость ввести уроки танцев в военноучебных заведениях Италии, занимая место признанного легализованного представителя старой знати, её, так сказать, последнего могикана и в то же время шута высших сфер.

Повторяем: говоря о знаменитых людях, приходится считаться с реальной известностью, которая завоевывается различными путями. Увы! Фортуна, как подчас это случается со всякой женщиной, выбирает себе любимцев, не считаясь с тем, в какой степени её фавориты соответствуют нашим представлениям об уме, таланте, добродетели и доблести, подобающим великим мужам.





 
КВАК-МА-ЛУНГ — quac.gif

КВАК-МА-ЛУНГ
(Эсфирь-Анна Броунинг)

ок. 1890 — 1938
Выдающаяся представительница племени кири-кири,
просветительница даяков (Индонезия)



Время рождения Квак-Ма-Лунг (Эсфирь-Анны Броунинг) установлено только приблизительно, т. к. к вопросам летосчисления до своего приобщения к цивилизации К. относилась без заметного интереса.

Племя кири-кири этнически входит в состав обширной группы даякских племён, заселивших не менее I тысячи лет назад о. Борнео и ряд мелких островов в его окрестностях. Оно обитает на небольшом, ок. 20 км в поперечнике, одноимённом островке и до последнего времени пользовалось репутацией свирепых каннибалов.

В 1910 г. племенем был вероломно убит и принял невольно, так сказать, страдательное участие в каннибальской оргии миссионер реформаторской церкви преподобный Стокс. Когда на его место прибыл 7 месяцев спустя новый герой просвещения отсталых народностей преп. Гарри Броунинг, многие кири-кири ещё пользовались личными вещами своей недавней жертвы. Так, например, Квак-Ма-Лунг, одна из наиболее смышлёных представительниц прекрасного пола на о. Кири-кири, ни днём ни ночью не расставалась с целлулоидовым воротничком погибшего, хотя этою реликвией едва ли не исчерпывался её скромный туалет.

Не подлежит сомнению, что ни кротость, ни бесконечное терпение, ни духовная твёрдость не спасли бы преп. Броунинга от участи его предшественника, если бы, в противоположность покойному Стоксу, он не обладал молодостью и чрезвычайно привлекательной внешностью. Сердце К., оставшееся глухим к увещеваниям трагически погибшего почтенного джентльмена, на этот раз доказало принадлежность своей владелицы к человеческому роду.

Опасаясь соплеменников, К. таила своё робкое чувство вплоть до того рокового дня, на который вождём племени была назначена очередная каннибальская оргия, сопровождавшаяся как водится, необузданными плясками в честь производительных сил природы. Зная, что преп. Броунинг должен пасть в этот вечер новой жертвой искажённых понятий этих темных людей, К. тайно проникла ночью в его шалаш и, сообщив об опасности, умоляла его бежать. Но так как самоотверженный проповедник наотрез отказался покинуть пост, на который чувствовал себя поставленным высшею силой, то К. прибегла к отчаянной хитрости, приведшей к её разрыву с материнским племенем. Подмешав в пищу преп. Броунинга мелкие кусочки корня Cecilia arbonica, широко используемого даяками в качестве снотворного мужественная девушка, не дожидаясь утра, перенесла бесчувственного миссионера на своих плечах к морскому берегу, проделав при этом свыше 5 километров по непроходимым джунглям. Разумеется, нигде на всем о. Кири-кири беглецы не могли быть вне опасности. Поэтому К., не медля ни минуты, соорудила примитивный плот, когда действие Cecilia arbonica прекратилось и преп. Броунинг поднял отяжелевшие веки, он, к своему немалому удивлению, увидел вокруг себя водную поверхность, освещённую восходящим солнцем, а в какой-нибудь сотне ярдов впереди — берег о. Борнео.

После всего происшедшего вопрос о возвращении к просветительской деятельности на о. Кири-кири для преп. Броунинга отпадал сам собой. Беглецы приютились сначала на ближайшей английской фактории, где преп. Броунинг стяжал первый плод своего подвига, присоединив Квак-Ма-Лунг к реформатской церкви, согласно всем требованиям своей конфессии, под именем Эсфири-Анны. Убогий наряд дикарки, состоявший из кое-каких ракушек, был оставлен, и члены тела Эсфири-Анны впервые ощутили благодетельную близость полотна и бумазеи. Только воротничок покойного Стокса новообращённая решила оставить на себе как постоянное напоминание о прошлых заблуждениях.

Вместе со своею спутницею Броунинг прибыл в реформатскую миссию в г. Банджермазине, где принуждён был несколько месяцев ждать нового назначения. В этом же городке в сентябре 1911 г. беглецы сочетались законным браком по обряду своей церкви. Однако обстоятельства, при которых Броунинг принуждён был покинуть свой пост на о. Кири-кири, возбудили некоторое недоумение в миссионерском братстве, и Броунингу пришлось совершить вместе с молодою супругою плавание через океан. Лишь в Сан-Франциско, перед лицом руководящих членов братства, удалось ему отклонить от себя подозрение в дезертирстве.

Впечатления, полученные Эсфирью-Анной в Банджермазине, Маниле и Сан-Франциско, обильно оросили девственную почву её духа, и семя, брошенное мужественным проповедником, быстро принесло щедрый урожай. Э.-А. выразила твёрдую решимость отдать свои силы делу просвещения отсталых народностей и с поразительной быстротой усвоила небольшой объём необходимых для этого знаний. К сожалению, её отбытию из Америки на Борнео предшествовало прискорбное событие — загадочное и бесследное исчезновение преп. Броунинга, от которого не уцелело даже косточки. Подавленная горем, но ещё сильнее воспылав духовной ревностью, Э.-А. была отправлена назад и в августе 1913 г. прибыла в Банджермазин, в распоряжение миссии. Мрачные воспоминания, связанные с о. Кири-кири, не благоприятствовали её назначению на этот остров; вместо прежних соплеменников в качестве арены для её благочестивых усилий было указано небольшое даякское племя лу. Знание даякского языка, обычаев и психологии паствы открыло ей доступ к простым сердцам детей природы, и в первое полугодие цивилизаторской деятельности Эсфирью-Анной были приобщены к радостям духовной жизни 9 женщин и 3 мужчин. Главные же усилия молодой просветительницы были направлены, во-первых, на борьбу с людоедством, во-вторых, — на то, чтобы уговорить даяков хоть немного усложнить свой костюм. Беспристрастие, являющееся во всё время священным долгом всякого историографа, заставляет нас, однако, признаться в том, что атавистические инстинкты оказались не до конца изжитыми и в душе самой Э.-А. Никому не известно, какую внутреннюю борьбу пережила проповедница в это первое полугодие среди племени лу; известно лишь, что в ту весеннюю ночь 1914 г., которая должна была быть посвящена ритуальной оргии в честь производительных сил природы, древний голос крови заговорил в бывшей Квак-Ма-Лунг с непреоборимой силой. С внезапным гневом и отвращением сорвав с себя покровы цивилизации, за исключением воротничка, молодая женщина с вакхическим воплем присоединилась к разнузданным действиям своей паствы. Трудно представить, как могла бы сложиться после этого неожиданного срыва судьба Э.-А., если бы Бум-Нампрок, вождь племени лу, не оказался взволнован больше обычного её экстатическим поведением. Ещё не взошло солнце, спешившее своими лучами обличить падение служительницы высших истин, как Э.-А. была объявлена первою супругою вождя и вступила в его роскошный шалаш как полновластная хозяйка.

В последующие годы, вплоть до своей мирной кончины от укуса змеи, Э.-А. принесла своему новому супругу 16 детей. Но и обременённая материнскими обязанностями, она не оставляла попечений о духовном и материальном процветании племени.

Память о ней доселе хранится в непритязательном фольклоре племени лу, где бывшая проповедница фигурирует под именем Ma-тумба, что значит — «Потерявшая счёт своим детям мать племени лу».





 
Красович — krasovich.gif

КРАСОВИЧ
Георгий Викторович

1851 — 1911
Знаменитый адвокат и общественный деятель


Один из талантливейших русских адвокатов, Георгий Викторович Красович, родился в Москве в семье профессора-юриста. Здесь он окончил гимназию и университет.

Первое выступление К. в качестве защитника состоялось в 1883 г. по делу семинаристов Кротова и Смиренномудренского, обвинявшихся в похищении одежды в Сандуновских банях.

Этот, казалось бы, скромный случай позволил тем не менее К. поставить широкие и важные проблемы быта учащейся молодёжи, указать на её суровую борьбу с нуждой, потребовать принятия ряда мер как со стороны Министерства народного просвещения и Святейшего Синода, так и со стороны московской общественности — открытие студенческих дешёвых столовых, мастерских пошивки форменной одежды и т. п. К. доказал, что обвиняемые строго руководствовались дефицитом собственного гардероба, никогда не выходили за пределы лишь самого для них необходимого.

Очень скоро скромный присяжный поверенный завоевал репутацию одного из лучших защитников, выигрывал дела, за которые не решались браться знаменитейшие адвокаты обеих столиц.

Общее признание принес К. оправдательный приговор в громком процессе по обвинению вдовы коллежского регистратора Ивановой в убийстве генерала Васильева, у которого она служила экономкой. Особый интерес этого дела состоял главным образом в том, что на стороне обвинения имелись веские на первый взгляд вещественные доказательства: топор, платье Ивановой, также со следами крови, записка подсудимой, адресованная скрывшемуся до суда мещанину Герасимову, уже привлекавшемуся ранее по обвинению в нескольких грабежах и убийствах, с более чем подозрительными словами: «скоро я управлюсь с хозяином, и мы будем богаты».

Обвинение располагало и признанием Ивановой, порученным в ходе предварительного следствия.

Исключительно яркая аргументация К., красноречивая характеристика героини процесса как жертвы обстоятельств, блестящая гипотеза, что исчезнувший Герасимов и является убийцей, действовавшим под влиянием ревности, а никак не корыстных соображений, наконец неясность и вялость показаний Ивановой в ходе судебного разбирательства, — всё это заставило присяжных прийти к выводу о невиновности подсудимой.

В течение следующих двух десятилетий К. принял участие в целом ряде нашумевших процессов — убийство профессора Бермутовского, банкротство акционерного общества «Олимп», дело о железнодорожном крушении на станции Калиновской, дело о так называемом «клубе бубновых валетов» и др.

В 1893 г. выступления К. привели к пересмотру и отмене приговора, обвинявшего бывшего ротмистра Копылко в ростовщичестве, шантаже и изнасиловании, и к полному оправданию (за недостаточностью доказательства фактов преступления) известного разбойника и убийцы — Силина, прозванного «Ванькой-Каином».

Особый успех выпал на долю К. в 1908 г., когда слушался процесс художника барона фон-Штрома, убившего из ревности балерину Вершкову 2-ю, разрезавшего её тело на куски, упаковавшего останки в чемодан и отправившего последний подозреваемому им в успехе у покойной писателю 3. К. доказал, что здесь имел место случай аффекта, осложнённого профессиональными навыками: Штром был превосходным мастером мозаики.

«Кто бы из нас, господа присяжные заседатели, — закончил свою речь знаменитый адвокат под общий плач зала, — поступил бы иначе, будучи любящим человеком, потерявшим самое дорогое в жизни — ответное чувство, будучи художником, от которого уходит его муза?!»

Благоприятное заключение медицинской экспертизы подтвердило впечатление от речи защитника. Штром был приговорён к сравнительно мягкому наказанию: его обязали принудительно пройти курс психиатрического лечения и понести церковное покаяние.

Отличительной чертой красноречия К. было спокойное всестороннее исследование обстоятельств преступления; он всегда сохранял гуманный взгляд, стремился понять самые сложные переживания, неизменно доверял нравственным началам, заложенным в каждом человеке, был убеждён в конечной победе лучших душевных импульсов даже в закоренелых преступниках.

Неотразимость речей К. обуславливалась прежде всего именно убеждённостью самого оратора и совершенно не зависела от крупных гонораров, обычно получаемых им за выступления.

В 1897/98 г. выходят в свет книги К. — «Судебные речи» и «Сборник статей по судебным вопросам», ставшие классическими трудами либеральной юстиции, на которых воспиталась целая плеяда позднейших деятелей адвокатуры.

С 1905 г. К. стал выступать в суде реже, т. к. основное время отдавал службе юрисконсультом в Волго-Донском банке и «Обществе взаимного страхования».

Последним выступлением маститого адвоката — его, так сказать, «лебединой песнью» — была защита в процессе сына известного банкира Кромко, обвинявшегося в похищении восьми молодых цыганок из трех цыганских таборов.

Оправдательный приговор — результат усилий К. — вызвал недовольство тёмной цыганской массы. К. пал жертвой мести: он был убит в лесу, когда возвращался со станции железной дороги в своё имение «Зеленый шум».





 
Левенштерн — levenshtern.gif

ЛЕВЕНШТЕРН
Крейцвэндедих, барон Штрейхенфельд,
Эйхорнбрунн и Вальденфельс

ок. 1155 — 1190
Рыцарь, участник III крестового похода


Родился в замке Вальденфельс в Нижнем Гарце. Его надгробный памятник, воспроизведённый в настоящем издании, до сих пор украшает фамильную усыпальницу Левенштернов. Неизвестному скульптору удалось, как нам кажется, ярко выразить основные черты характера Л.: необузданность, приверженность к горячительным напиткам, склонность к чувственным удовольствиям и в то же время — известное добродушие.

С отроческих лет Л. отличался мужественным стремлением к вечноженственному. Соответственные поиски сталкивали юного Л. с представительницами прекрасного пола всех слоев общества, вплоть до самых низших. И в настоящее время, согласно распространенным в Гарце семейным преданиям, Л. считается родоначальником целого ряда крестьянских фамилий. Если верить этим, правда, чересчур многочисленным и однообразным сказаниям, придётся прийти к выводу, что молодой рыцарь прямо содействовал появлению на свет 375 детей.

Однако эти утверждения до некоторой степени противоречат трогательной и основанной, по-видимому, на достоверных событиях легенде о любви Л. к красавице Мике Хирзекорн, дочери лесника. Ещё шестнадцатилетним юношей он увидел Мику на охоте, влюбился в неё с первого взгляда и вскоре добился взаимности. Добродетельный отец Мики, узнав о падении дочери, выгнал её из дома. Л. укрыл возлюбленную в одинокой лесной хижине, где она прожила счастливо около трех лет.

Мальчик и девочка явились плодами этого тайного романа.

Упорный отказ Л. от настойчивых требований его родителей жениться на знатной невесте помог старому барону раскрыть тайное счастье сына. Убежище Мики было найдено, она подверглась обвинению в колдовстве, при помощи которого будто бы ей удалось приворожить молодого барона. В соответствии с мрачным духом эпохи Мику сожгли как ведьму.

Это событие до глубины души потрясло Л. и ожесточило его на всю жизнь. Он начал предаваться пьянству и дебошам, в особенности полюбил срывать ярость на монахах и священниках.

Можно думать, что эти приступы бесчинств чередовались с состояниями апатии, которыми воспользовались родители Л., заставив его жениться на богатой, но лишённой очарования графине Ютте фон Беренсвальд.

Вскоре Л. осиротел и вступил в права владения своими доменами. Барон мог больше не ограничивать себя ничем в грубых забавах и удовольствиях. Его супруга окружила себя толпой миннезингеров, с которыми предавалась изысканным эстетическим переживаниям, что не помешало ей, однако, перейти границы дозволенного с одним из этих платоников.

Л. до последней степени презирал шумное и восторженное окружение своей жены, называл его не иначе как «шайкой завывающих поэтов», предпочитая музыке и пению добрый бокал вина и вместительную кружку пива. Когда к этой антипатии добавились обоснованные подозрения в том, что один из миннезингеров оскверняет его супружеское ложе, он, с присущей ему прямотой, разогнал всех музыкантов, накормил мясом соперника окрестных ворон и заточил жену в башню. Однако убийством дворянина-миннезингера воспользовалось ненавидевшее Л. духовенство, отлучив энергичного барона от церкви. Л. пришлось отправиться в Рим и там, с большим трудом, ценою полновесных кошельков, добиться возвращения в лоно веры.

Вернувшись домой ещё более ожесточённым, Л. прежде всего решил довести до конца свои счеты с женою. Понадобилось относительно небольшое время, чтобы тюремная диета и режим сделали своё дело... Образ жизни, который Л. вел в это время, и послужил, как можно предполагать, основой всех легенд о его необыкновенных мужских качествах: всякая приглянувшаяся барону девушка немедленно похищалась преданными слугами и приходила в себя в одной из многочисленных комнат замка. Со всеми соседями Л. вел в эти годы непрерывные тяжбы, распри, нередко переходившие в вооружённые столкновения. В борьбе с епископом Гальберштадским он проявил такую зверскую жестокость, что снова подвергся церковному отлучению.

На этот раз для снятия этой тяжёлой кары Л. должен был дать обет принять участие в III Крестовом походе.

Присоединившись со своим отрядом к войскам императора Фридриха Барбароссы, Л. проделал поход до границ Византии. Грабежи и безобразия, чинимые его отрядом, оказались слишком заметными даже на фоне общей жажды обогащения среди крестоносцев. «За своё безбожное и порочное поведение» Л. было отказано в чести состоять в войске, идущем освобождать гроб Господень.

Но судьбе было угодно, можно сказать, в последний момент спасти репутацию нашего рыцаря.

Как известно, император Фридрих Барбаросса утонул в результате судорог ног при купанье в холодной реке Каликадно. Очутившийся в этот момент поблизости Л., по обыкновению пьяный, бросился на помощь императору и немедленно, как ключ, пошёл ко дну.

Этот героический порыв не только привёл к снятию с Л. отлучения, но создал ему ореол героя, с которым он и вошёл в историю. Согласно легенде, Л. вместе с императором Фридрихом Барбароссой сидит за столом в пещере Кифгойзера и ждет лучших времен.

В гарцской народной песне память о бароне Л. живёт до наших дней:

Бушует ветер. Дождь сечёт.
Трепещет в хижинах народ:
Вдали звучит свирепый рог!
Барон идёт! Спаси нас Бог!

Увидит девушку барон —
И честь девичью ждёт урон.
От жадных Левенстерна глаз
Спаси, Господь, несчастных нас!

(Перевод Р. Полынского)





 
Леко-де-Лягиш — leсo.gif

ЛЕКО-ДЕ-ЛЯГИШ
Морис-Жан-Батист

1852 — 1924
Знаменитый археолог и историк искусства,
открывший античную станковую живопись



Леко-де-Лягиш родился в Дижоне в семье обедневшего землевладельца. Окончив лицей, он поступил в Нормальную Школу. Здесь Л.-д.-Л. провёл не только годы студенчества, но и прослужил более двадцати лет, начав свою деятельность со скромной должности библиотекаря, став затем ассистентом при кафедре классического искусства и, наконец, читая курс приват-доцентом. Старательный студент и трудолюбивый молодой учёный Л.-д.-Л. пользовался расположением многих крупнейших деятелей французской исторической науки, с которыми он и впоследствии, ведя собственные профессорские курсы в университетах Тулузы и Марселя, сохранял дружеские и учёные связи. В числе его покровителей, доброжелателей и друзей мы встречаем такие имена, как Ипполит Тэн, Фюстель де Куланж, де-Марган, супруги Дьелафуа, Гастон Буасье, Масперо. В статье-некрологе, посвящённой Ипп. Тэну, Л.-д.-Л. с располагающей откровенностью и искренностью рассказывает о своей беседе с престарелым учёным, сказавшим молодому ученику следующие тёплые слова: «Не огорчайтесь так, Морис, по поводу скромности ваших дарований. Наука любит тихих, влюблённых поклонников не меньше, чем удачливых, уверенных и смелых ухаживателей. Эта дама вербует своих адептов столь же энергично, как наш великий император набирает солдат. Ей нужны не только генералы, но и хорошие офицеры и преданные воины. Служите же ей, не гоняясь за чинами и отличиями. Не всякий рядовой становится маршалом, но стать подлинным полководцем может только настоящий солдат — истина, в которой Франция недавно убедилась слишком дорогой ценой...»

И действительно, вся жизнь Л.-д.-Л. протекала под знаком скромного трудолюбивого стремления расширять свои знания и передавать их другим без претензии на оригинальность и новизну взглядов.

Учёный много раз участвовал в археологических экспедициях в Италии и Греции. Его консультациями постоянно пользовались в Лувре и Академии Надписей. Точность его справок ценили специалисты всех стран, работавшие в Риме, Неаполе, Афинах. Он являлся как бы живой инвентарной книгой по классическому искусству и археологии. Однако за пределами узкого круга знатоков Л.-д.-Л. известен был мало. Печатные работы нашего учёного, которых к моменту перелома в его судьбе в 1922 году насчитывалось 112, также свидетельствовали о добросовестности и скрупулезности, но не обнаруживали ни блеска, ни стремления к глубокому синтезу — к обобщению сложных явлений, способных раскрыть существо искусства древних. Об известной ограниченности творчества Л.-д.-Л. говорят и самые названия его работ: «О формах стеклянных сосудов, встречаемых в раскопках в Италии, в сравнении с формой стеклянных сосудов, найденных в раскопках в Греции», или «О датировке реставрации щёк, ушей и части прически на голове пленного галла из Марсельского музея», или «К вопросу о различном или едином авторстве так называемой «головы молодой римлянки» и так называемой «головы пожилого римлянина» в Ватикане».

Но вот летом 1922 г. весь мир был поражён результатом скромных раскопок — практикума студентов-археологов Тулузского университета, которые проводились под руководством Л.-д.-Л. Незаметное до сих пор имя нашего учёного сразу заняло место в ряду знаменитейших деятелей науки, наряду со Шамполионом, Шлиманом, Эвансом.

Изучая в окрестностях Сиракуз обнаруженные им остатки частного загородного дома эпохи императорского Рима, Л.-д.-Л. нашёл замурованную кладовую-тайник, которую наполняла коллекция (6 экземпляров) античных картин, написанных на залевкашенных деревянных досках. Да, это были памятники настоящей станковой живописи, предназначенные для украшения жилища, не связанные с системой декоративной росписи, а самостоятельные произведения реалистической школы, раскрывающие жизнь древних во всех её бытовых подробностях, понятные и близкие нашему глазу.

Чтобы оценить потрясающее впечатление, произведённое открытием Л.-д.-Л., следует напомнить о господствовавших, прочно укоренившихся научных представлениях того времени. Общеизвестно, что живописные памятники древности, но сути дела, не дошли до нас. Правда, письменные источники неоднократно упоминают о работах выдающихся живописцев, начиная со знаменитого Апеллеса, столь мастерски изобразившего виноград, что птицы бросались на картину, чтобы поклевать соблазнительные ягоды, и т. п. Но имеющиеся в нашем распоряжении археологические материалы отрывочны и бедны. Беспощадное время поглотило эти шедевры, и фактически наука не знает античной живописи, не может даже приблизительно наметить направление её развития.

Илл. № 1. «Нерон, любующийся пожаром Рима»

«И вот теперь, — писал в своем знаменитом докладе-отчете Л.-д.-Л., — мы получили возможность заглянуть в этот новый для нас. мир, и он оказался знакомее и роднее, чем можно было предполагать.

Перед нами картина (1 x 0,75) «Нерон, любующийся пожаром Рима».

Мы видим императора-артиста рядом с Тигеллином и группой придворных. Этот чудовищный себялюбец и в то же время самозабвенный эстет жадно вглядывается в бушующее море огня. Его, очевидно, не заботят мысли об организации помощи своим страдающим подданным. Нет, он, вероятно, обдумывает оду... Минута — и император начнет перебирать струны лиры, слагая под их рокот песню-гимн огненной стихии (ил. № 1).

Илл. № 2. «Non expectaverunt» (Не ждали)

Вот Фемистокл — этот честный, твёрдый демократ и храбрый воин — входит в родной дом, после долгих лет изгнания путём остракизма. Картина (1,5 x 1,5) называется «Non expectaverunt» — «He ждали». Престарелая мать героя, не веря глазам, протягивает — вернее, только хочет протянуть — к сыну руки. Молодая женщина, игравшая на арфе (сестра? жена?), переживает минуты радостного узнавания. За столом сидят завтракающие дети; девочка хмуро смотрит исподлобья на незнакомца; её старший брат-гимназист (гимназист, разумеется, в античном смысле, т. е. отрок из хорошей семьи, посещающий школу спортивных упражнений — γυμνασυ) взирает на гостя с недоумением, хотя в глазах мальчика уже мелькает догадка. Стройная преданная рабыня с удивлением глядит на запылённую фигуру путешественника. Скромную комнату украшают висящие на стене изображения демократических деятелей — Софокла и Клисфена. Яркие лучи афинского солнца освещают эту сцену из жизни либеральной интеллигентной античной семьи...

К сожалению, картина эта находится в очень плохой сохранности (ил. № 2).

Не меньший бытовой интерес представляет собой небольшая (0,45 x 0,37) картина из римской жизни «Сватовство центуриона». Самодовольный воин, наверное, беспутный малый, игрок в карты и завсегдатай цирка и кабачков, уже покручивает ус, уверенный в успехе. Сваха вводит гостя и представляет его хозяевам — разбогатевшему вольноотпущеннику, желающему породниться с отпрыском римских всадников, его тщеславной и глупой жене и кокетничающей дочери, которая делает вид, будто хочет убежать. Молодая рабыня, накрывающая на стол, укоризненно смотрит на свою хозяйку (ил. № 3).

Илл. № 3. «Сватовство центуриона»
Илл. № 4. «Гибель Агриппины, матери Нерона»

Любопытна полная драматизма композиция, в которой Л.-д.-Л. видит изображение Агриппины, матери императора Нерона, в тот момент, когда её корабль терпит крушение; эта катастрофа, по преступному замыслу её сына, как рассказывает Светоний, должна была привести к гибели честолюбивой женщины. Несчастная вскочила на ложе. Вода вливается в окно каюты, крысы спасаются на подушках... (ил. № 4).

Неудивительно, что столь яркие и, мы позволим это себе сказать, современные образы древней живописи произвели впечатление чего-то не только далекого от античности в привычном о ней представлении, но прямо-таки противоположного античному духу.

Компетентные комиссии подвергли вновь открытые сокровища тщательной, всесторонней экспертизе, исследуя состав красок, природу грунтовки, породы дерева и т. п., и их отчеты представляли собою чрезвычайно подробные технологические характеристики памятников, намечали меры к полной реставрации и сообщали о перспективах дальнейшего изучения, с целью определения более или менее точно эпохи создания этих шедевров.

Тем временем Л.-д.-Л. пришлось услышать немало завистливых отзывов. Говорили, что своей славе учёный обязан не годам систематического труда, а случайной удаче, не знаниям и опыту, а слепому «везенью». В ответ на эти инсинуации Л.-д.-Л. опубликовал статью под названием «Счастье или награда», в которой ярко обнаружилось отрицательное влияние славы на скромного до сих пор исследователя. Самая взволнованность тона, энергическая выразительность эпитетов, наконец, уверенное провозглашение целого ряда спорных общих принципиальных положений — черты, совершенно чуждые прежним выступлениям учёного, — свидетельствовали, что автор был всецело захвачен азартом и раздражением, вряд ли совместимыми со строго научным мышлением.

«Я не могу обойти молчанием, — писал Л.-д.-Л., — развязные рассуждения о «случайном» характере археологических открытий. По мнению этих людей, здесь слепое счастье играет такую же роль, как в какой-нибудь ярмарочной лотерее или в игорных залах Монте-Карло! Будто бы выбор места, учёт бесчисленных, сложнейших, косвенных признаков, строго обдуманный план работы, тщательность всех указаний руководителя — всё это не требует огромных знаний, воли, опыта... Элемент личного счастья руководителя археологической экспедиции значит не больше (хотя, быть может, и не меньше) чем удача руководителя научной лаборатории, направляющего опыты своих сотрудников исходя из уже добытых результатов, но рассчитывающего на основании всей совокупности данных установить новую причинность и закономерность явлений...»

Когда профессор Пиччиоли выступил в печати с серьёзно обоснованными соображениям, что реалистический характер «сиракузских картин Леко-де-Лягиша» чужд традициям античного искусства и что следует с большей осторожностью отнестись к предлагаемым нашим учёным датировкам, определяющим эти произведения как памятники II—III в. до н. э., Л.-д.-Л. немедленно ответил ему в своей новой темпераментной манере:

«Лишь близорукие, но болтливые педанты могут устанавливать воображаемые противоречия в явлениях, которые для них непонятны своей новизной. Только зависть к счастливой деятельности учёных, прокладывающих новые пути и обогащающих науку новыми материалами, позволяет этим Терситам мысли говорить о непримиримости стиля найденных мною картин с характером искусства древних. Разве в своё время не было такой же неожиданностью открытие столь реалистического памятника, как, скажем, изображение дикой кошки в болотных зарослях на фреске из Бени-Хассана? Разве этот шедевр не противоположен бесконечно более распространенным образцам официального иератического египетского искусства эпохи среднего царства? Разве не кажутся нам «современными» так называемые «фаюмские портреты», в которых художники эллинистического Египта соперничают с самыми глубокими живописцами Европы, с величайшими реалистами и психологами? Почему мои противники позволяли себе, говоря об изображениях дочерей Тутхотепа из гробницы в Эль-Верше, сравнивать искусство их создателей с творчеством флорентийских художников Возрождения?..»

Л.-д.-Л. разорвал многолетнюю дружбу с проф. Мейером, когда последний в связи с разгоревшимся спором высказал мнение, что древние не знали перспективы и не владели столь свободной композицией, которая отличает находки «его учёного друга». Л.-д.-Л. писал в ответ, что удивляется, как слушатели проф. Мейера не напомнили своему ментору хотя бы о таком общеизвестном примере, как помпейские фрески: уже там «их близорукий руководитель» мог бы наблюдать «сложную композицию, отличные навыки в изображении перспективы и уменье передать объём чисто живописными приёмами».

Полемика разгорелась с ещё большей силой после напечатания проф. Прайсом статьи «Истина должна быть единой». Проф. Прайс доказывал множеством примеров, что главенство архитектуры и скульптуры в античном искусстве было закономерно обусловлено всем социальным строем и всем характером жизни древних; живопись в этих условиях отставала («а не забегала вперёд, как думает проф. Леко-де-Лягиш»), ограничиваясь декоративными задачами. Поэтому открытые знаменитым археологом картины он — Прайс — склонен понимать как какое-то локальное явление, не могущее иметь широкого распространения. Л.-д.-Л. ответил статьей «Миражи науки», являющейся вызовом установившимся взглядам и традициям. Он обличал «сказки тысячи и одной ночи», к которым, по его мнению, принадлежит большая часть описаний археологических открытий. Он издевался над спорами учёных, толкующих одни и те же памятники или тексты прямо противоположным образом.

«Одни из них называют раскопки Кносса или Феста «Критскими королевскими дворцами», а другие — примитивными родо-племенными поселениями. Одни видят в найденной там фигурке элегантную «статуэтку придворной дамы», другие — лишь вотивное изображение — свидетельство прочности отсталых матриархальных отношений. Один историк на основании текста евангельской «притчи о талантах» приходит к выводу, что ранне-христианские общины были организациями богатых торгово-промышленных кругов, ибо «мораль подобной басни мила только душе ростовщика», другой — убеждён в противном: это были бедняки; ведь лишь те люди, которые никогда не видели денег, кроме нескольких медных монет, могут называть такие фантастические суммы; их и в наше время никто, мол, не оставит не только в распоряжении раба, но просто управляющего даже большим хозяйством ».

Л.-д.-Л., сам автор множества работ, посвящённых частностям и подробностям, упрекал теперь своих коллег в узости, косности и неуменье обобщить факты. Он иронически предлагал Прайсу прежде чем строить выводы о характере античной скульптуры, понять «тот элементарный факт», что это искусство отнюдь не было монолитным, наоборот, являлось сложным и противоречивым, что в Афинах в эпоху творчества Фидия и Праксителя расцветала народная терракотовая скульптура ярко выраженного реалистического стиля, не только отличающаяся от искусства названных мастеров, но прямо ему противоположная, его пародирующая.

Л.-д.-Л. утверждал, что самым верным изображением взглядов и споров современных археологов является шарж Сальвадора де Мадариага — известный роман «Священный жираф». В нём рассказывается, как через несколько столетий учёные новой расы изучают материальные остатки нашей погибшей цивилизации. Они приходят, например, к заключению, что найденная в раскопках явно архаическая скульптура с надписью «Эпштейн» была создана многими веками раньше, чем изящная фигурка, подписанная именем «Донателло»; полотно с нагромождением непонятных примитивных форм, подписанное «Пикассо», должно было на несколько столетий предшествовать созданию картины с подписью «Рембрандт», так же, как грубые стихи, созданные Киплингом, только через века могли смениться изысканным творчеством некоего Шекспира, написавшего столь изящные сонеты. Л.-д.-Л. совершенно серьёзно ссылался на то место романа, где приводятся вполне логичные на первый взгляд, но, по существу, чрезвычайно наивные рассуждения археологов: найдено множество предметов, представляющих собой своеобразный оптический аппарат, служивший для исправления недостатков зрения, частых, по-видимому, среди представителей исчезнувшей расы. Это различной шлифовки стеклышки, вставленные в разнообразные оправы, в зависимости от достатка обладателей — черепаховую, золотую, серебряную, железную и т. д. Попадаются и одиночные стеклышки безо всякой оправы, очевидно, служившие беднейшим классам (т. е. монокли!).

«Силлогизмы моих противников, — писал наш автор, — столь же убедительны. Но взгляните на дело непредубеждённым глазом и вы поймете, что события должны были выглядеть именно так, как они изображены на найденных мною картинах. Вот римские воины-ополченцы, запечатленные в тот момент, когда легионы погружаются на биремы, чтобы отправиться в поход против Карфагена, к берегам Африки. Это крестьяне-воины, прощающиеся с семьями, люди, кровно связанные с сохой, со своим наделом, те, кто завоюет весь мир. Это их жены, дети, отцы, матери — великолепные представители populus Romanus. При взгляде на картину сразу понимаешь, что составляло силу Республики! (ил. № 5).

Илл. № 5. «Война Рима с Карфагеном»

Посмотрите на «Переход Ганнибала через Альпы», на лица карфагенских солдат, полные энтузиазма, на физиономии воинов союзных варварских племён, на стремительную фигуру гениального полководца, с высоты боевого слона призывающего войска к бесчисленным победам (ил. № 6). Правда, говорят, что скатывающиеся таким образом с крутой скалы воины наколют друг друга на копья, как жуки на булавки, что тяжёлая катапульта, сорвавшись, раздавит людей, что слон Ганнибала обрушится в пропасть и т. д. Но это домыслы кабинетного порядка. Карфагенское войско терпело лишения не рассуждая, а действуя и побеждая (ил. № 6)».

Илл. № 6. «Переход Ганнибала через Альпы»

Скоро, глубоко расстроенный растущим скептицизмом научных кругов, с каждым месяцем всё более омрачавшим его славу, Л.-д.-Л. подпал под власть навязчивой идеи, которую в нормальном состоянии его ум, несомненно, отверг бы: он решил начать новые раскопки с целью найти подтверждение своим взглядам, как будто подобные находки встречаются постоянно. Уже был назначен срок его отъезда в Грецию, когда престарелый учёный внезапно скончался от разрыва сердца. Непосредственной причиной его гибели послужил свежий номер журнала «L'Arls et le Beau», в котором была напечатана статья «Выразительные аналогии», украшенная репродукциями найденных Л.-д.-Л. античных картин с параллельным сопоставлением воспроизведений работ русских живописцев XIX в., действительно подозрительно близких к своим «прототипам».

Нам остается только добавить, что самое тщательное исследование найденных Л.-д.-Л. памятников, как и мест их находки, не даёт ни малейшего основания подозревать покойного учёного в мистификации. Его многолетняя научная деятельность — пример безупречного служения любимому делу.

Что же касается судьбы открытых им произведений — можно сказать, что их до сих пор окружает тайна.

Если это не подлинные вещи, то кто их создал? Кому понадобилось замуровывать их в развалинах древней виллы?

Кто мог знать, что в 1922 г. в данном месте начнутся раскопки?

Но, с другой стороны, разве можно допустить предположение, что, спустя много веков, столь таинтвенно и полно совпали бы образы, созданные художниками разных культур и стран?



Примечания

(*) Populus Romanus — Римский народ (лат.). — Примеч. ред.

(*) «L'Arls et le Beau» — «Искусства и прекрасное» (фр.). — Примеч. ред.





 
Лигейро — ligeiro.gif

ЛИГЕЙРО
Эстебан

1895 — 1940
Мексиканский биохимик,
автор средства для депигментации негров



Немного людей испытали в своей жизни столь резкие контрасты, как это было суждено пережить доктору Эстебану Лигейро, который, подобно блестящему метеору, промелькнул на небе науки наших дней.

В течение года он представлялся современникам величайшим изобретателем, настоящим благодетелем человечества, славой науки и вдруг был низвергнут в полное ничтожество, став жалким шарлатаном для всех тех, кто недавно почитал его как гениального экспериментатора; память о Л. исчезла столь же внезапно, сколь неожиданно возникла его эфемерная известность.

Л. родился в г. Мехико (Мексика) в семье аптекаря. В 1915 г. он окончил медицинский факультет Калифорнийского университета, где и был оставлен ассистентом при кафедре биохимии.

Выдающиеся способности молодого человека нашли своё выражение в целом ряде остроумных опытов по выделению витаминов А и Д, обративших на себя внимание специалистов.

Но, очевидно, Л. интересовался наукой, руководствуясь отнюдь не только стремлением к познанию истины; он быстро учёл, что на этом пути нельзя надеяться на скорое обогащение. Вот почему исследователь покинул alma mater и в 1923 г. поступил в лабораторию известной парфюмерной фирмы «Eternal Beauty» («Вечная красота»), принадлежавшую Стейеру и Фоскатти.

Продолжая здесь свои опыты, Л. уже в 1924 г. достигает крупных успехов, предложив новое средство для выведения веснушек — «Антифреклин» (от английского слова «freckles» — веснушки), получившее признание в Америке и в Европе.

Затем в течение нескольких лет Л. проводит секретные изыскания, завершившиеся подлинным триумфом, стремительно принесшим учёному буквально мировую славу: в 1930 г. Л. выступил с публичными разъяснениями по поводу своего нового средства — «Лигейро Альбина», превращающего негров в белых, запатентованного фирмой «Eternal Beauty».

Сущность изобретения Л. сводится к следующему.

Тёмная окраска кожи негров зависит от наличия в протоплазме клеток их кожи микроскопических зернышек чёрного пигмента меланина (греч. μελανοσ — чёрный). Пигмент этот широко распространен в органической природе, встречаясь у самых различных животных как в чистом виде, так и в комбинации с некоторыми другими красящими веществами.

Л. долгое время детально изучал химические превращения, связанные с образованием и распадом меланина. Эти исследования позволили ему выделить несколько различных путей внутриклеточного разрушения указанного пигмента.

Мы не имеем возможности с полной точностью изложить всё существо способа, избранного в конце концов Л. К сожалению, оберегая тайну своего средства, Л. никогда не освещал своих работ с должной подробностью и точностью. Из отдельных намеков и весьма неопределенных указаний Л., разбросанных в его статьях, представляющих собой странную смесь рекламы и научности, мы можем предположить, что главное внимание Л. при разработке его средства было уделено четырём основным направлениям.

Первое из этих направлений шло по пути приложения к области депигментации методов классической иммунологии, несомненно носящих влияние идей русского учёного А. А. Богомольца о специфических цитолитических (разрушающих клетки) сыворотках. Вводя чистый меланин животным-альбиносам, Л. рассчитывал, что меланин для этих животных является чуждым их организму веществом и введение его должно вызывать у них в крови появление специфических антител — мелано-лизинов — веществ, растворяющих меланин. Опыты Л., видимо, показали плодотворность этой идеи.

Следующая серия исследований Л. заключалась в стремлении найти пути чисто химического обесцвечивания меланина. В этой связи он писал об общеизвестных фактах, говорящих о том, что целый ряд красящих веществ может существовать в двух состояниях — в виде бесцветной «лейкобазы» и в виде «аппарентного» (явного) пигмента. Большей частью эти переходы в то или иное состояние связаны или с восстановительно-окислительными реакциями, или с изменением активной реакции среды.

Использование реакций этого типа в условиях внутриклеточного обмена представляло, естественно, чрезвычайные трудности, и, если Л. действительно сумел преодолеть их, как он на это намекает, следует отдать должное его поистине огромной изобретательности, во многом опередившей современное его открытию состояние науки.

Третий путь поисков, по словам Л. также приведший его к положительным результатам, заключался в попытке выделения и концентрации фермента МЕЛАНИНАЗЫ, играющего постоянную физиологическую роль в расщеплении меланина в отмирающих клетках организма.

Наконец, Л. не оставил без внимания и гормональные влияния на процессы, связанные с обменом пигментов в организме.

Интерес его к этой стороне дела был вызван известным опытом с действием гормона щитовидной железы — тироксина — на образование пигмента у птиц. Опыт этот действительно очень эффектен. После однократного введения чёрной курице (чёрный леггорн или ланглан) массивной дозы тироксина она через несколько дней начисто линяет, теряя абсолютно все свои перья; спустя короткое время у неё отрастают новые, совершенно лишённые всяких следов пигмента, снежно-белые перья.

Как можно судить по чрезвычайно туманным указаниям Л., он, видимо, чисто эмпирически подобрал в своем средстве в определенных пропорциях и мелано-литическую сыворотку, и меланиназу, и тироксин, и вещества, чисто химически или физико-химически обесцвечивающие меланин. Этой смеси он и дал столь нашумевшее название «Лигейро Альбина».

Л. поведал историю своих экспериментов.

Первым человеком, согласившимся подвергнуться опыту за 10 000 долл., был старик негр, 65 лет, швейцар фирмы «Eternal Beauty» — Авраам Вашингтон Линкольн Вильсон. После соответственных впрыскиваний препарата Л. он в течение двух месяцев пребывал в клинике Л., вполне изолированной от внешнего мира. В конце этого периода он вернулся к семье и вскоре появился на работе, превратившись в «белого джентльмена», как он с гордостью называл себя сам.

Затем опыт был повторен на его жене Сарре Элеоноре Элизабет, 57 лет, которой было уплачено 5000 долл. Результаты оказались ещё более быстрыми и блестящими. Теперь, и на этот раз без дополнительного вознаграждения, в распоряжение Л. представили себя дети указанных супругов, работавшие младшими служащими той же фирмы — Джордж Эдиссон Вильсон, 25 лет, и Элизабет Джудит Вильсон, 18 лет.

Действие состава «Лигейро Альбина» на молодые организмы (очевидно, в связи с более энергичным обменом веществ) шло гораздо активнее: новые «белый джентльмен» и «белая леди» вернулись из клиники уже через полтора месяца.

Фирма «Eternal Beauty», как выше было сказано, теперь запатентовала средства Л. и организовала великолепно оборудованный «Лечебный кабинет д-ра Либейро», где за гонорар в 2000 долл. любой негр мог приобрести окраску кожи человека белой расы.

В течение 1930—1931 гг. через «Лечебный кабинет д-ра Либейро» прошло значительное количество пациентов, в том числе чемпион бокса Арчи Диксон, писатель

Джек Стоке, артист Нью-Йоркской оперы Исаак Стэрди, сын миллионера Грейна, известная певица и танцовщица Полли Прейс и многие другие.

М-р Исаак Стэрди разрешил «Eternal Beauty» использовать для рекламы «Лечебного кабинета д-ра Либейро» свои цветные фотографии до и после вспрыскивания нового препарата, каковые мы и воспроизводим в настоящем издании (ил. № 1 и 2).

Негр до употребления препарата
Иллюстрация № 1
...И после
Иллюстрация № 2

Изображение знаменитого артиста разошлось по всему Американскому континенту, прославляя нашего изобретателя, достигшего столь поразительных результатов. Естественно, что успех дела позволил фирме «Eternal Beauty» уже через полгода после открытия «Лечебного кабинета» снизить оплату за курс лечения до 1000 долл.

Однако удача Л. таила в себе опасности, масштабы которых обнаружились ещё в конце 1930 г.

В то время как либеральная часть общества приветствовала изобретение Л., «дающее возможность нашим чёрным братьям по собственному желанию менять цвет кожи» и кое-какие нападки наблюдались только по адресу фирмы «Е. В.», «превращающей в средство своего обогащения великое открытие д-ра Лигейро, долженствующее стать общедоступным», консервативная печать Америки объявила «Лигейро Альбину» настоящую войну. Большинство газет южных штатов и значительное количество влиятельнейших органов печати Севера утверждали, что опыты Л. носят характер вызова всему социальному устройству США и противоречат исконному естественному порядку вещей, стремясь внести равенство в область, в которой оно исключено самим Богом. «Кому позволено снять печать с потомков Каина, если Всевышний сам заклеймил их этим знаком?!» — вопили реакционные и клерикальные газеты и ораторы.

Конечно, на первых порах эта враждебная кампания с коммерческой точки зрения лишь укрепляла славу «Лигейро Альбина», создав необычайную рекламу новому изобретению. Но скоро дело изменилось: фирма «Eternal Beauty» стала получать грозные предупреждения, начиная от анонимных писем вызывающего содержания и кончая посылками с адскими машинами; затем последовали две попытки поджога «Лечебного кабинета д-ра Лигейро» в Нью-Йорке и взрыв завода «Е. В.» в Мемфисе. Сам Л. трижды подвергся нападению: так, его автомобиль неожиданно оказался повреждённым и потерпел аварию, едва не стоившую жизни изобретателю; коттедж Л. был взорван, по счастливой случайности, через пять минут после отъезда хозяина; шторы в занимаемом им номере отеля «Мейфлауэр» в Нью-Йорке неизвестные злоумышленники пропитали ртутным ядом, действие которого, к счастью, было вовремя замечено негритянской прислугой.

Атмосфера накалялась.

Старшая дочь м-ра Стейнера, главы фирмы «Eternal Beauty», подверглась похищению, и её удалось разыскать только через полтора месяца в одном из весёлых домов самого низкого пошиба в Лос-Анджелесе.

Л. пришлось бежать, и он влачил жалкое существование, постоянно переезжая из города в город под охраной полицейских и частных сыскных агентов.

Изобретатель пытался защититься, опубликовав статью, в которой доказывал своё право «помочь людям стать прекраснее, чтобы тем самым приблизиться к образу и подобию своего творца, ибо нельзя и подумать, что такое приближение мыслимо при сохранении чёрного цвета кожи». Ответом ему было новое (четвёртое!) ночное нападение целой банды мракобесов на отель «Френсис Дрейк» в Бостоне, где гонимый учёный нашёл приют на трое суток. Заговорщики в белых балахонах с капюшонами, закрывавшими им лица, оцепили гостиницу, проникли в номер Л., и изобретатель не избег бы суда Линча, если бы негр лифт-бой, вовремя окунув Л. головою в мешок с углем, не спас бы его в служебном лифте, выдав за своего соотечественника.

Мы приводим один из снимков этой поры из журнала «World Illustration», запечатлевший прибытие окружённого охраной Л. в Новый Орлеан, откуда он тайно выехал в Европу (ил. № 3).

Иллюстрация № 3

Попытки изобретателя продолжить своё дело в Старом Свете не привели к успеху: во-первых, и здесь американские реакционеры продолжали его преследовать; во-вторых — общественное мнение европейских стран склонялось к той точке зрения, что открытие Л. недостойно поощряет тех, кто считает цвет своей расы позором; защита подлинных человеческих прав предполагает не изменение цвета кожи, а утверждение полного гражданского равенства людей разных цветов.

Л., доведенный до отчаяния, с заметными симптомами мании преследования, в течение 1931—1932 гг. побывал в Англии, Франции, Италии, Швейцарии, Германии, Швеции, Дании, Португалии.

В Лондоне, Париже и Стокгольме ему снова пришлось пережить тяжёлые минуты в связи с попытками отравления, похищения и т. д. В конце 1932 г. Л. выступил в печати с заявлением об отказе от своих изобретений.

Но этот шаг не имел серьёзных последствий, т. к. в этот момент случилось нечто гораздо более неожиданное и ошеломляющее, ставшее предметом новой мировой сенсации: все подвергшиеся «побелению» в «Лечебном кабинете д-ра Лигейро» снова стремительно стали менять цвет кожи, пока он не превратился в ярко-зелёный, напоминающий малахит (ил. № 4).

Илл. № 4. Ой!

Мы не можем судить о сущности процессов, приведших к столь неожиданным превращениям окраски кожи, т. к. ни одна из несчастных жертв стремления изменить своей расе не согласилась подвергнуть себя специальным исследованиям. Можно сказать, что природа отомстила Л. за внесение поспешности и ажиотажа в раскрытие её тайн, за эмпиризм его методов и принципиальное нежелание дойти до истинной глубины сложнейших явлений интимной химии организма.

Трудно описать радость врагов Л., растерянность учёного и ярость людей, вдруг оказавшихся зелёными, после того как они насладились сознанием своей принадлежности к господствующей в Америке расе белых. Многочисленные судебные иски к Л. ставили изобретателя прямо таки в безвыходное положение. Но ещё опаснее оказались новые покушения, которые на этот раз предпринимались беспощадными участниками «Лиги зелёных мстителей». В этой обстановке Л. внезапно исчез, и общее мнение склонялось к предположению, что он пал жертвой своих прежних пациентов.

Об учёном вспомнили ещё раз в 1938 г., т. к. к этому времени все те, кто были объектами его опытов, стали возвращаться к своей первоначальной окраске. Кольцо замкнулось, и ничто больше не напоминало о сногсшибательных изменениях цвета кожи, испытанных пациентами Л.

В 1940 г. телеграф принес известие о смерти выдающегося экспериментатора. Оказалось, что в 1934 г. Л. получил возможность принять участие в полярной экспедиции и остаться в числе сотрудников её постоянной группы в Антарктиде, где он, наконец, почувствовал себя в безопасности. Здесь добровольный изгнанник совершенно отошёл от интересов своей прежней специальности. Он чувствовал себя сравнительно спокойно, работая практическим врачом крохотной колонии отважных исследователей крайнего юга, любуясь необозримыми, безлюдными суровыми просторами полярной природы.

Здесь Л. и обрел вечный покой в результате воспаления легких. Быть может, печальный исход болезни был обусловлен тем общим упадком духовных сил, который характеризовал покойного изобретателя в последние годы его жизни.

Мы имеем возможность украсить настоящий очерк неизвестной до сих пор фотографией этого гениального неудачника, снятой за год до его смерти.



Примечания

(*) «World Illustration» — «Всемирный иллюстрированный журнал» (англ.). — Примеч. ред.





 
Менандр — menandr.gif

МЕНАНДР
Парасангит

конец IV — начало III в. до н. э.
Выдающийся милетский врач,
из школы прямых продолжателей традиций Гиппократа



Первые сведения о Менандре Парасангите мы встречаем ещё у Ксенофонта в «Анабазисе» (гл. XII), где говорится: «Отсюда мы прошли пешим походом пятьдесят с лишком парасангов. Во время последних трех дней пути запасы продовольствия пополнять не удавалось. Источники с водой почти не попадались, а в тех, которые мы находили, вода была едва годной для питья, даже для измученных жаждой людей. Менандр оказывал изнеможённым людям образцовую врачебную помощь, пользуя близких к обмороку и страдавших от болей и судорог в ногах воинов открытым им средством — педициллином. Указанное средство благотворно и при внутреннем и при наружном применении. Действие педициллина было поистине изумительным. Даже одноногие, после доброй порции напитка с этим средством и после втирания педициллиновой мази в культю ноги, становились способными не отставать от здоровых».

Нам действительно остается только пожалеть, что безжалостное время погрузило в полное забвение это замечательное, многосторонне действующее средство.

В другом месте «Анабазиса» (гл. XIV) мы читаем: «Великий царь персов, до которого дошли слова о деяниях и исцелениях Менандра, направил нарочитого посла, снабдив его свободным пропуском через линии войск, дабы доставить Менандра к своему двору, ибо дочь царя мучилась родами, варварские же лекари не могли ей помочь. Менандр ещё раз доказал своё искусство. При помощи известной только ему смеси крепких ароматических паров он погрузил дочь царя в безболезненный сон и, усилив родовые схватки педициллином, довел роды до успешного разрешения живым младенцем. Великий царь наградил его пятью тысячами драхм золотом и с почётом доставил обратно».

После возвращения в Грецию вместе с Ксенофонтом М. исчезает во тьме истории. Так принято было думать до сих пор. Однако раскопки 1930-х гг. в Милете и его окрестностях неожиданно дали нам новые сведения об этом замечательном деятеле античной медицины. Во время этих раскопок были обнаружены остатки целого комплекса больших зданий, которые при ближайшем ознакомлении с ними были признаны истинным прототипом крупных современных санаториев. У врат главного двора найдена каменная доска с именем Менандра и краткой надписью (изображение доски воспроизведено в начале настоящей статьи, как археологическое свидетельство существования М., так как, к сожалению, изображений его не сохранилось).

Текст читается эпиграфистами следующим образом: «Великий врачеватель Менандр Милетский. Полная гарантия врачебной тайны».

Кроме того, на месте этого санатория найден пергаментныи свиток, представляющий собою список пациентов. Анализ этого списка позволяет предположительно датировать его 326 г. до н. э. Любопытно, что в числе пациентов был, видимо, всем известный великий афинский политик и оратор. Сделать такой вывод заставляют слова: «ωχετυ 'ςγγελετν 'Αυηναί οισ'οτί υηοευ Δημόδυενεσ...»

Раскопки обнаружили также ряд надписей-изречений, характера правил лечения или наставлений для здоровой жизни, как например:

1. «Если твои средства позволяют, то живи широко, питайся обильно и не стремись к скаредной экономии. Небольшие расстройства пищеварения и дискразии ты всегда устранишь в лечебнице Менандра».

2. «Воздержание и диетическое питание не делают человека ни сытым, ни счастливым».

3. «Только сытый человек доволен существующим, голодный же всегда склонен к мятежу».

Эти надписи и прочие материалы позволяют судить, что основной сферой научно-врачебных интерсов М. в этой стадии его жизни были вопросы питания здорового и больного человека на основе учения Гиппократа о гармониях и дисгармониях смешения жизненных соков.

О последних годах жизни и о смерти М. нам ничего не известно. Мы полагаем, однако, что и приведенных данных достаточно, чтобы характеризовать М. как одного из великих врачей Древней Греции, достойного занять место непосредственно вслед за Гиппократом.



Примечания

(*) Среди афинян следует назвать и Демосфена (греч.). — Примеч. ред.

(*) Дискразия — неправильное смешение соков организма, согласно указанию Гиппократа.





 
Монкс — monks.gif

МОНКС
Уолтер

1895 — 1938
Знаменитый киноартист


Уолтер Монкс родился в Оттаве (Канада) в семье конторщика. Сразу по окончании колледжа он был призван на военную службу. Принимал участие в боях во Франции.

Ещё на фронте М. начал выступать в концертах, исполняя песенки и акробатические танцы, сначала в своем полку, потом в канадских соединениях и, наконец, в различных частях союзных войск.

После демобилизации М. переезжает в США. Здесь он быстро приобретает известность в качестве эстрадного артиста. Сниматься в кино М. начал с 1922 г.

Обладая превосходными внешними данными типичного англо-сакса — мужественным и привлекательным лицом, отличной фигурой, выдающимися спортивными навыками, элегантной манерой носить костюм, — М. с каждым новым выступлением умножал свою популярность. Это ярко доказывается тем красноречивым фактом, что в 1929 г. в США было распространено 1,5 млн экземпляров портретов артиста, в 1932 г. — 2,5 млн, в 1937 г. — 4,5 млн.

Природная культурность позволяла М. легко вживаться в самые разнообразные роли, всегда сохраняя в то же время свойственный ему артистический характер. Главную особенность профессионального обаяния артиста составляло сочетание драматических способностей с авантюрно-спортивной традицией американского киноискусства.

Первой большой ролью М., сыгранной артистом с уже установившимся мастерством, была роль лесоруба Джонни по прозванию Большой Кулак в фильме «Золотоискатели» (1926 г.). Знаменитые сцены погони Джонни за своей невестой, похищенной шайкой разбойников, через воды реки св. Лаврентия во время весеннего разлива принадлежат к выдающимся достижениям этого жанра.

В 1927 г. М. играет героя картины «Таинственная шхуна» шкипера Билль Короткий Клинок, добиваясь эффектного использования всех возможностей, заключённых в теме жизни на корабле. Целое действие, например, занимал захватывающий эпизод смертельной борьбы Билля с двумя мерзавцами-бунтовщиками, пытавшимися похитить его невесту, на грот-мачте, сопровождавшийся сложнейшими и опаснейшими трюками на снастях.

В 1928 г. М. снимается в фильме «Юность в дыму» в роли лейтенанта Броуверса, требовавшей прежде всего психологического мастерства.

Артисту удалось создать типичный образ представителя молодого поколения англичан 1914 — 1918 гг., обречённого на тяжкие испытания войны. Рукопашные схватки, преодоление всевозможных опасностей на полях сражений, разведка неприятельских позиций, странствия в тылу противника, похищение из немецкого плена невесты Броуверса — француженки, сёстры милосердия — всё это легко и одушёвленно проделывалось М.; он заставлял зрителей забывать о том, что перед ними экран, а не самая жизнь.

В том же 1928 г. М. впервые участвует в историческом фильме «Королевская охота», исполняя роль друга короля лорда Кэнтервилла. Исторические коллизии XVIII в. — борьба короля и парламента с заговорщиками — якобитами — составили благодарный фон для целого ряда увлекательных приключений. В особенности запоминалось зрителям преследование заговорщиков в вересковых болотах и горах Шотландии, после того как они похищали невесту Кэнтервилла леди Кэстлвуд.

Красавец Монкс!
У. Монкс в роли
лесоруба Джонни («Золотоискатели»)
1926 г.
У. Монкс в роли
лейтенанта Броуверса («Юность в дыму»)
1928 г
У. Монкс в роли
лорда Кэнтервилла («Королевская охота»)
I928 г.

В следующем 1929 г. наш артист берётся за чрезвычайно ответственную драматическую роль графа Вронского в картине «Вихрь страсти» по роману Льва Толстого «Анна Каренина».

Характер фильма, посвящённого сложным душевным переживаниям, обязывал М. найти новые средства для выражения глубоких и напряжённых эмоций.

Талантливому актёру удалось добиться захватывающего воздействия в сцене офицерских скачек со всевозможными неимоверными препятствиями, на которых Вронский берёт приз в присутствии императора (редакция фильма несколько отличалась от текста романа). Главный интерес, бесспорно, представляли прославленные заключительные сцены погони Вронского за своей возлюбленной, в отчаянии собирающейся покончить с собой, бросившись под поезд.

Вронский мчится на тройке через всю Москву, преодолевая разнообразные, коварные препятствия, воздвигаемые на его пути преступной рукою Каренина — бывшего нелюбимого мужа его милой Анны, пока, наконец, последний не падает жертвой собственного злодейства: лассо, брошенное им со стены Кремля, соскальзывает с шеи Вронского, цепляется за бешено несущуюся коляску и увлекает негодяя в Москва-реку. (Трагический конец романа в фильме был несколько изменён.)

В звуковом фильме М. впервые выступает в 1929—1930 гг. Выразительный грудной голос и общая природная музыкальность увеличили заслуженный успех артиста. Следует добавить, что эта картина «Объятия куртизанки», посвящённая воспроизведению блестящей страницы истории — жизни великого государственного деятеля Древней Греции Перикла, — создавалась с огромным размахом, при участии лучших специалистов. Роль Аспазии, со свойственным ей очарованием, исполняла Глория Свенсон. М. — Перикл — создал незабываемый образ просвещённого вождя афинской демократии. Особенно сильное впечатление оставляли сцены ночной погони Перикла за низким демагогом Клеоном по крутым склонам Акрополя. Бешеная скачка колесниц, заканчивавшаяся эффектным свержением их в море, залитое лунным блеском, на фоне сверкающих мрамором колонн вечных памятников бессмертной греческой архитектуры, принадлежит к числу шедевров кинематографии.

С 1931 г. М. к лаврам артиста присоединяет лавры сценариста и режиссёра. Он ставит фильм «Боярышня и царь» по роману А. Толстого «Князь Серебряный», в котором исполняет роль князя Серебряного.

Несомненно, отчасти под влиянием экспрессионистической манеры немецкого искусства даются в этой картине такие эпизоды, как сцены пира царя Ивана Грозного с опричниками во дворце Александро-Невской слободы под Москвой во время «поцелуйного обряда» или преследования князя Серебряного и его невесты конным отрядом патриарших дьяконов, которых играли лучшие ковбои Техаса, для заточения счастливых любовников в монастырь. (Роман подвергся автором сценария некоторой творческой переработке.)

Ах, Монкс!
У. Монкс в роли
графа Вронского («Вихрь страсти» по роману Л. Толстого «Анна Каренина»),
1929 г.
У. Монкс в роли
Перикла («Объятья куртизанки»),
1930 г.
У. Монкс в роли
князя Серебряного («Боярышня и царь» по роману Л. Толстого «Князь Серебряный»),
1931 г.

Фильмы, созданные М. в 30-е гг., ещё слишком памятны всем, чтобы о них следовало подробно распространяться. Перечень ролей сам по себе свидетельствует о широте диапазона талантливого артиста: инспектор полиции Гаррис — «Джек-потрошитель», почтальон Черри — «Ночной дилижанс», сын миллионера Дик Митчелл — «Любимица Фриско», сыщик «Мефистофель» — «Фауст из Чикаго», магараджа Пандарбура — «Тайна шёлковой петли».

Особое место занимает обошедший экраны всего мира цветной фильм «Пир славы», в котором знаменитый артист играл роль Наполеона.

Неподражаемый Монкс!
У. Монкс в роли
магараджи Пандарбуры
(«Тайна шёлковой петли»),
1935 г.
У. Монкс в роли
императора Наполеона («Пир славы»)
1936 г.
У. Монкс в роли
лейтенанта О'Брайена («Остров, где разбиваются сердца»)
1938 г.

Последним фильмом М. был общеизвестный «Остров, где разбиваются сердца», а последней ролью — роль лейтенанта О'Брайена в этой картине.

Как известно, М. утонул в бассейне во время съёмки «Острова, где разбиваются сердца»: сильный поток воды сорвал аварийный мостик и ударил им артиста, который в течение нескольких минут, оглушённый, в полубессознательном состоянии, продолжал бороться за свою жизнь.

Оператор Крукс, не в силах помочь утопающему (он вертел ручку аппарата, будучи привязан к специальной площадке, скользящей по рельсу, укреплённому к потолку ателье), заснял отчаянные усилия М., его последние движения.

Это было одной из причин, обеспечивших фильму сногсшибательный мировой успех.





 
Нисики-Коодзи — nisiki.gif

НИСИКИ-КООД3И
Кикумаро,
по сцене — СЕГАВА Кикуноске,
как художник изв. под именем ОМУРО Риун

1820 — 1891
Знаменитый актёр, выдающийся живописец,
крупный общественно-политический деятель Японии



В начале XIX в. в Японии, находившейся под властью сеогунов, резко углубились феодальные противоречия. Везде — и в городах, и в деревнях — царили волнения. Недовольство существующим порядком охватило и самураев, как состоявших на службе, так и свободных воинов — сословие, приобретавшее всё больший вес. Это, в свою очередь, заставляло и местных владетельных князей, когда-то являвшихся опорой сеогуната, но теперь видевших неизбежность падения существующего строя, сближаться с общим народным движением. Таким образом, всё вело к широкому объединению всех недовольных — крестьян, самураев, князей, городской буржуазии — под лозунгом возвращения к старым японским порядкам — к восстановлению власти микадо и к уничтожению сеогуната. Настроения такого рода нередко встречались и среди придворных слоёв.

Одним из лидеров этого направления был и Нисики-Коодзи Такамаро, видный дворцовый сановник, отец знаменитого артиста. Нисики-Коодзи Такамаро организовал союз крестьянства и «ронни» — «вольных самураев» с целью вооружённого свержения власти сеогуна. Этот заговор был обнаружен накануне дня, назначенного для восстания. Нисики-Коодзи Такамаро убили агенты сеогуна (1819 г.), партия его распалась. Жена сановника спаслась от расправы бегством и с помощью верного слуги Тасуке укрылась в деревне Яасе. Здесь в марте 1820 г. она родила мальчика и тотчас скончалась. Мальчика назвали Кикумаро, т. е. «мальчик-хризантема». Чтобы избежать преследования клевретов сеогуна, ребёнка воспитывали, как девочку: мужскому потомству заговорщиков всегда грозила гибель.

В 1823 г. гонение на недовольных усилилось. Тасуке с женою вынуждены были бежать. С грустью отдал старый слуга маленького сиротку знаменитой гейше Ячиё, любимице покойного сановника Нисики-Коодзи Такамаро. Ячиё немедленно оставила профессию гейши и вернулась к своему отцу, художнику школы Сидзё, — по имени Хори Сыуну. Рядом с мастерской Сыуна Ячиё открыла танцевальную школу. Она была энергичной женщиной, убеждённой сторонницей микадо, мечтавшей сделать из своего приёмыша, в соответствии с желанием его отца, образованного политического деятеля. Мальчика держали в строгости, заставляли много учиться и стремились воспитать в нём воинскую доблесть усиленными упражнениями в фехтовании и верховой езде. Друзья отца не могли помочь в воспитании Нисики-Коодзи: постоянные преследования сеогуна лишали сановников двора микадо свободы передвижения, за ними следили, их разоряли.

В мальчике рано заговорили наследственные задатки: род его по материнской линии насчитывал ряд выдающихся поэтов, а со стороны отца — трёх знаменитых каллиграфов. Искусство влекло ребёнка с самых ранних лет. Вот почему в числе воспитателей Н.-К. оказались мастера-миниатюристы, керамисты, специалисты по разрисовке тканей, лаков, фарфора. В школе Ячиё он постоянно видел учителей музыки и танцев; он играл с девочками — ученицами своей приемной матери и незаметно вместе с ними выучился и этим искусствам.

Очень рано мальчик начал страдать от внутренней борьбы: долг требовал от него интереса к государственным делам, требовал, говоря европейским языком, спартанских упражнений, приобретения военных навыков, а чувство — тянуло к искусству, к наслаждению прекрасным и к труду над ним. Нисики-Коодзи всё больше увлекался живописью и танцами, Тасуке, время от времени возвращавшийся в столицу, заходил повидать мальчика и не раз упрекал его за то, что он будто бы забыл волю отца и плохо готовит себя к будущей деятельности самурая. Но Н.-К. с годами всё более укреплялся в решении служить красоте.

Когда ему было 8 лет, было замечено, что он пренебрегает книгами по военному делу или по вопросам морали, но жадно рисует карикатуры.

Однажды Хори Сыун, рассердившись, посадил его за это в чулан. Но мальчик, заметив на полу лужицу своих слез (увеличившуюся в результате прочих несчастий, приключившихся с ним от обиды), стал рисовать, размазывая влагу по полу. Он изобразил этим способом кошку и мышь. Старику Сыуну, заглянувшему в чулан, показалось, что эти животные кусают его питомца за ноги, так живо они были изображены.

Верно это или нет, но подобный рассказ чрезвычайно характерен. После этого случая мальчику разрешили рисовать сколько угодно, и он развивал свой талант необыкновенно быстро.

В 1831 г. в Киото состоялся конкурс танцев. Н.-К. выступал здесь, одетый девочкой. Он исполнял танец девочки — работницы соляных промыслов, старинный танец, созданный известной школой Хигасняма, за который получил первую премию.

Через год Н.-К. стал помощником своей воспитательницы. Он добился больших успехов в музыке, играл на кото (род домры), на флейте и особенно выразительно на самисене (струнный инструмент). Он музицировал даже холодными ночами под открытым небом: ведь серенады гейшам часто поют по ночам; надо приучать пальцы к холоду. Скоро Н.-К. сам стал сочинять музыкальные пьесы. В то же время он продолжал заниматься рисунком и живописью и в 1835 г. принял участие в украшении шинтоисского храма Ясака, написав картину «Кабан», за которую получил высшую премию. Картина Н.-К. представляла собой попытку соединить достоинства разных школ — японских Сидзё и Тоса и северо-китайской, с её мужественной и грубоватой манерой. В те времена в искусстве столицы господствовали несколько застойные вкусы, преобладало увлечение подробностями, и этот смелый опыт смущал многих; сам автор также не чувствовал себя вполне уверенным. Картина была показана, между прочим, одному охотнику, другу старого Тасуке, который сказал: «Этот кабан — при последнем издыхании. А художник, наверное, воображал, что изображает яростного молодого кабана». Услышав об этом, Н.-К. сейчас же полетел в деревню к охотнику, чтобы выяснить свою ошибку. Оказалось, что первым признаком воинственного состояния здорового кабана является стоящая дыбом щетина на загривке. На картине же щетина лежала вдоль спины, как это бывает либо у старого, либо у больного животного. Н.-К. из этого случая сделал вывод о своём дальнейшем пути: надо изучать природу, рисовать с натуры.

Н.-К. собрал хорошую коллекцию японской цветной гравюры и европейской гравюры; последнюю он доставал у купцов, связанных с голландскими фирмами. Он часто делал многочисленные зарисовки характерных поз и движений своих учениц в школе танцев. Учась у японского врача Огата Таихаку, — а только врачам разрешалось в те времена учиться голландскому языку, — Н.-К. усвоил элементы европейской культуры. И в дальнейшей своей художественной деятельности Н.-К. старался сочетать родную японскую традицию с достижениями западноевропейской мысли.

Следует напомнить, что все эти занятия Н.-К. вёл под видом девушки и в 16 лет он получил известность как блестящая танцовщица и ослепительная красавица. Только немногие единомышленники Ячиё по политическим взглядам знали эту тайну её воспитанника.

Н.-К. обладал удивительным чувством ритма и красотою движений своего тренированного тела. Учитель «Садоо» (этикета чаепития) говорил о нём: «Он объединяет очарование женщины со спокойствием мужчины. В нём находит своё выражение совершенная гармония. У него нет недостатков. Он как бы воплощает в себе уверенность умудрённого пожилого человека, прожившего половину столетия, с порывистостью юноши 16 лет».

Гуляя по улицам в женском платье, Н.-К. приносил домой полные рукава любовных записок. Не только общее восхищение мужчин, но поклонение многочисленных женщин, любящих хорошеньких девушек, постоянно окружало его.

Юные ученицы школы Ячиё были счастливы, проводя время с Н.-К., и однажды предложили ему искупаться с ними. Молодой человек поспешил домой, и его воспитательница запретила ученицам приглашать к себе её приемного сына.

Тем не менее, Н.-К. очень подружился с одной из учениц, своей однолеткой. Это была Оцута — дочь богатого купца, черноглазая красавица, тихая, молчаливая, вдумчивая и верная девушка. Она чудесно танцевала и пользовалась огромным успехом. Н.-К. и Оцута обычно были партнёрами. Они любили друг друга, сначала как дети, а когда в 15 лет Оцута узнала тайну друга, она полюбила его как маленькая женщина. Однако Оцута всегда понимала глубину пропасти, разделявшую её с возлюбленным: он был потомком самураев, она — только дочерью купца. Вот почему любовь молодых была тайной, нежной и тревожной...

Осенью 1836 г. окрестности столицы были поражены эпидемией тифа, которая унесла и Ячиё и Сыуна. Н.-К. остался одиноким — второй раз осиротел. Умирая, его воспитатели заклинали своего приёмного сына выполнить волю отца и восстановить величие своего имени верной службой делу микадо.

Нетрудно представить себе состояние Н.-К., когда юноша остался один. Он опять мучительно переживал внутреннюю раздвоенность: с одной стороны — требование души — неотразимое тяготение к искусству, с другой — требование долга — необходимость готовить себя к государственной, военной и политической деятельности.

И как быть с любовью к Оцуте? А ко дню своего совершеннолетия — к 16 годам — он должен все решить.

После похорон приёмных родителей Н.-К. отправился к подруге Ячиё, владетельнице театра Коуме, с которой хотел посоветоваться о дальнейшей своей судьбе. Эта пожилая, опытная женщина, отлично ведшая своё сложное дело, могла дать серьёзный совет.

Инстинктивно чувствуя непрочность существующего порядка, Коуме рекомендовала Н.-К. не считаться с сословными предрассудками, с быстроменяющимися взглядами и советовала прежде всего слушаться голоса собственного таланта. Она убеждала его создать себе положение собственным трудом, пренебрегая устаревшими представлениями о традиционной карьере. Она предостерегала Н.-К. от увлечения женщинами, во всяком случае, советовала не терять от них головы, а скорее заставлять их терять головы. Для развития своего искусства Н.-К., по её мнению, должен был приготовиться к тому, чтобы пожертвовать счастьем тысячи женщин. Но ни в коем случае — это он должен запомнить — ему нельзя отдать свою душу женщине.

Эти взгляды произвели на Н.-К. большое впечатление, и он всегда высоко ценил совет Коуме.

Сейчас он решил побеседовать ещё со старым учёным монахом буддистом Какуненом, жившим в храме Тенрю-Дзи. В первую же встречу старец предложил Н.-К. сложный и важный вопрос, который должен был помочь молодому человеку найти собственный путь: «Что значит по-твоему — и в огне сердце остается твёрдым, как камень?»

Три недели провёл здесь Н.-К., подвергнув себя чрезвычайно суровому режиму, и вот что ответил в результате глубокого размышления: «Нельзя в условиях вечно меняющейся жизни пленить себя одним чувством, одним делом, одною мыслью. Плен одного стремления — источник страданий. Вот почему, чтобы двигаться дальше, надо уметь сбрасывать с себя бремя старых забот и возвращаться к освобождающей личность пустоте. Естественный инстинкт вернее всего укажет правильный путь. Если меня манит дорога искусства, я пойду вперёд с надеждой приблизиться к цели. Если меня призовёт дело укрепления императорской власти, я посвящу ему свои силы. Если инстинкт призывает меня любить женщину, я отдамся ей. Чтобы вернуться к освобождающей пустоте, надо опуститься на самое дно жизни, а затем возродиться на этой новой почве, чтобы, познакомившись с общественным злом, его победить».

Таким образом, Н.-К. уяснил себе дальнейшую дорогу.

Он бросил школу, друзей и, даже не простившись с Оцутой, пропал для мира. Только с Коуме он побеседовал на прощанье и взял от неё несколько рекомендательных писем.

Прошло два года. О судьбе Н.-К. ничего не было известно...

Несмотря на неурядицы в государстве, радостно выглядел богатый торговый город Осака весною 1838 г. Здесь, в театре Кадодза, при большом стечении народа, открылся сезон знаменитой труппы Кабуки, во главе с известнейшим актёром Накамура Цурузо. Главная драма называлась: «О 24 сыновьях, почитавших своих родителей». Афиши объявляли о новом актёре, имени которого никто до сих пор не слышал, Сегава Какуноске, игравшем роль княжны Яэгаки. Пьеса шла 45 дней подряд с огромным успехом, чему в немалой мере способствовал новый ояма — Сегава Какуноске.

Согласно традиционным представлениям театра Кабуки, исполнение роли женщины мужчиной даёт более полное впечатление, чем обычный приём, когда женщина играет самоё себя. Сегава Какуноске, казалось, перевоплощался в трогательную и мужественную девушку, которая с опасностью для жизни спасает жениха, переправляясь по тонкому льду озера, поддерживаемая чудодейственной силой волшебного шлема. Сегава превосходно передал аристократизм Яэгаки, её благородную красоту, грацию и невинное кокетство. Такого исполнителя осакская публика ещё не видывала.

Надо ли пояснять, что под именем Сегава Какуноске выступал Нисики-Коодзи Кикумаро?

(Его изображение в этой роли приложено к настоящей биографии.)

Действительно, весь облик Н.-К. отвечал требованиям театра Кабуки. Его ожидала блестящая карьера.

К этому времени труппа Кабуки насчитывала около 330 лет своего существования и именно сейчас она переживала период исканий новых путей. Можно сказать, что теперь театр Кабуки и гейши получили особую популярность, стали главными источниками художественных наслаждений для всех слоёв народа.

Однако профессия актёра ещё считалась ниже большинства профессий, и носители её оставались неполноценными гражданами страны. Таким образом, Н.-К. мог думать, что он дошёл, так сказать, до доступного ему «дна» общественной жизни, так как вором, разбойником или нищим врождённая порядочность никогда не позволила бы ему стать.

О благородном происхождении Н.-К. знал только первый актёр театра Накамуро Цурузо, человек великодушный, твёрдый и справедливый, пользовавшийся уважением всего театрального мира и всегда старавшийся возвысить положение актёров. Он был также настоящим реформатором сцены и создателем нового стиля игры. Его высокие требования к искусству заставили Н.-К много и усердно работать, прежде чем ему был предоставлен дебют. В течение целого года Н.-К. должен был ограничиваться наблюдением за поведением женщин в жизни и подражанием мельчайшим их движениям. Чтобы добиться эффекта женской походки, например, он зажимал между колен бумажку и ходил так, чтобы она не выскользнула. За год бумажка упала на землю лишь один раз.

В течение многих недель Н.-К. с большим трудом вынужден был отклонять назойливое ухаживание одного молодого человека, который согласился отложить свои притязания, только услышав выдуманную историю, будто эта прелестная девушка связана клятвой мести за смерть отца, мешающей ей сейчас выйти замуж. Поклонник мечтал помочь возлюбленной в её мести и, лишь побывав в театре и ознакомившись с афишею, понял, что в этом случае его желание не увенчается наградой.

После дебюта Н.-К. играл много ролей — крестьянок, чувствительных горожанок, изящных замужних дам — и всегда имел успех. Вот почему, несмотря на свою молодость, он стал главным оямой труппы Кабуки.

Любопытно упомянуть ещё об одном случае, доказывающем, как глубоко проник Н.-К. в психологию и характер женщины. Однажды, будучи в мужской одежде, он был задержан на заставе Хаконе по подозрению в том, что является переодетой женщиной. Женщинам же выход из района Едо (здесь и была расположена застава) запрещался. («Нельзя выходить женщинам из Едо и нельзя вносить в город огнестрельное оружие», — гласило соответствующее распоряжение сеогуна.) Только строгий обыск освободил Н.-К. от подозрений.

Став главным оямой, Н.-К. занял свои досуги изучением живописи. Он подружился с художником из школы Тоса, по имени Тоса Мицунобу, который познакомил его с новыми принципами японского искусства. Через знакомого купца из Нагасаки Н.-К. получил ящик с масляными красками, привезённый из Голландии. Н.-К. занялся станковой масляной живописью, старался овладеть секретом изготовления масляных красок.

Н.-К. пользовался расположением ряда знаменитых мастеров японской гравюры Хокусаи, Хоккей и Куниёси и мастера живописи школы Кано, по имени Кано Мотоёси. В собственном творчестве Н.-К. старался объединить достоинства этих школ, найти новые формы. Достигнув известности художника, Н.-К. стал подписывать картины именем и фамилией Омуро Риун.

В театральном же искусстве Н.-К. создал новый стиль игры, сохранившийся до наших дней.

Уже в одной из первых своих ролей — девушки Осити в пьесе «Яоя Осити» Н.-К., вразрез с обычной трактовкой, создал сложный психологический портрет молодой женщины, незаслуженно падающей жертвой трагической судьбы. В пьесе «Осака Нацнедзин» Н.-К. дал эпический образ японской женщины в роли Каэде, жены полководца Кимура Сигенари; чувствуя, что муж не вернётся с поля битвы, Каэде положила благовония в его шлем, чтобы, в случае его гибели в бою, его отрубленная голова, поднесённая главнокомандующему вражескими войсками, продолжала благоухать. Узнав о смерти мужа, Каэде закалывает себя кинжалом.

Каждое выступление Н.-К. в роли Каэде зрители награждали слезами и аплодисментами.

Проникновенно исполнял Н.-К. прославленную им роль ойран (куртизанки) Такао. Эта необыкновенно привлекательная, изящная и умная женщина оставила свою артистическую, но утомительную профессию, отвергла домогательства богачей и аристократов и вышла замуж за простого добродушного ремесленника — художника по разрисовке тканей: ведь последний работал денно и нощно в продолжение двух лет, лишь бы заработать столько, чтобы хватило денег на счастье провести с ойран Такао хоть одну ночь.

О тщательности подготовки Н.-К. ролей говорит следующий случай. Разучивая роль Онатсу в пьесе «Онатсу Кёран» (Безумие Онатсы), Н.-К. принял к себе в дом одну настоящую сумасшедшую девочку. Ухаживая за несчастным подростком, артист превосходно усвоил все повадки безумной.

Углублённой актёрской работы потребовала от Н.-К. роль Окину в пьесе «Товада Синдзю» (Трагедия озера Товада). Сюжетом пьесы послужило реальное происшествие — самоубийство молодого монаха вместе с любимой им и влюблённой в него замужней женщиной. Этой пьесой театр Кабуки намеревался утвердить свою славу в столице сеогуна Едо. Переезд туда труппы был намечен на весну 1850 г. Последние репетиции шли успешно, но Н.-К. был далеко не удовлетворён своей игрой: он чувствовал, что ему недостает понимания переживаний женщины, поглощённой преступной любовью. Н.-К. сидел задумавшись в пустой комнате ресторана, где только что поужинала вся труппа. Здесь его заметила хозяйка этого заведения — гордая, молодая, замужняя женщина. Н.-К. решил провести над нею жестокий опыт: он признался ей в будто бы давно испытываемой страсти. Очевидно, великий артист сумел передать переживания необычайной силы и заразил ими бедняжку: она поникла, у неё перехватило голос; она простирала руки к молодому человеку... Н.-К. встал и вышел: он понял, чего ему недоставало; он теперь знал, как выглядит женщина, пронзённая непреоборимой любовью. «Я готов играть», — сказал он Накамуре Цурузо в этот вечер.

Утром в пустом зале театра был найден труп хозяйки ресторана, накануне вечером поверившей артисту...

В роли Окину Н.-К. имел в Едо беспримерный успех. Показателем этого триумфа могли служить многочисленные самоубийства на любовной почве, сделавшиеся прямо-таки модными в самых разнообразных слоях столицы.

До какой степени Н,.-К. привык к постоянной игре в женщину, доказывает наслаждение, с которым он однажды распахнул на груди платье, как это прилично только мужчинам, упиваясь прохладным ветерком, и сказал: «Правду говорит пословица: летним вечером, под свежим ветерком — чувствуешь счастье быть мужчиной!»

Следует заметить, что с тридцатилетнего возраста Н.-К. стал носить в частной жизни исключительно мужское платье и только на сцене становился обворожительной женщиной.

В 1851 г. произошло восстание против сеогуна, организованное приверженцами Нисики-Коодзи Такамаро, которое было разгромлено из-за отсутствия связи с единомышленниками и недостатка средств. Н.-К. был очень удручён этим событием. Он временами горько упрекал себя, что слишком увлекся искусством, что пренебрегал друзьями в столице, что давно не видел даже Тасуке, его жену и дочь, не знал, как живет Оцута, хотя и слышал, что она осталась девушкой. Но вот к Н.-К. пришли жена Тасуке с дочерью Омацу и рассказали о доблестной гибели старого слуги на поле сражения. Потом Н.-К. посетил его учитель и врач Огата Таихаку, который подробно описал ход восстания и просил артиста принять участие в движении за освобождение страны. Н.-К. много думал, как ему жить дальше и, верный инстинкту, решил принять это предложение. Но он сам выбрал для себя путь: он сохранил профессию актёра, а делу восстания помогал тайно, собирая средства и расширяя и упрочивая знакомства, благодаря которым он мог быть в курсе правительственных мер. Его ближайшим помощником стала Омацу — служанка и друг.

Каким же образом Н.-К. мог доставить заговорщикам средства? Он знал, что его, как великого актёра, обожает множество богатых и знатных женщин. Он шёл навстречу их желаниям, а они жертвовали огромные суммы на дело микадо, хотя сами думали, что этим лишь слабо благодарят своего любовника. Эти многочисленные интимные связи позволяли Н.-К. быть отлично ориентированным в намерениях высших сановников и даже самого сеогуна. Говорят, что статистика этого своеобразного (воспользуемся снова европейским термином) «идейного дон-жуанства» Н.-К. исчисляет его победы цифрой, близкой к тому итогу, который сообщает в своей знаменитой арии Лепорелло, — около тысячи женщин.

Гастроли театра теперь совершались по плану Н.-К., и таким образом сеть его информации росла очень быстро. Он продолжал также писать картины, которые продавались по большим ценам.

Во время пребывания театра в Едо Н.-К. несколько раз проникал в гарем сеогуна благодаря роману с главной надзирательницей за женами повелителя. Великому артисту удалось добиться успеха даже у новой любовницы сеогуна — Омасы. Через неё Н.-К. мог не только узнавать планы сеогуна, но и влиять на его распоряжения. Так, например, он сумел добиться освобождения арестованных заговорщиков-монархистов.

Н.-К. старался подчинить репертуар театра целям монархической пропаганды: был поставлен ряд пьес, прямо или косвенно обличавших порядки сеогуната. Драматургу труппы Кабуки пришлось за это отсидеть в кандалах под домашним арестом три недели; главный актёр Накамуро Цурузо поплатился месяцем ареста и запрещением в течение полугодия выступать перед публикой. Наконец и самому Н.-К. запретили играть на такой же срок. Это не помешало смелому артисту всячески помогать заговору: его квартира при театре служила приютом преследуемым заговорщикам; в числе их были заслуженный генерал Саидзо Тадимори, будущий министр финансов маркиз Ита Масару и многие другие.

Все сведения и средства Н.-К. передавал через врача Огату главному деятелю реформаторского движения дворцовому сановнику Ивамира Ацуми. Эти усилия Н.-К. были вскоре полностью оценены новым правительством.

А тем временем Н.-К. продолжал играть, создавая разнообразные роли. Он ввёл в употребление театральные декорации, в том числе живописный задник. Театральные костюмы Н.-К. содействовали появлению новых мод, по-японски изящных и по-европейски удобных. Некоторые фасоны женских платьев до сих пор носят его сценическое имя.

Как выше говорилось, Н.-К. всё с большим мастерством писал картины. Между прочим, в его живописи мы часто встречаем одну, на первый взгляд несколько странную, тему — многочисленные изображения привидений, ещё одно доказательство сложной натуры артиста. По мнению Н.-К., подлинный последовательный реализм и заключается в том, чтобы суметь сообщить любому, даже столь невещественному и таинственному явлению, как привидение, вполне конкретный и ясный характер. Поэтому образы привидений занимают столь заметное место в творчестве Н.-К. и на сцене, где он с наслаждением играл соответствующие роли, и в его картинах.

Однажды Н.-К. великолепно сыграл роль бедной девушки, погибшей без вины и обрёченной после своей смерти являться в мир в виде призрака. Он написал свой автопортрет в этой роли и пожертвовал его в храм, около которого, по преданию, была могила несчастной девушки. Но молящиеся были так напуганы этим призраком, казалось, готовым каждую минуту выйти из рамы, что картину пришлось поставить в глубине храма, где никто не мог бы её заметить.

Между тем надвигались события, открывшие новую эру в истории Японии, положившие конец господству сеогунов. В стране возникали бунты, росло недовольство, множились заговоры. Отряды войск восставших князей, поддерживаемые народом, двигались к столице. XV сеогун решил подавить сопротивление вооружённой силой.

В 1868 г. ранней весной под городом Киото произошло первое столкновение, замечательное тем, что здесь над войсками восставших, в первый раз в японской истории, взвилось императорское знамя, сразу в глазах народа освятившее дело восстания и превратившее войска сеогуна в банду противозаконных разбойников. Силы сеогуна были разбиты и обратились в бегство. Императорская армия по трём дорогам направилась к столице сеогуна — к Едо.

В эти дни всеобщее восхищение вызвал «Японский марш», который исполнялся оркестром мальчиков. Этот марш сочинил Н.-К., и он же создал оркестр.

Как известно, город Едо долго не сдавался императорским войскам, хотя сам сеогун покорился микадо. Чтобы избежать кровопролития, начались переговоры с осаждёнными. Н.-К. был привлечён к переговорам: его знали все — и сторонники микадо, и приверженцы сеогуна; ведь у него в театре в своё время скрывался от преследования генерал Синдзё, ныне начальник штаба императорской армии.

Переговоры привели к капитуляции Едо и тем самым к окончательной бескровной победе. Национальная революция завершилась. Образовалось императорское правительство. Н.-К. был предложен пост правительственного советника. Однако артист отклонил это предложение: он не искал славы и власти. Он продолжал играть в театре и писать картины, будучи фактически, независимо от назначений, одним из влиятельнейших деятелей культуры новой Японии.

Заметим, между прочим, что около этого времени Н.-К. начал страдать болезнью глаз.

Недомогание не помешало Н.-К. принять важное поручение правительства: в связи с перенесением столицы в Токио (в бывшую резиденцию сеогуна Едо) ему поручалось перестроить и украсить императорский дворец.

Этому делу Н.-К. посвятил целый год и создал сооружение, поражающее всех, кто его видел. Стены большого зала были украшены картинами японских и европейских мастеров, одна из которых — «Урашима» — легенда о бедном рыбаке, попавшем во дворец морского царя, — принадлежала кисти Н.-К.

Стремясь ускорить развитие японской культуры, Н.-К. организовал «Японское культурное общество»; он создал государственный музей драгоценностей и искусств, основал художественную школу, и благодаря его стараниям была открыта выставочная галерея. Им был организован союз мастеров искусств. В Токио им был построен новый театр Кабуки («Кабуки-Дза»). Н.-К. возобновил и реформировал кукольный театр, построил императорский театр в Токио, а при нём создал школу для молодых актрис. Но самое замечательное из всего сделанного им — это возвышение актёра, завершившееся превращением актёра из отщепенца в полноправного верноподданного.

В 1874 г. в Токио была открыта международная выставка — доказательство усилий правительства покончить с замкнутостью Японии. Здесь Н.-К. организовал панораму «кукол-хризантем». Это была своеобразная композиция из плоских фигур; в каркасы фигур вставлялось бесчисленное множество хризантем; цветы своими яркими и нежными красками, так сказать, раскрашивали всю композицию. Когда выставку посетил микадо со всей семьей, им впервые показали спектакль труппы Кабуки — пьесу «Кан-Дзи-Чо» (Книга пожертвований), чуть ли не первую из 18 знаменитых пьес репертуара этого театра, главные роли в которой играли Н.-К. и Цурузо. Все актёры получили высочайшую благодарность, что, конечно, очень высоко подняло положение актёра в глазах всего общества.

Н.-К. в Токио жил в скромной квартире с верной служанкой Омацу. Он одним из первых отказался от прежней прически «мачé», характерной тем, что передняя часть головы выбривалась, а остальные волосы связывались на макушке, образуя род косички, торчавшей кверху, и заменил её европейской прической. Но Н.-К. сохранил склонность к ношению национальной одежды из материй красивых глубоких тонов. Европейский костюм он надевал редко, хотя выглядел в нём так, что возбуждал зависть всех модников. Впрочем, как мы уже не раз говорили, он был лишён обычного честолюбия и тщеславия, и скромность его поведения удивляла многих.

В 1884 г. Н.-К. ослеп. Все усилия врачей оказались бесплодными. Но и в этом страшном несчастье артист оставался спокойным и всегда доброжелательным.

В 1885 г. была создана новая аристократия: деятели монархического движения получили титулы. Н.-К. было предложено графство, от которого он почтительно отказался.

После этого Н.-К. в продолжение десяти дней в Токио давал прощальные спектакли, несмотря на опасения друзей и поклонников, боявшихся за больного слепого артиста. На сцене блистала прежней красотою и умом ойран Такао и танцевала грациозная Омацу...

Простившись со сценой, Н.-К. переехал на место своего рождения в деревню Яасе под городом Киото. Там он жил уединённо в маленьком крестьянском доме, верный Омацу, слушал шум сосен, попивал чай и играл на самисене.

Скоро в дом переехала красивая старушка — подруга детства Н.-К. — Оцута. Судьба увенчала их старость нежной дружбой, как бы соединяя начало и конец их жизней.

В 1890 г. была обнародована японская конституция, завершившая создание новой государственности, а в 1891 г. в марте Н.-К. умер на руках Оцуты и Омацу, осыпаемый лепестками цветов вишни.

Память о великом артисте живёт в народе.

Помимо всем известных его заслуг Н.-К. приписывается множество приключений, выдумок, чудачеств, благодеяний, шуток.

Вот некоторые из них.

Однажды один из друзей Н.-К. жаловался ему на бедность и задавленность долгами: дело дошло до того, что ему теперь приходится думать, не продать ли дочь! Н.-К. взял простой стаканчик и бамбуковую ложечку. Он упаковал их в красивый ящик и с вежливым письмом отослал к известному богачу. В письме содержалась просьба выдать подателю ящика деньги взамен редкостных вещей, посылаемых адресату. Богач, гордый письмом Н.-К. и «редкостностью» предметов, хранящихся в ящике, выдал значительную сумму бедному другу артиста.

Один из новоиспечённых богачей города Осака умолял Н.-К. написать для него картину. Это был невежественный человек, один из тех, кто боится даже произнесения неприятных слов и, охотно говоря о прибыли, остерегается упомянуть слово «убыток».

Н.-К. изобразил на картине дом богача, склад с товарами и перед домом — семь богов благополучия.

Богач в восторге любовался картиной. Вдруг он заметил, что из окна его дома выглядывает какой-то старичок. «Кто это? Кого вы нарисовали?» — спросил он Н.-К. «Это бог нищеты. Он не может выйти из вашего дома, так как боги благополучия окружили его со всех сторон», — ответил художник.

В 1881 г. в день нового года у одного из министров был бал-маскарад, куда обещал прибыть и Н.-К. И вдруг среди блестящего общества в роскошных маскарадных костюмах появилась сидящая в тележке старая больная нищенка в жалких отрепьях в сопровождении двух грязных оборванцев. В руке у неё была маленькая бамбуковая палочка, на которой болтался человеческий череп. Все общество застыло в недоумённом молчании. А старушка пропела известные стихи:

Новогодняя ёлка — веха
              на дороге к смерти!
Ты одновременно и достойна
              и недостойна радости и поздравлений!

Оборванцы протащили тележку вокруг зала и внезапно исчезли вместе со старушкой — Н.-К.

Умиря, Н.-К. по обычаю написал танка:

В театре Ада
На сцене из иголок
Буду я играть.

У судьи — Иэмма слёзы
Извольте-ка исторгнуть!


Примечания

(*) Ояма — актёр, играющий женские роли.

(*) Точно говоря, следовало бы сказать — «новогодняя сосна», играющая в Японии роль нашей рождественской ёлки.

(*) Иэмма (Эмма) — верховный судья загробного мира.





 
НООРДЕН ван Доувес — noorden1.gif

НООРДЕН
ван Доувес

1860 — 1936
Голландский писатель


На долю писателей и поэтов, носителей художественной гениальности, редко выпадают судьбы столь безбурные и вместе с тем ознаменованные столь неизменным успехом, как судьба Доувеса ван Ноордена.

Этот выдающийся мастер слова принадлежал к тому роду творцов, событиями жизни которых являются, по выражению Г. Флобера, лишь их собственные произведения.

По окончании Лейденского университета в. Н. принимается за свой первый роман «Розы юнгфру Дончен». Материальный достаток (в. Н. принадлежал к состоятельной семье, возглавлявшей известную фирму «Корица ван Ноорден и Куттен») и спокойный уравновешенный характер обеспечивали писателю возможность неторопливой, методической работы.

Первый роман, с точки зрения современной критики не представляющий особого интереса, был, однако, тепло встречен читающей публикой. Понравилось сочетание тенденций гуманистического реализма со свойственным только в. Н. подходом к людям и к явлениям жизни: подходом неистощимо добродушного, всем сочувствующего, в меру весёлого наблюдателя, любящего больше всего домашний уют, безобидную шутку, уравновешенных жизнерадостных людей, занятых то легким, приятным трудом, то безвредными развлечениями, и мягкость нидерландской природы с её притушёнными красками, неторопливой зыбью каналов и медлительным движением судов по бесчисленным водным артериям.

Этот характер экспозиции жизненного материала, искрящийся порою блёстками юмора и оттеняемый брошенными мимоходом мазками, живописующими минуты более напряжённых переживаний действующих лиц, определил собою творческую манеру Н. почти на всю его долгую литературную жизнь.

Жизнь эта протекала гладко, тихо и ровно, как бы подражая неспешному движению вод в равнинных реках его родины. Каждые пять лет, с поражающей нас аккуратностью, в. Н. дарил публику новым романом или сборником новелл. С годами его мастерство крепло, расширялся круг тем, но мироотношение писателя оставалось прежним, в равной степени чуждаясь как индивидуалистических крайностей эстетического и философского декаданса, так и разработки больших социальных проблем. Единственным произведением, в котором в. Н. попытался коснуться темы войны и вопроса о путях социального совершенствования, мы можем считать роман «Не плачьте, вдовы», вышедший в 1920 г. Шедеврами в. Н. считаются, по справедливости, произведения совсем иного рода: книга рассказов «Веселые крокетисты» и семейные романы-идиллии «Дом архивариуса ван Флит» и «Кузина Гретель». Здоровый оптимизм, крепкая, спокойная любовь к жизни, чисто голландский юмор, вызывающий в памяти полотна ван Остаде, сделали эти прелестные поэмы в прозе украшением библиотеки почти в любом голландском доме.

Столь же гармонично сложилась и личная жизнь в. Н. Женившись 28 лет на дочери богатого негоцианта Екатерине ван Линден, писатель с годами стал настоящим Pater Familias, в 60-летнем возрасте это был отец девятерых детей и дедушка 22 внуков, преуспевающий глава торговой фирмы, всеми уважаемый депутат Нижней Палаты, член нескольких академий, собственник очаровательного маленького дворца в Амстердаме и виллы на морском берегу.

В возрасте 75 лет в. Н. испытал небольшое кровоизлияние в мозг, лишившее его способности действовать правой ногой и приковавшее его на остаток дней к креслу на колесах. К. счастью, удар не отразился ни на умственных способностях, ни на даре речи, ни на художественном даровании. Казалось даже, что почтенный старец, восседающий в своей колясочке, странным образом обрёл в обрушившемся на него испытании новый запас духовных сил: больше, чем когда-нибудь, его речь блистала остроумием, рассказы о прошлом очаровывали слушателей свежестью красок и живостью картин, а роман «Любитель шуток», который он понемногу, день за днём, диктовал своей любимой внучке Бэт, обещал вплести в его венок новые лавры. Казалось, всё предвещало заслуженному писателю мирную, ничем не омрачённую старость. Однако безжалостный рок судил иное. Он подготавливал цепь столь неожиданных, даже, можно сказать, ошеломляющих событий, что биографу до сих пор трудно увязать их с общеизвестным спокойствием и прославленной невозмутимостью характера маститого нидерландского писателя. В числе близких подруг юнгфру Бэт, запросто посещавших дом в. Н., находилась двадцатилетняя Долорес Сандрильонес, дочь богатого испанского коммерсанта, торговые интересы которого, тесно связанные с нидерландскими деловыми кругами, заставили его обосноваться в Голландии. Последние годы детства и юности Долорес протекали в Амстердаме, но влияние голландского уклада жизни и национальной психологии этой страны не смогли серьезно изменить порывистой и страстной природы уроженки Андалузии. Однако её эксцентрические выходки пока ещё не переступали границ допустимого и воспринимались её голландскими друзьями как оригинальная дань её романскому происхождению.

Толчком к несчастью, разразившемуся над домом ван Ноорденов, послужило безобидное, казалось бы, желание Долорес принять участие в работе своей подруги Бэт, стенографировавшей роман «Любитель шуток» под диктовку своего дедушки. Возраст и состояние здоровья в. Н. представлялись надежной гарантией против каких бы то ни было романтических увлечений, которые могли бы зародиться в сердце его юной почитательницы. Но не следует забывать, сколько блеска и игры мысли, какая живость ума и чувства проявлялись в каждом высказывании жизнерадостного старца, в каждом его рассказе. Уже давно очарованная этими увлекательными беседами, Долорес оставалась теперь целыми часами наедине с писателем, делаясь свидетельницей и едва ли не участницей волнующих таинственных перипетий творческого процесса. Более странным нам кажется другое: то, что самого в. Н. вплоть до роковой минуты так и не посетило ни разу подозрение об истинном характере привязанности к нему подруги его внучки. Неожиданное, как снег среди жаркого лета, объяснение, облечённое к тому же в форму бурных, абсурдных, ни с чем не сообразных требований, показалось в. Н. столь чудовищным, прямо-таки невозможным, что минутами он серьезно сомневался в реальности происходившего. Действительно, трудно было поверить, что человеку его лет, разбитому параличом, предлагают немедленно бросить жену, детей и внуков и, прибегнув к помощи обмана, исчезнуть с молодой поклонницей для того, чтобы вкусить с нею всю полноту счастья в африканских колониях Испании.

Потрясение писателя было так велико, а содержание объяснения казалось столь неправдоподобным, что невольный виновник бурной привязанности даже не решился поведать о происшедшем госпоже ван Ноорден или кому-либо из других членов семьи. Он только сумел прервать, под предлогом нездоровья, диктовку злополучного романа «Любитель шуток», тем самым лишив свою поклонницу возможности встреч и поэтому, как ему казалось, предотвратив дальнейшее развитие её страсти.

Катастрофа разразилась в мае 1935 г., в первые же дни после переезда писателя на его виллу. Вилла находилась на берегу Зюдер-зее в местечке Флаккдам; одной стороной домовладение выходило на побережье, а другой — на прелестную тихую улицу, окружённую садами, в глубине которых прятались другие виллы и несколько более скромных домиков, типа коттеджей. Улица упиралась в небольшую площадь Флаккдама с его общественными зданиями и несколькими магазинами; другим же концом она терялась в поле, превращённом в плантацию тюльпанов.

18 мая писатель, чувствовавший себя действительно не вполне здоровым, но не желавший упускать превосходного солнечного дня, был вывезен в сад. С моря дул ветерок, и поэтому г-жа ван Ноорден распорядилась водворить своего супруга на уютной лужайке в той части сада, которая была расположена между улицей и домом и защищена этим последним от свежего дыхания морской стихии. Не расположенный в этот день к работе, в. Н. был оставлен, по его собственной просьбе, в коляске с несколькими книгами и пачкой газет.

Мягкое весеннее солнышко так нежно ласкало лицо и руки, а отзвуки прибоя доносились с такою усыпительной монотонностью, что писатель сам не заметил, как приятная дремота смежила его веки. Проснулся он от резкого толчка и в первую секунду мог только понять, что его коляска, кем-то толкаемая сзади, с необычной быстротой катится к калитке на улицу. Слабо вскрикнув, несчастный попытался повернуться в своем экипаже, чтобы выяснить личность виновника столь стремительного бега; но раньше, чем ему удалось это совершить, коляска очутилась уже по ту сторону калитки и понеслась вдоль садовых оград по направлению к тюльпановой плантации. Каково же было потрясение чувств писателя, когда, сумев, наконец, оглянуться, он увидел в полуметре от своего лица сверкающие глаза и разгорячённые щеки своей поклонницы!..

Со свойственной всем выдающимся умам быстротой ориентировки писатель сообразил, что сколь это ни дико, но он становится жертвой похищения. Пучина неизведанных бедствий явилась в тот же миг его очам, побуждая его к отчаянным мерам самозащиты. Улица, как нарочно, была совершенно безлюдна: ни полисмена, ни единого прохожего. Только в одном из цветников, мимо которых мчалась кресло-коляска, группа молодежи играла в крокет. В. Н. успел крикнуть и несколько раз взмахнуть рукой, однако играющие, чрезмерно увлечённые своей партией, не обратили внимания на эти мольбы о помощи: очевидно, они находились весьма далеко от мысли, что от их поведения в эту минуту зависит судьба одного из лучших умов их родины. Видя безрезультатность зовов на помощь, несчастный попытался, рискуя жизнью, выпрыгнуть из коляски, но непослушная правая нога помешала этой попытке. Да и было уже поздно: на краю плантации зловеще чернел на фоне розовых и алых тюльпанов закрытый «кадиллак». Уже плохо сознавая происходящее, писатель почувствовал, как чьи-то руки отрывают его от кресла и вбрасывают внутрь машины, похитительница садится за руль, включает [?], и вот уже за стёклами начинают мелькать, уносясь, быть может, навсегда, окрестности милого Флаккдама.

Размеры биографии не позволяют нам останавливаться подробно на дальнейших перипетиях этих трагических дней, равно как и на смятении, вызванном исчезновением писателя, сперва на вилле ван Ноорденов, а потом и во всем голландском обществе. Похищение было совершено с такой смелостью, а стечение обстоятельств так благоприятствовало похитительнице, что никакие новые факты, даже обнаружение на краю плантации опрокинутой коляски, не могли пособить делу. И семья пропавшего, и полиция, и общественность были к тому же введены в заблуждение политической обстановкой тех дней; общий голос настойчиво обвинял в гнусном преступлении немецких национал-социалистов, давно уже проявлявших слишком повышенный интерес к передовым деятелям сопредельных Германии стран и не гнушавшихся никакими средствами для их устранения.

Но через четверо суток семья писателя получила телеграмму: «Торопитесь приехать отель Беренгария Лейден спешите Ноорден».

Надо ли говорить, с какой быстротой члены семейства откликнулись на этот отчаянный призыв. Впрочем, газеты опередили родственников и напечатали интервью своих корреспондентов с в. Н. под сенсационными заголовками: «Я протестую против слабости отечественных законов, неспособных оградить покой личности!», «Ван Ноорден просит Голландию защитить его жизнь!», «Спасения и охраны просит у своей страны её любимый писатель!»

Взорам прибывших в Лейден родных предстало прискорбное зрелище: седины, ещё недавно обрамлявшие высокое чело писателя, сильно поредели, печать истощения лежала на его лице; мы уже не говорим о состоянии его гардероба...

Почтенное семейство должно было пережить дополнительные огорчения, когда были получены парижские и в особенности американские газеты, пестревшие крикливыми заголовками вроде следующих: «Новый Лот! Пленник собственной внучки!», «Любовь торжествует над старостью! Похищение голландского писателя красавицей испанкой!», «Шалости престарелого купидона на Зюдер-зее».

На эстрадах Нью-Йорка и Чикаго имел скандальный успех отвратительный скетч «Дон-Жуан на колесах», где высмеивался скромный экипаж писателя, использованный его похитительницей в качестве транспортного средства. Но всех превзошёл эмигрантский листок «Хоругвь», поместивший фельетон под более чем неуместным заглавием: «Любовь зла — полюбишь и козла!»

Следует ли говорить, что объяснения, данные в. Н. представителям прессы, не содержали ничего, что оправдывало бы эти дерзкие инсинуации.

Писатель выразился резко, но с той сдержанностью, которая имела характер рыцарской заботы о репутации девушки, столь неосторожно ввергнувшей и его и свою честь в пучину этих экстравагантных приключений.

«Я протестую, — сказал он, — против такого устройства человеческого общества, в котором престарелому писателю грозит похищение. Я протестую против такого общественного уклада, при котором тщетно взывать о помощи! Я протестую против общественного порядка, при котором молодые люди насильственно пытаются удовлетворить свои желания!.. Я негодую на тот нравственный абсентеизм, который ведёт к тому, что партия крокета оказывается предпочтительнее дела спасения ближнего! Я взываю к здоровым элементам нашего общества: опомнитесь! Образумьтесь!!!»

Сообщить о подробностях своего невольного вояжа, о приюте, где он пробыл эти дни, о нравственных и физических потрясениях, которые ему пришлось испытать, в. Н. отказался. Не менее решительно отказался он и от судебного преследования своей похитительницы. Но негодование, переполнявшее его, нашло энергичное выражение в новом романе «Так жить нельзя!».

Так жить нельзя!

Исполненное негодующего пафоса, это пламенное воззвание 76-летнего старца, до тех пор известного умеренностью своих убеждений, произвело в Голландии впечатление, если позволительно так выразиться, разрыва бомбы замедленного действия. Переведённый почти на все литературные языки роман «Так жить нельзя!» получил всеобщее признание и вошёл в золотой фонд литературы, ставящей своей целью существенно повлиять на моральное переустройство мира. К сожалению, писателю не суждено было стать свидетелем победоносного шествия своего величайшего творения по странам Европы, Азии и Америки.

Потрясения, обрушившиеся на его организм, оказались слишком велики.

Впервые после благоразумно-длительного перерыва вывезенный на своей видавшей виды коляске солнечным апрельским утром на ту самую лужайку сада, откуда он был похищен год назад, писатель почувствовал чрезвычайное волнение. Натиск жгучих воспоминаний был так силён, что сердце его не выдержало. Корифея голландской литературы не стало...



Примечания

(*) Pater Familias — отец семейства, глава рода (лат.) — Ред.





 
ОСБОРН — osborn.gif

ОСБОРН
Мэри-Бетси-Офелия

1897 — 1949
Религиозная деятельница, основательница
«Международного общества воскресения мёртвых»



Мэри-Бетси-Офелия Осборн родилась в г. Квебек (Канада) в семье главы одной из крупных североамериканских фирм «Электрик Пауэр Компани оф Канада» — известного Генри Осборна.

Характер и интеллектуальный склад Бетси-Офелии обращал на себя внимание окружающих ещё в годы её детства. Избегавшая игр и забав, чуждавшаяся общества сверстниц, задумчивая и хрупкая девочка не проявляла в то же время особого интереса ни к науке, ни к искусству, ни тем более к каким бы то ни было формам практической деятельности. К счастью для Бетси-Офелии, положение её семьи освобождало юную мечтательницу от необходимости избрания какого-либо определённого жизненного пути. Она могла вдоволь предаваться удовлетворению врождённой созерцательности и любви к чтению религиозно-мистической и оккультной литературы — единственной области человеческого знания, возбуждавшей её горячий, всё возраставший с годами интерес. Родные, всегда трепетавшие за здоровье Офелии, создали вокруг девушки не совсем здоровую атмосферу обожания и даже преклонения; за все годы своей молодости Офелия Осборн вряд ли слышала хоть одно слово протеста или запрета; только аскетический склад её натуры и врождённая склонность к состраданию спасли её от превращения в нравственно-бесконтрольное, не знающее удержу своим эмоциям существо, тирана всех окружающих. Но от преувеличенного представления о своей личности, от взгляда на себя, как на носительницу религиозной гениальности, исполнительницу некоего божественного замысла, пока ещё неясного ей самой — её не спасло ничто. Быть может, этот эгоцентризм и почти маниакальная исключительность способствовали также и тому, что личная жизнь Офелии Осборн не ознаменовалась появлением на её горизонте ни одного человека, который сумел бы пробудить дремлющие чувства женщины. Известно, что в 19-летнем возрасте О. О. переменила конфессию, навсегда порвав с традиционным протестантизмом своей семьи и примкнув к католичеству с такою пламенностью, что Генри Осборн был крайне обеспокоен перспективой ухода единственной дочери в монастырь. От этой опасности О. О. была спасена новым увлечением, на этот раз длившимся около десятка лет, — кругом идей, берущих своё начало в «La doctrine secrete» Блаватской.

Это увлечение вывело экзальтированную девушку из замкнутой сферы её прежних интересов и отношений: став членом Канадского отделения Международного теософического общества, О. О. почувствовала, как в ней пробуждается страстный интерес к религиозно-общественной деятельности. Связаны с этой деятельностью были и её многочисленные путешествия этих лет: в Соед. Штаты, где она сблизилась с Анни Безант, Кришнамурти и другими руководителями мирового теософического движения; в Зап. Европу, где она обстоятельно ознакомилась с жизнью и идеями антропософов в их «святая святых» — в Дорнахе; в Индию, где она принимала активное участие в устройстве теософического университета; и, наконец, в Палестину. Последнее путешествие, совершённое ею в 1930 г., оказалось поворотной точкой в её жизни и в руководивших ею идеях.

Посещение мест, связанных с именем основателя христианства, произвело на О. О. огромное, можно сказать — потрясающее впечатление. Пройдя совершенно безучастно мимо проблемы еврейской иммиграции, экономического возрождения Палестины, еврейско-арабских столкновений — мимо всего, что волновало страну в эту эпоху, О. О. провела год в Иерусалиме, погружённая в собственный внутренний мир, с этих пор обогащённый, по её словам, непосредственным общением с Иисусом Христом, якобы являвшимся ей в своём «эфирном теле» с тем, чтобы изустно восполнить и исправить через неё текст канонических книг христианства. Ближайшим видимым результатом иерусалимских медитаций явилась вышедшая через год в Бостоне книга «Провозвестие воскресения» — основной труд О. О., евангелие её последователей.

Напрасно, однако, стали бы мы искать в этом оригинальном произведении следов широкой филологической эрудиции, попыток объективно и научно исследовать текстологический материал канонических книг, наконец — хотя бы философски аргументированной теологической концепции. Это поток пламенных образов, вызывающий в памяти образцы апокалипсической литературы и поражающий вместе с тем некоторым новым качеством: чередованием взлетов ума с явно галлюцинаторными феноменами, глубоко-поэтических интуиции с какою-то религиозно-философской инфантильностью, проповеднического жара — с ребячески-примитивными тезисами, интересных иногда мистических построений — с грубым научным невежеством. Сильная сторона книги заключалась в её языке, местами поднимавшемся до уровня классических образцов пророческой литературы, а также в беспредельной, буквально гипнотизирующей читателя вере в себя и свою идею.

Идея же книги сама по себе сводилась к следующему. Старая христианская ортодоксия была права, рассматривая жизнь вочеловечившегося Логоса как образец для подражания; она была эпохально-ограниченна и не права, останавливаясь в этом подражании на полпути. Деянием Иисуса Христа, венчающим и придающим высший смысл всем его деяниям, было воскресение из мёртвых; именно этот акт и должен явиться завершающей ступенью в лестнице «подражания Христу». По мнению автора, физическая невозможность воскресения логически убедительна только для последовательного атеиста или, во всяком случае, не христианина; христианин же, верующий в воскресение Иисуса, только вследствие робости мысли и бедности воображения не простирает своей веры в чудо на область телесного воскресения человека. Если миллиарды людей в продолжение почти двух тысяч лет веровали и веруют в воскресение одного, то непонятно, почему, собственно, они не могут допустить возможности воскресения второго. Единственное возражение может заключаться только в том, что Христос был воплощением второй ипостаси, властным преодолеть законы материи, обязательные для человека. Но углублённое понимание смысла некоторых евангельских речений, как-то: «Будете, как ангелы и выше ангелов», «Говорю вам: вы — боги», слова о вере с горчичное зерно, двигающей горами, и многих других — доказывает, что уже четыре евангелиста вполне отдавали себе отчет в том, что для проявления высшей воли, называемого чудом, граница поставляется только пределами нашей собственной веры в мощь чудотворца. Это положение не могло относиться к воплощённому Логосу, неизмеримо превышающему силою чудотворения косность любых материальных законов, но всецело приложимо к человеку. Воскреснуть может тот человек, который абсолютно верит в это сам и чья сила поддерживается верою в него множества прочих людей.

Этот экстравагантный вывод, с помощью которого О. О. вооружала против себя не только ревнителей христианской догматики, но и всех обладателей здравого смысла, дополнялся цепью обескураживающих читателя вычислений: сколько именно верующих в воскресение какого-либо реального человека способны поднять его на крыльях этой веры и провести сквозь акт подлинного реального телесного воскресения. В систему вычислений были привлечены тезисы теософии и антропософии касательно жизненной силы «праны», излучений эфирного тела, астрального тела и т. п.; фантастические единицы, подвергнутые не менее фантастическим числовым операциям, приводили О. О. к непреложному выводу: для воскресения одного потребна, кроме его собственной «абсолютной веры», вера 1 миллиона человек.

Возвращение О. О. на Американский континент, почти совпавшее по времени с выходом в свет «Провозвестия воскресения», ознаменовало новый период её жизни: период бурной проповеднической и организационной деятельности, создания сперва небольшого братства, а затем — разветвлённой массовой секты, получившей наименование резуррекционистов (resurrectio — no-лат. означает — воскресение из мёртвых).

Американская почва, породившая в новейшее время такие религиозные формации, как движение мормонов, Christian Science и десяток других более мелких сект, основанных зачастую на идеях, непримиримо противоречащих и науке и здравому смыслу, оказалась достаточно благоприятной для усиления развития новой религиозной разновидности. Как в большинстве этих движений, успех и в данном случае зависел больше от личного обаяния проповеднических (а иногда и хозяйственных) дарований, наконец — от фанатической убеждённости самого основателя, чем от положительной ценности его учения. К тому же О. О. как моральная личность являла собою, бесспорно, образ более цельный, более соответствующий этическому уровню своего учения, чем Мэри Бэккер-Эдди или основатели Города Солёного озера. Самые яростные противники её учения — а таких противников выдвинули в короткий срок едва ли не все религиозные лагери и философские течения, существующие в настоящее время в Европе и Америке, — не могли отыскать ни в фактах её биографии, ни в укладе её жизни ничего, заставляющего заподозрить идеальность её побуждений. Её широкая филантропическая практика, ограниченность личных потребностей, возраставшая год от году суровость созданного ею для себя режима — всё это заставляло врагов Офелии Осборн забыть о своих попытках приписать её деятельности низменно-своекорыстный характер ловкого бизнеса. Не подлежит сомнению также и то, что безупречная нравственность, ещё увеличенная легендой и окружившая имя Офелии О. ореолом святости, способствовала популяризации движения резуррекционистов за пределами Америки.

Стремление руководства секты увеличить число последователей Резуррекционизма до миллиона человек в наикратчайший срок повело к колоссальному развитию пропаганды. Огромное личное состояние О. О. — единственной наследницы своего отца — равно как и состояние многих её приверженцев, позволили воспользоваться в этих целях органами периодической печати, услугами целой армии проповедников, писателей, журналистов, радиосетью и киноэкраном, кафедрой и трибуной, даже телевизором, не говоря уж о таких классически-американских видах агитации, как выступления уличных ораторов на импровизированных митингах посреди людных улиц. К концу второй мировой войны число резуррекционистов достигло 900 тысяч человек, и Общество приступило к сооружению в Скалистых горах особого здания, названного Обителью Воскресения (Resurrection Home). Облицованное снаружи белым мрамором, выдержанное в подчёркнуто простых пропорциях и строгих линиях «модерна» середины XX столетия, сооружение это представляло собой гигантский зал вместимостью до 50 тысяч человек, снабжённый органом, одним из крупнейших в мире. В центре зала возвышалось нечто, чему трудно было бы подобрать параллели в архитектурах каких бы то ни было религий: здесь, как бы на глазах всего человечества, О. О. должна была, по восполнению миллионного числа верующих, испустить дух и здесь же, по истечении трёх суток, восстать из мёртвых.

Постройка Обители Воскресения вызвала поток яростных протестов: негодующие католики объединились со всеми протестантскими течениями Америки в общем вопле о неслыханном кощунстве и профанации. В этих проклятиях и насмешках сливались голоса белых и негров, республиканцев и демократов, масонов и православных, иезуитов и евреев, материалистов и мистиков, реакционеров и прогрессистов. Здание во время постройки дважды повреждалось взрывами. Главный архитектор был убит неизвестными террористами — по-видимому, ку-клукс-клановцами. Несколько негров, принадлежавших к числу видных резуррекционистов, подверглись суду Линча. На саму О. О. было совершено покушение. Тем не менее защищаемое конституцией США чудовищное предприятие было доведено до конца, и в начале 1949 г. колоссальный золочёный купол увенчал одно из самых странных сооружений человечества. Весной того же года число резуррекционистов достигло, наконец, миллиона.

23 апреля 1949 г. — это была среда на страстной неделе — баснословное стечение народа превратило захолустный американский городок в эфемерное подобие Сан-Франциско или Чикаго.

О. О. должна была уйти из жизни сама, внутренним волнением своего духа, не дожидаясь вмешательства ни микробов, ни какого-либо внешнего, механического орудия смерти; в этом, по-видимому, она подражала уже не столько Христу, сколько Гаутаме Будде, скончавшемуся, согласно легенде, добровольно, угасив в себе волю к жизни. Накануне рокового дня О. О. подвергла себя всестороннему медицинскому обследованию, которое установило нормальный статус и отсутствие малейших признаков какого-либо заболевания, кроме малокровия и подагры. В 12 ч. дня в присутствии квалифицированной комиссии терапевтов, психиатров и физиологов, а также сотен журналистов, писателей, фото— и кинорепортеров и 80-тысячной публики (зал не мог вместить всех желающих, и толпа залила окрестную территорию) Офелия Осборн взошла на своё смертное ложе. После нескольких слов прощанья с человечеством, исполненных благости и кротости, она приняла горизонтальное положение и погрузилась в глубокую медитацию. Звуки органа чередовались с хоровым исполнением резуррекционистских гимнов, в котором принимали участие все верующие. На протяжении последовавших за этим суток О. О. вывела себя из медитативного состояния лишь раз, чтобы принять минимальное количество пищи: четыре сухарика и стакан воды. Вопрос о том, что же, в конце концов, явилось непосредственной причиной её смерти, остается открытым. Как бы то ни было, в четверг на страстной неделе, в 6 ч. вечера, Офелия Осборн подняла веки и, прошептав: «Отче! в руки твои предаю дух мой!» — скончалась.

Толпа преклонила колена, многие поверглись ниц. Свечи в руках 50 тысяч верующих затеплились, чтобы погаснуть лишь в момент преодоления основного закона органической материи.

Наступили дни напряжённого ожидания чуда. Орган продолжал звучать, чередуясь с хорами; тело усопшей, видимое всем собравшимся, продолжало покоиться в прежней позе на своем возвышении. Миновало трое суток; покойница не подавала никаких признаков жизни. Часы текли; глухое волнение начинало охватывать массы верующих; иронические высказывания стали замечаться среди любопытствующих. Наконец, по истечении четырех суток президент Международного Общества Воскресения Мёртвых Иезекииль Уотерс прервал музыкальное сопровождение затормозившихся событий, обратившись к верующим с глубокомысленным словом. От имени руководителей резуррекционистской церкви он объявлял, что случившуюся задержку можно объяснить лишь одним — неполнотой веры.

«Ясно всякому, — сказал преп. Уотерс, — что среди миллиона формально вступивших в число последователей истинного учения нашлось некоторое число душ, не имевших подлинной горячей веры в великое дело. Не руководствуясь, конечно, дурными намерениями, они, тем не менее, нанесли этому делу удар, не поддержав его в час великого испытания всею силою своего духа. Нам ещё не дано знать, — закончил вдохновенный оратор, — скажется ли эта духовная неполнота лишь на сроке воскресения великой праведницы, несколько его отодвинув, или же воскресение станет для неё в настоящее время невозможным — невозможным вплоть до того мгновения, когда миллионное число восполнится не формально, а духовно. Поэтому верующим предстоит отныне обратить все свои силы на очищение собственных душ, на освобождение их от малейших остатков парализующего сомнения, а также на воспитательном и проповедническом труде, преследующем цель не столько количественного, сколько качественного роста церкви».

Эта речь Иезекииля Уотерса нашла широчайший отклик в сердцах резуррекционистов, утвердив их веру на новых основаниях и влив в них силу, необходимую для мужественного и достойного перенесения града насмешек и издевательств, бури глумлений и поношений, разразившихся над последователями новой церкви.

В короткий срок над смертным ложем О. О., внутри Обители Воскресения, была воздвигнута усыпальница, и тело покойной герметически выделено из пространства, обитаемого живыми. Вокруг усыпальницы продолжалось непрерывное богослужение, странное святилище продолжало сиять в блеске неугасимых свечей; орган не должен был умолкать ни днем, ни ночью, и паломники со всех концов Сев. Америки и даже из Старого Света продолжали стекаться к этой своеобразной Кааббе. Церковь резуррекционистов продолжает существовать, свидетельствуя, что развитие трезвого научного мироотношения в середине XX столетия нисколько не препятствует возникновению мистических верований и фантастических идей, ни их расцвету (во всяком случае, в Новом Свете).



Примечания

(*) La doctrine secrete — тайное учение (фр.) — Ред.





 
Пинар — pinar.gif

ПИНАР,
Этьен-Мария-Антуан

1684 — 1754
Французский писатель-памфлетист


Этьен-Мария-Антуан Пинар родился в Бордо в семье нотариуса. Окончив иезуитский колледж, в течение нескольких лет преподавал в школе, готовясь принять сан аббата, в который и был посвящён в 1708 г.

В 1710 г. поступил воспитателем и учителем греческого и латинского языков к детям герцога де Шуазель. Обеспеченное положение, протекции и покровительство блестящих завсегдатаев салона герцога, умело использованные П., — всё это содействовало развитию его литературных способностей и облегчало попытки добиться известности. Литературным дебютом П. явилась вышедшая в 1728 г. сатирическая поэма «Позднее раскаяние», представляющая собой, по сути дела, пасквиль на успехи положительных научных знаний, как гуманитарных, так и естественноисторических, на деятельность Лейбница, Ньютона и других.

В том же ультраклерикальном обскурантистском духе П. продолжал писать и в последующие годы, являясь, между прочим, одним из многих критиков произведений Вольтера.

В 1732 г. он выпустил имевшую скандальный успех анонимную брошюру «Волк в овчарне», разоблачавшую все стороны частной жизни и общественно-государственной деятельности герцога Шуазель, быт которого, естественно, был отлично знаком П. За щедрое вознаграждение П. написал ответ-опровержение «Ослиные уши», напечатанный под его именем, заслуживший одобрение герцога и его многочисленных друзей. Однако уже в следующем 1733 г. «анонимный автор из Амстердама» выступил снова с остроумным памфлетом — «Имеющий уши — да слышит», где содержались ещё более сенсационные сообщения, чем в первом случае. Получив от герцога подарок — 20 тыс. экю, П. опроверг сам себя в брошюре «Лжесвидетель» только для того, чтобы возобновить нападение на своего несчастного патрона в новой кляузе — «Терсит в шлеме Патрокла».

Неизвестно, сколько времени удавалось бы этому Тартюфу от литературы шантажировать герцога Шуазель, если бы агенты последнего не дознались бы истины, сначала тайно изучив личную переписку П., а потом проследив за его поездками и свиданиями.

В 1736 г. П. был заключён в Бастилию. Здесь в 1738 г. он закончил трагедию «Благодарный узник», посвящённую молодому королю и имевшую успех при дворе, приведший к его освобождению.

С 1745 г. П. читал лекции по греческой литературе в Сорбонне.

Умер П. в Париже, в собственном доме, оставив своему племяннику (Антуану-Этьену Пинар) значительное состояние.





 
Поркутелла — porkutella.gif

ПОРКУТЕЛЛА
Марк Сильвий

I век н. э.
Римский философ и учёный


Выдающийся римский философ, учёный, сельский хозяин-практик, отличавшийся исключительной и разносторонней образованностью. Автор многочисленных трактатов на разнообразные темы: об устройстве акведуков (De aquaeducorum constructione), о возделывании редьки (Raphanicultura), об изгнании глистов (Ars gelminthes purgandi), о преимуществах латинского языка (Lingua summae pulchritudinis) и многих других. К сожалению, до нашего времени дошли лишь короткие и очень немногие отрывки этих замечательных произведений, во многом опередивших свою эпоху.

Одна из эпиграмм неизвестного автора, жившего, видимо, во время расцвета деятельности П., по мнению выдающегося знатока этой эпохи проф. Полента-Виньолини, несомненно, посвящена П. Эпиграмма гласит: «Verruca permagna in facie tua approblat tua in naphanicullura artem» (Ты доказываешь своё искусство ращения редьки собственным лицом, украшенным титанической бородавкой).

Это обстоятельство дало возможность считать изображённый здесь бюст, к сожалению, несколько пострадавший от разрушительного влияния времени, портретом П. (бородавка, очевидно, была на несохранившейся части лица).





 
Пучков-Прошкин — puchkov.gif

ПУЧКОВ-ПРОШКИН
Наркис Агафангелович,

1849 — 1906
Выдающийся специалист в области теории и практики
военной педагогики



Известный военный педагог Наркис Агафангелович Пучков-Прошкин родился в Петербурге. Отпрыск старинной военной семьи, он поступил в Пажеский корпус, по окончании которого вышел корнетом в лейб-гвардии Уланский полк.

Горячо увлекаясь военной службой, корнет П.-П. пользовался любовью товарищей по полку, тем более что независимое состояние позволяло ему вести широкий образ жизни, а весёлый нрав и могучее здоровье делали его неистощимым на всевозможные выдумки, забавы и кутежи.

Известен, например, случай, когда на осенних манёврах в Красном Селе П.-П. позволил себе шалость, имевшую для него серьёзные последствия.

Командуя уланским разъездом, стоявшим в заставе на правом фланге «синих», юный воин на свой страх и риск решил нарушить традиционную гладкость маневров: он заставил дюжину своих солдат в течение трех часов ездить по открытому для глаз «противника» склону Вороньей горы, от одной группы кустов к другой, ездить так, чтобы, миновав свободное от растительности пространство, сейчас же заворачиваться под прикрытием зелени и снова дефилировать перед изумлёнными взорами наблюдателей «белой» стороны, подобно тому, как это делают оперные статисты, изображая войска. В штабе последней создалось убеждение, что крупные кавалерийские силы «синих» концентрируются на их левом фланге, с очевидной целью внезапного удара, прорыва в глубокий тыл, последующего охвата и т. д. Эти соображения вызвали поспешное отступление «белых» и такую перегруппировку их войск, которая привела к расстройству всего плана военных учений.

При разборе дела П.-П. не только не отрицал факта ложной демонстрации (его, впрочем, и невозможно было отрицать), но попытался оправдаться ссылкой на «право офицера применять военную хитрость»: ведь в результате вызванной им суматохи силы «белых» были настолько дезорганизованы, что посредники потребовали перерыва в манёврах.

Дело закончилось тем, что по представлению в. к. Николая Николаевича (старшего) П.-П. был произведен в поручики, иначе говоря — награждён, но переведён из гвардейских улан в армейские драгуны, т. е. одновременно и подвергнут наказанию.

Драгунская семья встретила изгнанника с восторгом, тем более что уже в день своего приезда в полк П.-П. выкинул «лихую штуку», аналогичную «подвигу» известного корнета Савина, воспетого забытым ныне писателем Гейнце в романе «Герой конца века».

Выйдя на вокзальную площадь, наш поручик нанял всех находившихся там извозчиков и устроил им эскадронное учение. Стоя в пролетке, он звучным голосом подавал команды, строил извозчиков во фронт, учил «заезжать справа по одному», водил в атаку и в заключение пропустил мимо себя «церемониальным маршем», непосредственно после чего, по приказанию командира полка, срочно уведомлённого полицмейстером о беспримерном поведении новоприбывшего офицера, проследовал прямо на гауптвахту, сопровождаемый длинной вереницей пролёток тронутых щедростью приезжего развеселившихся извозчиков.

«Сколь часто, оглядываясь на пережитое в молодости, — писал впоследствии П.-П., — мы вместе с великим поэтом оплакиваем «свои утраченные годы»! Но, как говорится, «если бы молодость знала, если бы старость могла»... Однако в нашей профессии даже бесшабашность и восторженность легкомысленной молодости имеют положительное значение, обеспечивая беззаветную храбрость, вплоть до способности пожертвовать своей жизнью, в те годы, когда человек ещё не способен ни опытом, ни усилием разума выработать в себе психологию смертника — эту основу военного самосознания».

Трудно сказать, как сложилась бы жизнь этого энергичного, но беспечного офицера, если бы рано обнаружившаяся болезненная полнота не заставила П.-П. расстаться со службой в кавалерии: ни одна лошадь не могла выдерживать вес столь дородного всадника.

С тяжёлым сердцем П.-П. вынужден был взять бессрочный отпуск.

Однако именно это обстоятельство помогло ему, так сказать, найти самого себя.

Томясь бездействием, П.-П. организовал в своем имении школу для крестьянских детей — занятие, которое вскоре его глубоко увлекло и навело на мысль посвятить себя делу воспитания будущих офицеров.

В светских и военных кругах (и даже в собственной семье) сначала иронически отнеслись к духовной эволюции молодого офицера. Но П.-П. отдался педагогическому делу с той же энергией, которая характеризовала его службу в уланах и драгунах. Он слушал лекции по педагогике в России и за границей, совершил ряд поездок по Германии, Франции и Швейцарии с целью ознакомления с новейшими учебными заведениями. Его первое выступление в печати было вызвано полемикой с Л. Н. Толстым, как известно, резко противопоставлявшим учебный процесс воспитанию, в то время как П.-П. считал школьную воспитательную традицию важнейшим и необходимейшим элементом учебного дела в целом.

В 1875 г. П.-П. перечисляется в распоряжение главного управления военных учебных заведений и вскоре назначается воспитателем и командиром роты в Киевскую военную гимназию (впоследствии Киевский кадетский корпус).

Продвигаясь в чинах, П.-П. занимает здесь последовательно ряд должностей вплоть до инспекторской, а в 1897 г. назначается директором корпуса.

Педагогические воззрения П.-П. целиком сложились под влиянием «эпохи реформ», в годы, когда военным ведомством руководил Д. А. Милютин, чрезвычайно много внимания отдававший военно-учебным заведениям.

Воспитать будущего офицера как развитого интеллигентного человека, преданного своей профессии, которая, по существу, также является профессией воспитателя, — вот краеугольный камень взглядов П.-П.

Задача гармонического соединения воспитательного и учебного процессов решалась покойным генералом чрезвычайно своеобразно и по-своему смело.

Он придавал большое положительное значение тем бытовым, почти ритуальным, традициям военных училищ, которые слагались десятилетиями и прочно удерживались в течение не только всего XIX в., но и в начале XX, хотя нередко служили мишенью ожесточённых нападок со стороны прогрессивного лагеря и либеральной печати.

Речь идёт о так называемом «цуканье» — сложной системе господства кадетов старших классов над своими младшими товарищами, в которой смешивались элементы воспитания дисциплины с третированием, дразнением и физическим мучительством (хотя надо сразу заметить, что П.-П. удалось свести цуканье в Киевском корпусе к сравнительно мягким формам физического воздействия), речь идёт о щегольстве строевой выправкой, чёткостью поворотов, лихостью козырей, наконец, об обязательном (даже с точки зрения самих кадетов) штудировании названий и номеров «полчков» со всеми подробностями полкового обмундирования, боевыми отличиями, значками и прочими деталями.

П.-П. писал по этому поводу: «Создание целостного, твёрдого, рыцарского характера является необходимой предпосылкой формирования военного и должно начинаться раньше, нежели ребёнок окажется способным руководствоваться самостоятельными умозаключениями. Следует стремиться к тому, чтобы, когда жизнь заставит его задуматься над вопросом, способен ли он защитить свою честь, он мог бы ответить «да» самим инстинктом и внутренним чувством раньше, чем разумом... Он должен быть отважен и самоотвержен прежде, чем жизнь поставит его перед испытаниями и искушениями... Связь с товарищами и родным корпусом, а через корпус со всею родной армией должна составлять нерушимую основу всей нравственности будущего офицера ещё в нежном детском возрасте. Тогда он будет думать и поступать как офицер, не только по убеждению, но на основании устоявшихся черт характера, т. е. на том фундаменте, который мы можем определить как ось личности в целом... Вот почему нам представляются важными те на первый взгляд «отсталые», «кастовые», «солдафонские» обычаи военных училищ и корпусов, на которые так усиленно нападают современные либеральные педагоги. Мы видим в них здоровую преданность своей будущей профессии, товарищеский дух, любовь к тем символам царской службы — знамёнам, наградам, мундирам, ментикам, этишкетам, с которыми для нас связано воспоминание о наших славных предках и надежда оказаться достойными их в выполнении боевого долга и нашей главнейшей обязанности — в любую минуту быть готовыми умереть за родину».

Однако, с другой стороны, П.-П. придавал огромное значение усвоению учащимися преподаваемых предметов и развитию их природных склонностей и способностей, в особенности подчёркивая воспитательную и образовательную роль изящной литературы, восторженным ценителем и знатоком которой являлся он сам.

Кстати сказать, известность П.-П. в педагогическом мире и обозначилась с момента выхода в свет его первого большого труда под названием «Изящная литература как средство воспитания будущих воинов» в 1889 г.

В этой любопытной книге П.-П. разбирает особенности, характеризующие произведения русской литературы, посвящённые изображению войны и военного быта, в сравнении с анализом западноевропейской батальной беллетристики. Автор приходит к трудно оспариваемому выводу о высоком уровне, достигнутом русскими писателями в указанном жанре, помимо прочих соображений об индивидуальных свойствах каждого народа. Он объясняет это главным образом тем, что национальный характер вооружённых сил России, чуждых наёмничеству и кондотьерству, и многочисленность войн, связанных с национальными интересами, позволяли беллетристам, избирающим военные темы, оставаться в сфере подлинной народной жизни. П.-П. показывает, как живо пренебрежительное отношение к военным выступает, например, у такого крупного писателя, как Теккерей, считая это неизбежным следствием английских условий жизни, для которых типичен отрыв наёмной армии от массы населения. Автор критиковал односторонний наивно-героический аспект французской милитарной литературной традиции и противоположное ей направление — стиль Э. Золя, чуждый, по мнению П.-П., понимания поэзии войны. Он анализировал ограниченность и условность баталистики немецких романтиков и слащавый сентиментализм мещанского романа, типичного для германской литературы конца XIX в. Всем этим течениям П.-П. противополагал произведения Пушкина, Лермонтова, Толстого, Гаршина — художников, умевших с поразительным реализмом обрисовать и объективную сторону войны, и сокровеннейшие личные переживания её участников.

Однако наряду с серьёзными, интересными мыслями, тем более примечательными, что они во многом расходились с кастовыми воззрениями военных теоретиков, П.-П. развивает целый ряд спорных положений.

Он, например, считает принадлежность к военной профессии чуть ли не главнейшей причиной творческого писательского импульса.

«В наше время, — пишет П.-П. — только на войне молодой человек может обогатить себя той полнотой переживаний, которая, так сказать, переполняя его через край, заставит, при наличии соответственных способностей, взять перо в руки. В то время как чиновник, или помещик, или инженер, или землемер, словом, человек, живущий в обычной будничной атмосфере десятки лет, лишь благодаря счастливой случайности (а её обыкновенно называют несчастной!) может пережить опасность, в одно мгновение раскрывающую прелесть и значительность жизни, — участник боя за какой-нибудь час познает больше, чем мирный гражданин за целый век»...

Отсюда П.-П. делает следующий сомнительный вывод:

«Невольно напрашивается заключение, что не случайно из военной среды вышли (или к военной среде присоединялись) поэты Державин, Озеров, Сумароков, Херасков, Нелединский-Мелецкий, Катенин, Давыдов, Батюшков, Грибоедов, Баратынский, Вяземский, Одоевский, Рылеев, Лермонтов, Фет, А. Толстой, К. Р., Надсон... Не примечательно ли, что Пушкин в детстве мечтал о военной службе и в зрелые годы просился в строй! Не характерно ли для нашего великого поэта стремление принять личное участие в бою? Не трогательны ли строки:

Был и я среди донцов,
Гнал и я османов шайку?..

Не становятся ли в этом свете понятны его слова:

...Перед собой кто смерти не видал,
Тот полного блаженства не знавал
И милых жён лобзанья не достоин!

Не этот ли неугасимый инстинкт воина, живший в Пушкине, заставил его сказать:

Есть упоение в бою!..

И разве лишь простой случайностью объясняется тот факт, что из военной среды вышли писатели Болотов, Карамзин, Бестужев-Марлинский, Чаадаев, Дружинин. Толстой, Достоевский, Гаршин, Крестовский, Станюкович?

Нет, это закономерно, так же, как закономерно и то, что офицерами были композиторы Львов, Алябьев, Виельгорский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Кюи...»

Нам не кажутся убедительными эти примеры, где по формальному признаку службы в армии соединены имена людей, подчас являвшихся профессионалами военными, подобно Д. Давыдову, подчас бывшими глубоко штатскими людьми, лишь считавшими своим долгом разделить жребий народа, как Гаршин, а иногда и тяготившимися строевой службой, как Надсон. И неужели можно серьёзно говорить о влиянии военной службы на творчество Фета? Разве не является нелепостью размышление П.-П. об органической связи с армией творчества Ф. М. Достоевского лишь на том основании, что последний окончил Военно-инженерное училище и в «Дневнике писателя», говоря о ходе военных действий и их перспективах, упоминает о том, что в своё время учил по тактике?

Неужели для понимания музыки Мусоргского действительно полезно знать о его службе в Преображенском полку? Здесь, несомненно, страстная, но несколько слепая любовь автора к выбранному им делу и какой-то своеобразный милитарный идеализм заставляют П.-П. изменять здравому смыслу.

К разряду курьёзов относится и раздел книги, посвящённый разбору промахов, сделанных писателями в произведениях на военные темы. Приведем для примера хотя бы следующие замечания к «Войне и миру».

«В главе XXV, т. I, ч. I мы читаем: "Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведённых ему покоях укладывался со своим камердинером".

Гениальный писатель, очевидно, забыл, что эполеты были введены в русской армии после Тильзита. Записки Д. Давыдова свидетельствуют о неудовольствии офицеров, что мы заимствовали эти украшения у французов. Между тем князь Андрей Болконский отправляется в армию в 1805 г. Следовательно, у него не было и не могло быть сюртука с эполетами.

В главе VIII, ч. III сказано:

"Красивый молодой император Александр в конногвардейском мундире, в «треугольной шляпе, надетой с поля", и т. д.

Судя по тому, что на государе была надета шляпа, а не каска, — следует полагать, что он был не в конногвардейском мундире, а в вицмундире того же полка».

И подобные замечания занимают 112 страниц.

Тем не менее эта трогательная черта П.-П. — любовь к родной литературе — не осталась без положительного влияния на воспитанников Киевского корпуса, многие из которых действительно отличились успехами в изучении русской словесности. Некоторые из них впоследствии с тёплым чувством вспоминали своего начальника. Так, П. В. Кузьмин-Короваев писал в «Историческом вестнике», в статье «Из воспоминаний молодости»: «Кто из нас забудет неуклюжую массивную фигуру директора, медленно движущегося вдоль фронта по актовому залу, или с трудом вползающего в дверь класса для присутствия на уроке, или, наконец, косолапо пробирающегося на носках при ночном обходе дортуаров.

Суровый с виду, П.-П. был тем не менее заботливым воспитателем, умевшим с каким-то особым, грубоватым по форме, но нежным, тёплым чувством говорить с детьми и юношами.

«Ты что однокашника обижаешь? — обращается директор к забияке-первоклашке. — Ты меня вот попробуй тронь! Скажи-ка мне лучше «Бородино».

Шалун, запрокинув голову, вытягиваясь в струнку, смотрит на «бегемота», который возвышается над ним, напоминая глыбу или какого-то мамонта, и начинает пищать:

«Скажи-ка, дядя, ведь недаром...»

Воспитанников старших классов покойный генерал любил «гонять по литературе», задавая свои любимые вопросы:

«А ну, скажи мне, в каких полках служил Лермонтов? »

«В лейб-гвардии гусарском, Нижегородском драгунском, в лейб-гвардии Гродненском гусарском и в Тенгинском пехотном».

«А с каким полком ушёл на войну писатель Гаршин?»

«Со 138-м Волховским пехотным полком!»

«А в каком полку служил поэт Надсон?»

«В 148-м Каспийском пехотном полку!»

«А где служил Фет?»

«В Орденском кирасирском и л.-гв. Уланском!»

Зная вкусы директора, почти все готовы были в любой момент дать нужный ответ.

Сложнее было выучить, где (в каком полку) служили герои литературных произведений: Николай Ростов был павлоградским гусаром, Анатоль Курагин — конногвардейцем, Долохов — семёновцем, Вронский — конногвардейцем, Герман — военным инженером и т. д.

Помню, мой одноклассник, впоследствии известный физиолог, В. В. Отпарин составил специальный биографический словарь, который мы все и выучивали наизусть; там были упомянуты все военные — персонажи основных произведений, указано место их службы».

В 1896 г. П.-П. опубликовал книгу «Традиции военно-учебного заведения, части, рода оружия, армии как необходимая мифология военного дела», переведённую на ряд иностранных языков.

В 1898 г. под псевдонимом Тушин П.-П. выступил как романист, напечатав большой роман из офицерской жизни под названием «Без страха и упрёка». Однако именно эта широкая известность и представлялась тогдашним руководителям военного ведомства ненужной и даже вредной для воспитателя военной молодёжи.

В «Русском инвалиде», «Разведчике», даже «Новом Времени» появлялись статьи под характерными подписями, вроде: «Старый солдат», «Бывалый солдат», «Служба» и т. п., авторы которых, ссылаясь на авторитет крупнейшего теоретика и практика военного воспитания М. И. Драгомирова, утверждали, что «военное дело больше волевое, чем умовое»; поэтому, мол, «следует внимательно присмотреться к странным педагогическим опытам Киевского корпуса, где под видом военного воспитания засоряют головы юношей всевозможными дряблыми и неопределенными гуманистическими идеями».

В 1901 г. П.-П. был вынужден подать в отставку. Пытаясь казаться бодрым, скрывая тяжёлый недуг (водянку), он говорил своим друзьям: «Простим министру! Его высокопревосходительство, по слову Евангелия, «не ведает, что творит!..»

Последние годы П.-П. провел на покое, продолжая, однако, работать над книгами и статьями. Из них необходимо назвать интересное исследование, обобщающее огромный практический опыт автора, «О гармоничном воспитании военного юношества» и содержательный исторический опыт «Традиция и самодеятельность. К вопросу о месте и значении частной инициативы на военной службе».

Талантливость П.-П. нашла своё выражение в посмертно изданной книге, где собраны были его поэтические произведения, которым он, оказывается, отдавал досуги с юных лет; это книга стихов с характерным названием «Лагерь — город полотняный».

Упомянем ещё о даре популяризатора, свойственном П.-П. Им были написаны многочисленные брошюры для солдат и унтер-офицеров, например: «Телом бодр, духом чист!», «Православный воин — Богом храним!», «На войне и смерть красна».

Наконец, незаурядная одарённость покойного генерала доказывается увлекательностью созданных им пьес-водевилей для солдатских спектаклей, прочно вошедших в военный быт. «Дело мастера боится», или «Наши жены — ружья заряжены», «Маленький удаленький всё поле обскакал», или «Вперёд коли, назад прикладом бей!». П.-П. является также автором весёлой и доступной музыки к этим водевилям.





 
Пшедомбский — pshedombskyi.gif

ПШЕДОМБСКИЙ
Станислав

1885 — 1938
Знаменитый польско-французский живописец


Станислав Пшедомбский родился в Варшаве. Ещё в детстве он обнаружил выдающиеся способности к рисованию. Это заставило родителей П. переехать в Петербург, где по окончании гимназии в 1903 г. талантливый юноша поступил в Академию художеств. Через пять лет он окончил академию по классу исторической живописи, получив золотую медаль и командировку в Италию за программную работу «Morituri te salutant», сразу создавшую ему известность в России. Драматический сюжет этого полотна, выразительные образы римских сенаторов, оживлённые лица взволнованного народа, свободная и смелая композиция, хотя и выдержанная в академических принципах, превосходное знание бытовых особенностей римской жизни — всё это определило успех картины П. Её воспроизведения широко распространились во всех европейских странах (см. приложение № 1). Было очевидно, что молодой художник, так удачно начавший деятельность, ещё больше создаст в будущем.

Приложение № 1. «Morituri te salutant»

Петербургская академия дала ему превосходную школу, главным образом в отношении рисунка. Теперь П. следовало пополнить свои знания и расширить творческие горизонты упорным изучением работ старых мастеров, с одной стороны, и знакомством с новейшими живописными течениями — с другой.

Он проводит год в Италии, а затем переезжает в Париж, ставший его постоянным местом жительства. С этих пор судьба П. связывается с историей французской живописи: он потерял связи с родной страной, которая и не имела сколько-нибудь значительной самостоятельной живописной культуры; он порвал связи и с русским искусством, не успевшим стать ему близким.

В 1910—1912 гг. П. работает в разнообразных областях. Он заканчивает большое полотно «Александр Македонский в Египте» и в то же время занимается копированием старых мастеров. Развивая ярко начатую Э. Мане манеру творческого копирования, он создает ряд копий с картин Тициана, Рубенса, Тьеполо, Гойи, которые, вернее, следовало бы определить как творческие варианты своих прототипов, подобно тому, как в музыке мы по-новому воспринимаем старую мелодию, вдруг совершенно оживающую в звучании современного большого оркестра, или в сильных и чистых звуках рояля Стейнвея вместо дребезжащего клавесина, или, наконец, в неожиданных ритмах джаза вместо привычного струнного ансамбля. Следует подчеркнуть, что эти, ставшие в наши дни столь ценимыми работы, составляющие гордость их собственников-коллекционеров, в процессе деятельности художника были лишь необходимым элементом учения, упражнениями, от которых П. не мог ждать тогда ни успеха, ни выгоды.

Отходя от академической историко-археологической тематики, П. много и успешно работает над портретом. В этом мы видим естественное для художников последних десятилетий XIX в. и начала нашего столетия стремление познать реальный мир и отразить своё понимание действительности. И, мы уверены, в области живописного и психологического портрета П. обеспечено место в ряду таких мастеров, как Каульбах, Менцель и Ленбах в Германии, Уистлер в Англии, Каролюс-Дюран и Боннар во Франции, Репин и Серов в России, Цорн в Швеции...

Приложение № 2. «Портрет графини Элеоноры Ченчи»

Назовём хотя бы его известный портрет графини Элеоноры Ченчи (написанный в 1911 г.), где так эффектно подана стройная фигура знаменитой артистки в тёмном платье на сером фоне асфальта и оранжевой листвы, — вещь одинаково безупречная как с живописной стороны, так и с историко-бытовой; этот портрет полон обаяния Парижа — атмосферы свободы и изящества, взрастившей стольких талантов и в свою очередь воспетой ими (см. приложение № 2). Не меньший успех имели портреты кисти П. г-на Дюмениля, композитора Вентейля, писателя Бергота, артистки Берма, воображаемый портрет Флобера и др.

В 1912 г. П. совершил путешествие в Испанию, результатом которого явилась картина, доставившая автору мировую известность. На этот раз была выбрана тема, позволившая художнику сочетать живописный дар с масштабным размахом, свойственным академическим композициям.

Мы говорим о знаменитой «Корриде», превосходный отзыв о которой дал А. Франс:

Приложение № 3. «Коррида»

«Когда я вижу эту едкую, пронизанную солнцем пыль арены, чувствую раскалённый воздух, пропитанный терпким запахом крови, наблюдаю кричащую, беснующуюся толпу, мне не нужно ехать в Испанию, впечатления так переполняют всё моё существо, что я будто уже устал, я пресыщен экзотикой, жарой, криком; мне хочется скорее вернуться домой, в Париж, укрыться в сумраке кабинета, в прохладе Люксембургского сада, дышать влажной свежестью Сены» (см. приложение № 3).

Менее одарённый художник мог бы с этого момента ощутить себя классиком, стал бы беззаботно повторять найденную манеру, превратился бы в рантье, получающего бездумные легкие доходы с собственного таланта. Вообще можно сказать, что широкая публика не любит, когда признанный ею художник изменяет привычному направлению, ищет новых путей. Но П. резко порвал с поклонниками своих прославленных произведений.

В 1915—1916 гг. он переходит к ярко выраженному лирическому импрессионизму, возрождающему традиции Э. Каррьера.

Приложение № 4. «Натурщица»

Такова его известная «Натурщица» (см. приложение № 4). Но и этот прием был только коротким этапом. Увлекшись изучением Сезанна, П. работает над формой и объёмом как первоосновой живописи. Его письма отцу свидетельствуют об этих напряжённых поисках твёрдых принципов изобразительного искусства.

«Мне кажется, — писал наш артист, — что чем внимательнее я наблюдаю окружающую меня жизнь, тем яснее вижу, как проступают общие всем предметам простые объёмы. Вот пышная листва дуба явно стремится к тому, чтобы приблизиться к облику шара; вот кипарис пытается выразить идею иглы. Приближается прохожий; он неудержимо выявляет свою тяжеловесную и неуклюжую природу куба. А тут играет ребёнок — живое воплощение ломаной кривой. Надо только смотреть непредубеждённым глазом, надо только подметить это естественное устремление всякого существа и предмета к своей простейшей форме — и художник сделает своё дело»...

В этой постоянной искренности своих впечатлений мы видим глубокое отличие П. от, казалось бы, близких ему опытов хотя бы того же Пикассо или Леже. В то время как последние заняты холодным экспериментом, П. своими произведениями выражает подлинное, ему одному свойственное «видение» мира.

Приложение № 5. «Семья»

В результате этих исканий появилась картина «Семья» (см. приложение № 5). Шарообразная природа и живых и мёртвых персонажей этой картины, очевидно, выражает ту стабильность жизненных начал, ту их слаженность, консервативность, стандартность, которая поразила художника во многих своих согражданах и которую он считал важ нейшей чертой их национального и социального характера.

Приложение № 6. «Город»

К тому же направлению относится и большое полотно «Город» (см. приложение № 6) — вещь, написанная П. в Чикаго в 1920 г., а также ряд портретов, выполненных в Америке или вскоре по возвращении оттуда.

Приложение № 7. «Натурщица»

В 1922 г. П. выступает с новой картиной «Натурщица» (см. приложение № 7), где ещё последовательнее чувствуется стремление выявить идею человеческого тела как совокупности объемных форм, сохраняя, однако, его единство во внутренней гармонии в согласованности пропорций и ритма. Написанная в трёх цветах — бледно-зелёном, светло-розовом и ярко-лиловом, эта вещь может быть определена как блестящее разрешение одной из самых трудных колористических проблем, которые когда-либо ставились перед собой живописцами.

К этому времени П. значительно углубляет свой метод.

«Теперь для меня ясно, — писал он автору настоящих строк, — что все существующие на свете предметы могут быть сведены к двум основным формам: к шару и к кубу.

Признаюсь, я долго колебался относительно конуса и пирамиды. Но сейчас я отчетливо понимаю, что и пирамида и конус представляют собою лишь разновидность (или, вернее, часть) шара или куба: всё дело в том или ином сечении этих основных форм...»

В 1924 г. П. организовал выставку своих новых работ — 53 картины, — которая полностью раскрывала огромные усилия художника решить мучившие его проблемы.

Картины назывались либо «Шар», либо «Куб», либо «Шар и куб» (см. приложение № 8, 9 и 10).

Приложение № 8. «Шар»
Шар
Куб
Куб
Шар и куб
Шар и куб

Однако внутренняя логика вела неутомимого мастера всё дальше.

«Я окончательно убедился, — читаем мы в одном из последних писем П., — что и шар и куб являются, по существу, лишь кажущимися первичными формами. На самом деле их не существует...»

Последние полтора десятка лет жизни П. провёл в новых исканиях. Его картины заключительного периода характеризуются отказом от передачи объёма. Всё внимание сосредотачивается на попытке выразить мировосприятие через цвет. Дело осложнялось тем, что П. добивался выявления цвета без участия света и тени. Мы не помещаем в приложении репродукций картин этого периода: никакое воспроизведение не в силах передать всю прелесть живописной игры этих неповторимых полотен.

В увлекательных поисках трудноуловимого «простейшего цвета» и застала П. смерть. Подобно воину, сражавшемуся до конца, П. уснул навсегда с кистью в руке.

Его творчество можно сравнить с постоянным восхождением к новым вершинам, а вся жизнь является подлинным примером преданности искусству.



Примечания

(*) Morituri te salutant — «Идущие на смерть приветствуют тебя» (лат.).





 
РАМАДАС — ramadas.gif

РАМАДАС
Авалокитешвара-Чхандогия

1858 — 1938
Индусский мыслитель, религиозный и общественный деятель


Рамадас Авалокитешвара-Чхандогия родился в поместье Балярампур на берегу р. Ганга, вблизи города Бенареса. Обстановка старинной браминской семьи, проникнутая философскими интересами и преданиями индуизма и в то же время не чуждая некоторым формам умственной европеизации, определила в значительной степени те элементы, из которых сложилось миросозерцание Р. Отец его, поэт Ауробиндо Рамадас, пользовался в своё время широкой известностью благодаря своим переводам на бенгальский язык лучших образцов английской и французской поэзии, а также благодаря собственному сборнику лирики «Гирлянда Ханумана».

Сыну он дал превосходное домашнее образование, несколько односторонне, впрочем, воздействовавшее на впечатлительного мальчика своей религиозно-нравственной и содержательно-эстетической стороной. Позднее Р. совершил четыре путешествия в Европу, где установил дружественные связи с рядом выдающихся деятелей, боровшихся за культурное сближение Востока и Запада, в частности с Роменом Ролланом. Известно также, что умственная жизнь молодого Р. была осложнена длительными увлечениями естественными науками, в особенности зоологией, которую он изучал в продолжение трёх семестров на естественном факультете в Кембридже.

В 1891 г. Р. выступил перед индусской общественностью с капитальным религиозно-философским трудом «Покровительство животным как основа общечеловеческого единения». В последующие годы, обосновавшись в Калькутте, Р. сближается с обществом «Брахма самадж» и религиозно-философским обществом «Ramakrischna mission», на посту председателя которого он пребывает, с небольшими перерывами, от 1901 до 1912 г. В эти же годы возникает его дружба с великим Р. Тагором. Известно, что Тагор чрезвычайно высоко ценил нравственный облик Р., называл своего друга «великим молитвенником за всех бессловесных». В этот период Р. опубликованы два основных исследования. Если одно из них — «Животная символика в новейших течениях индуизма» — доказывает, как глубоко и всесторонне овладел автор исследовательским методом сравнительной религиологии, то второй из этих трудов, всецело относящийся к образцам нравственно-философских сочинений, свидетельствует с не меньшей выразительностью об оригинальном направлении, в котором работала настойчивая мысль нашего писателя. Уже заглавие этого труда говорит само за себя: «Идея сострадания к паразитам как веление человеческой дхармы, согласно учению Могавиры».

Повышенный интерес к подобным вопросам приводит Р. к признанию недостаточности тех мероприятий, которые проводились в указанном направлении существовавшими доселе организациями, и следующий период деятельности Р. ознаменовывается горячим и неустанным участием его в деле устройства госпиталей и богаделен для животных. В особенности широкой, можно даже сказать, всемирной известностью пользуется учреждённый им в городе Нагпуре санаторий для кобр.

Новейшие достижения европейской науки в области консервирования крови открывают перед неутомимым апостолом любви к животным новые горизонты; в 1931 г. им организуются добровольный «Всеиндийский союз доноров-паразитофилов» и «Ассоциация общественной помощи насекомым», ставящая своей задачей создание и поддержку особых приютов для престарелых блох и клопов.

Этот период оказывается для Р. весьма плодотворным также и в литературном отношении: с 1912 по 1932 г. им опубликовано свыше 120 брошюр и статей, об общем характере которых может дать представление заглавие одной из них: «Молитва и её значение для преодоления трудностей в деле зубоврачебной помощи крокодилам». Однако тип позвоночных меньше интересует Р., — быть может, вследствие того, что облегчением участи этих животных всё-таки занимаются уже многие учреждения. Больше всего привлекает его этическая проблема взаимоотношений между человеком и паразитами, этими, как он выражается, «обречёнными и всеми гонимыми существами, ниоткуда не получающими помощи и гибнущими без ропота и жалоб в неравной борьбе».

Даже описанных выше, несколько чрезмерных с нашей точки зрения усилий оказывается недостаточно для строго-последовательного мыслителя. В 1935 г. Р. выступает перед экзальтированной аудиторией своих адептов с несколько странною лекцией на тему о том, что человечество, испокон веков истребляющее паразитов триллионами, может искупить своё злодеяние, только принеся себя в добровольную жертву потомкам собственных жертв. Полемизируя с Ганди, он утверждает, что практическое осуществление этой истины является миссией Индии и указывает на то, что психологический склад и религиозно-нравственный уровень индийского народа позволяют уже в наше время превратить в реальность эту «высочайшую мечту».

Столь экстравагантный, мы бы даже сказали, болезненный уклон мысли оказался для престарелого философа роковым: в 1938 г. в Нагпуре, при обширном стечении публики, Р. дал себя заживо съесть потомкам тех, кого бесчеловечно уничтожали его предки.



Примечания

(*) Хануман — божественный вождь обезьян, один из популярнейших образов индуистского пантеона.

(*) Могавира (Махавира)— основатель секты джайнизма (IV в. до н.э.).





 
Росс — ross.gif

РОСС
Роберт

1898 — 1949
Известный биолог, смелый экспериментатор в области гибридизации


Детство и молодость Роберта Росса прошли без каких-либо ярких событий. Он родился в семье пользовавшегося заслуженною известностью адвоката и получил прекрасное среднее образование, после чего поступил на медицинский факультет Кембриджского университета. Здесь Р. отдал традиционную дань спортивным увлечениям английского студенчества, выдвинувшись на знаменитых академических гребных гонках Кембридж — Оксфорд. В 1922 г. Р. окончил университет. К этому времени увлечения бурной молодости уже потеряли для него своё очарование, уступив место более высоким интересам.

Время окончания Р. университета совпало с полосою значительного оживления интересов научных кругов к железам внутренней секреции. Многие из читателей этих строк живо вспомнят тот шум, который вызвали в это время сенсационные сообщения Штейнаха и Воронова об омоложении. В те же годы был получен синтетическим путем тироксин — гормон щитовидной железы (Кендалль-1919); было показано его мощное и разностороннее влияние на организм. Тогда же появились первые сообщения Бантинга и Веста об инсулине, Эванса об изумительных результатах опытов с гормоном роста и о целом ряде других не менее важных открытий.

Более чем естественно, что под влиянием этих достижений науки, открывавших широкие возможности активного вмешательства в функции живого организма, Р. глубоко заинтересовался эндокринологией и с тем же темпераментом, который отличал его, как спортсмена, отдался исследовательской деятельности в этой молодой отрасли науки.

Получив в 1923 г. небольшое наследство, Р. до 1930 г. работает в лабораториях выдающихся специалистов по внутренней секреции в Германии, Голландии, Соединенных Штатах. Он блестяще усваивает сложнейшие экспериментальные методы, выполняет ряд серьёзных исследований и становится признанным знатоком в избранной им сфере научной деятельности.

Мы убеждены, что, продолжая свой путь в этом направлении, Р., несомненно, стал бы не только primus inter pares в кругу выдающихся биологов нашего века, но достиг бы и того положения, которое позволило бы, перефразируя слова Эдинбургского физиолога Барджера о Павлове, назвать его «Princeps endocrinologorum mundi».

Однако судьба Р. сложилась совершенно неожиданно. Вернувшись в 1930 г. в Англию, он поселился в Лондоне и получил разрешение дирекции Лондонского зоопарка организовать небольшую личную лабораторию при этом учреждении. Дело в том, что у Р. в результате работ по изучению механизма оплодотворения, а также в итоге детальных исследований полового цикла ряда животных и его гормональной регуляции сложилось убеждение в возможности значительного расширения межвидовой гибридизации. Р. применил в этих целях новую, разработанную им методику искусственного оплодотворения. Он точно учитывал при этом фазы полового цикла подопытных самок, широко проводил предварительную подготовку животных выделенными им гормонами и вообще проявил необыкновенную изобретательность в сочетании с глубочайшим пониманием всех интимнейших деталей процесса.

Опыты действительно показали плодотворность идей

Р.: ему удалось получить гибриды морской свинки и кролика, кошки и хорька, лисицы и динго и некоторые другие. Эксперименты Р., высоко оценённые специалистами-биологами, не привлекали, однако, особенного внимания широкой публики до тех пор, пока он ограничивался такими объектами.

Отдельные карикатуры в «Punch», где Р. изображён плывущим в море верхом на морже-жирафе или бойко скачущим на верблюде-кенгуру, да несколько строк в воскресных фельетонах крупных газет, в развязной форме дававших читателям «пощупать пульс науки наших дней», — вот единственное проявление общественного интереса к работам Р. Да Р. отнюдь и не стремился к дешёвой популярности. Он всегда подчёркивал, что его работы имеют чисто теоретический интерес, и упорно отказывался давать какие-либо интервью назойливым журналистам. «Поторопитесь лучше писать «о голупугаях», — говорил он репортерам, — пока они не научились ещё сами пользоваться вечным пером и пишущей машинкой! Публике это куда интересней, чем мои опыты».

Однако скоро Р. превратился в главное действующее или, вернее сказать, в главное страдающее лицо грандиозного скандала. Начало этому взрыву негодования положило лаконичное сообщение в «Proceedings of the Biological Society» о заседании этого общества от 24. III. 1932 г.

Десять строк под § 3 сообщали о том, что член об-ва доктор Р. демонстрировал препараты четырёх трёхмесячных эмбрионов — результат искусственного оплодотворения самок шимпанзе мужскими половыми клетками человека. Во всех четырёх опытах беременность закончилась самопроизвольным выкидышем. Параллельно демонстрируемые препараты обычных зародышей шимпанзе этого же возраста показали ряд действительно поразительных отличий.

Абсолютная неожиданность сообщения (доклад был заявлен Р. под скромным заглавием: «К проблеме межвидовой гибридизации. Сообщение XVIII — демонстрация некоторых новых препаратов») вызвала растерянность почтенной аудитории и полное отсутствие прений. Зато через день после выхода в свет упомянутого выпуска «Proceedings...» газеты самых разнообразных направлений оказались единодушными в резчайших нападках на Р.

Так, даже либеральная «Daily Paper» негодовала: «Мы всегда были за самую широкую свободу научного исследования, но, по нашему искреннейшему убеждению, такие опыты, какими занимается д-р Р., не имеют никакого отношения к науке. Это или легкомысленная профанация могущества знания, по меньшей мере, странная для взрослого культурного человека, или неслыханное доселе злоупотребление теми возможностями, которые цивилизованное общество обеспечивает учёным, и — да простят нам читатели резкое слово — проституирование самой идеи научного эксперимента...»

Не менее резко писал орган епископальной церкви «Christian People»: «Мы никогда не считали, что христианская церковь должна ставить своё veto на какие-либо направления современной науки. Наоборот, мы полагали и полагаем, что всякое подлинно научное открытие, независимо от воли его автора, только расширяет и углубляет для всех истинно мыслящих людей представление о величии и неисповедимой мудрости творца всего сущего, только приближает нас к познанию божественного промысла. И если сейчас мы подымаем свой голос негодования, то именно потому, что мы исключительно высоко ценим науку, считая её одним из данных нам всевышним путей к Его познанию. Кощунственная идея — сочетать в противоестественном слиянии человека — образ и подобие Божие, обладателя бессмертной души, с существом, олицетворяющим лишь одно животное, скотское начало жизни, — не может не вызвать законного отвращения и святого негодования в каждом нормальном человеке. В самом исходе этого святотатственного эксперимента мы видим благое вмешательство Того, без чьей воли ни один волос не падает с головы человека: ни один из плодов этого, противного законам естества и морали чудовищного амфимиксиса, к счастью, не дожил даже до половины своего утробного существования...»

С других позиций обрушивался на Р. левый орган «The Workers Voice». Вот несколько строк из помещённой в нём статьи «Разоблачим до конца козни буржуазной лженауки!»: «Товарищи рабочие! Под видом исследований, имеющих лишь сугубо научный, чисто теоретический интерес, жрецы буржуазной науки, стремясь сохранить строй, обеспечивающий им тёплое место под своим крылышком, открыли замаскированный крестовый поход против рабочего класса.

Сегодня это неудачные результаты опытов д-ра Р., но кто поручится, что завтра это не станет тысячами, десятками, сотнями тысяч верных рабов буржуазии, способных овладеть техническими навыками для работы на фабриках, но лишённых человеческих потребностей, классовой сознательности и социальных устремлений? Долой изуверскую лженауку! Все на демонстрацию протеста! Требуйте немедленного прекращения опытов лжеучёного Росса!..»

В общем хоре возмущения достаточно громко раздавались и голоса антививисекционистов. Так, один из них в письме за подписью «Зоофил» в редакцию консервативного «The Union Jack» негодовал: «Только совершенно противоестественная жестокость под маской научного интереса могла заставить вооружённую холодным и жестоким шприцем руку д-ра Р. лишить несчастных животных одной из естественных и законных радостей их омрачённого неволей существования. Бессмысленный риск безвозвратного нарушения здоровья этих ни в чем не повинных созданий и даже риск смерти их из-за преждевременных родов ещё больше отягощают деяния д-ра Р. и взывают к совести всех честных людей, считающих, что наука, добывающая свои сомнительные «достижения» ценою гор жертв и океана страданий беззащитных животных существ, не нужна человечеству...»

Не считая возможным перегружать наше повествование дальнейшими цитатами из прессы этих бурных дней, мы ограничимся краткой выдержкою, характеризующей степень накала, до которой дошли некоторые органы печати. Бульварного типа листок «All about Everything» действительно побил все рекорды в нижеследующих строках: «Постоянное назойливое повторение Россом в его докладе термина «искусственное оплодотворение» позволяет думать, не есть ли это самое слово «искусственное» только искусный камуфляж, скрывающий истинное положение дела? Не обнаруживает ли жонглирование этим словом, вполне естественное для человека, обладающего вкусами и склонностями так называемого «доктора» Росса, стремление не обнаружить публично недостаточное уважение к совершенно определённым статьям Британского уголовного кодекса?»

Мы должны с истинным прискорбием отметить, что после трёх дней такой бури, бушевавшей на страницах всех лондонских газет, дикие звери Лондонского зоопарка стали изумлёнными свидетелями того, как цивилизованные англичане начала второй четверти XX столетия буквально разнесли в щепки скромный павильон, в котором находилась лаборатория злополучного Р. Сам Р. не сделался жертвою этого взрыва общественных страстей только потому, что один из его друзей почти насильно увёз его за день до этого печального события в своё имение в Южном Уэльсе.

Как обычно бывает, после описанного эксцесса страсти довольно быстро улеглись и общественный интерес естественно переключился на новые очередные сенсации, причудливо сменяющие одна другую в жизни современного человечества.

Р. после этих дней исчез с горизонта, и даже его друг ничего не мог сообщить о местопребывании учёного ни журналистам, ни Скотланд-Ярду. Прошло несколько месяцев, и Р. был почти совершенно забыт. Только банки с препаратами, оставшиеся после доклада в скромном музее общества, свидетельствовали о реальности его существования в столь недавнем прошлом. Бурные политические события 30-х гг., вторая мировая война и послевоенные годы, насыщенные предчувствием новых катаклизмов, помогли сгладить память о Р. даже в кругах его коллег. Поэтому, когда летом 1949 г. новый председатель Биологического об-ва получил странную телеграмму, подписанную этим именем, он долго не мог сообразить, кто такой, собственно, этот Росс. Телеграмма была отправлена с одной из маленьких факторий, затерявшихся в верхнем течении реки Замбези, и гласила: «Интересах науки прошу срочном приезде компетентных биологов, антропологов тчк дело моей жизни завершено успешно тчк вынужден просить поторопиться приездом не уверен сколько времени меня хватит тчк прибытии факторию N обратитесь телеграфисту Дженкинсу тчк гарантирую безусловную значительность моих результатов убедительно прошу избежать преждевременного интереса прессы Росс».

Созванное председателем об-ва конфиденциальное совещание решило без особого шума, но срочно направить в N любезно согласившихся на это профессоров Брикса и Этвуда с двумя их ассистентами. Через два дня эта четверка вылетела на самолете линии Лондон-Кэптаун и, пользуясь благодеяниями современной транспортной техники, в несколько дней проделала весь путь до фактории N, на которой во время Ливингстона понадобилось бы много месяцев.

Дальнейшая часть нашей статьи основана на личных воспоминаниях проф. Брикса, любезно предоставленных нам автором в рукописи.

Телеграфист Дженкинс принял прибывших с заметной сдержанностью и только убедившись в том, что гости действительно представители науки и к тому же двое из них в прошлом университетские товарищи и личные друзья Р., выразил готовность доставить всех к последнему.

День пути на лодках вверх по одному из порожистых притоков Замбези и несколько часов ходьбы по еле заметной тропе в дебрях девственного леса привели наших путешественников к уединённой долине, служившей, как оказалось, убежищем Р. ещё с осени памятного для него 1932 г.

Избранное Р. место действительно было необыкновенно удобным для него. Долина начиналась сужением между двумя рядами холмов и вскоре же расширялась до 300—500 ярдов (270—450 м). Вытянутая средняя её часть, покрытая, как и вся окружающая местность, девственным лесом, возвышалась над краями. Вдоль одного из краёв протекал довольно полноводный ручей; У подножья противоположных холмов глубокой длинной рытвиной проходило старое русло того же ручья. Короткая, но высокая плотина, насыпанная туземцами под руководством Дженкинса в суженной части долины, превратила, благодаря описанному строению местности, этот участок в настоящий остров около двух миль (более 3 км) длиною. Плотина дала вместе с тем возможность использовать напор воды для приведения в действие небольшой гидроэлектростанции. Ток от неё обеспечивал, помимо бытовых и лабораторных надобностей Р., и высокое напряжение, постоянно включённое в проволочную сеть, замыкавшую подход к плотине со стороны острова. Небольшое бунгало, стоявшее в тени деревьев у плотины, служило одновременно и жильём Р. и его лабораторией.

Когда полные впечатлений от дороги среди чудес тропического леса и взволнованные предстоящей встречей учёные подошли к плотине, они увидели на веранде бунгало длинную худую фигуру, бессильно растянувшуюся в легком плетеном кресле. Оклик Дженкинса: «Хэлло, Док! Принимайте гостей!» — заставил фигуру вздрогнуть, вскочить и торопливыми, но неуверенными шагами направиться по дорожке навстречу пришельцам. На ходу худоба этого человека стала ещё более заметной. Легкая полузастёгнутая куртка, висевшая мешком на костлявых плечах, открывала глубокие впадины над ключицами и резко проступающие ребра. Брюки казались надетыми на две лыжные палки, а высохшие кисти рук и длинные тонкие пальцы невольно заставляли вспомнить о мумиях. Опущенные седые усы, землистый цвет хорошо выбритого лица, лихорадочно блестевшие глаза, казавшиеся огромными благодаря ввалившимся щекам и запавшим орбитам, пересеченный глубокой вертикальной морщиной лоб придавали всему его облику какую-то особенную, почти трагическую значительность.

— Боже правый, — первым не выдержал Этвуд, — Росс! Старина!.. Да неужели это вы? Что с вами стряслось? Клянусь адом, я никогда не узнал бы вас!

Общие дружеские восклицания, крепкие рукопожатия и похлопывания по плечу, несколько принуждённые шутки и смех продолжались и после того, как вся компания вошла в просторную комнату. Приятный ветерок от вращающегося на потолке электрического вентилятора, запотевшие бутылки виски и содовой воды, немедленно извлечённые Р. из холодильника, декоративный камин с рдеющими в нём в груде больших кусков тёмного стекла красными электрическими лампами, большая книжная полка, на которой рядом с научными руководствами и журналами видны были тиснёные корешки переплетов Диккенса, Сервантеса, Гофмана, Э. По, Достоевского, Голсуорси и Шоу, чистая скатерть на столе — всё это казалось совершенно неожиданным в этом глухом углу тропического леса.

Р., торопясь и явно волнуясь, но оставаясь кратким и деловитым, рассказал о своем бегстве из Англии, прибытии в N, неоценимой помощи Дженкинса в выборе места, постройке плотины и дома и о продолжении здесь, без всяких помех, опытов, явившихся причиной его изгнания из цивилизованного мира.

— А теперь, друзья, немедленно за дело! Для учёных одни только слова не имеют большой ценности. Позвольте предъявить вам мои фактические живые аргументы — моих антропопитеков, как я их назвал.

Все вышли на веранду. Р. несколько раз ударил в гонг, и на площадку перед домом из густых зарослей начали один за другим торопливо появляться странные созданья. Они были ростом с бушменов, но гораздо более тяжелы и широкоплечи. Длинные руки почти доходили до угловатых колен. Худые, почти равномерной на всем протяжении толщины икры переходили в уплощенные жилистые стопы с непомерно длинными пальцами. Бочкообразная грудь несла короткую толстую шею, увенчанную массивной тяжёлой головой. Покатый низкий лоб, резко выступающие надбровные дуги и скулы, мясистый сплюснутый нос, монументальная нижняя челюсть, большие и толстые губы, выпяченные вперёд крепкими, выступающими под тупым углом зубами, маленькие бегающие глаза, горевшие из-под кустистых, похожих на усы бровей, — всё это врезалось в память с первого же взгляда. Все тело этих существ было покрыто редкими рыжевато-коричневыми волосами. На всех были крохотные набедренные повязки.

Всех их собралось шестнадцать.

— Ну, вот и моя семейка, — дрогнувшим голосом, но всё же стараясь сохранить шутливый тон, сказал Р. — Посмотрите, что это за милая публика. Кстати, вы убедитесь сейчас, что, что бы ни говорили о нашем добром английском языке, но он действительно замечателен, годясь и для завораживающих стихов, и для того, чтобы учить говорить существа, только что переходящие из животных в человека. Смотрите и слушайте! Начался необыкновенный разговор:

— Hullo, boys, how are you? (Алло, ребята, как поживаете?)

— We are fine, doc! (Великолепно, доктор!) — проскрипели нестройным хором собравшиеся полукругом питомцы Р. Тяжёлые головы, несмотря на явные усилия этих уродливых созданий держаться прямо, пригибали их туловища к земле, и длинные руки болтались перед их бедрами. Хриплые низкие голоса, явно сдерживаемые, казалось, больше подходили для издавания рёва, чем для членораздельной человеческой речи. Напряжённое внимание, с которым все они уставились на подошедшего к ним Р., было одновременно и забавно и немного жутко.

— Who are you? (Кто вы?)

— We are doc Ross's sons. (Мы сыновья доктора P.) — раздался ответ.

— Are you beasts? (Вы — животные?) — продолжал P.

— We are not beasts. (Мы — не животные).

— Then what you can do? (Тогда что же вы можете делать?)

— We can speak. (Мы можем говорить).

— What more? (Что ещё?)

— We can sing. (Мы можем петь).

— Sing, boys! (Спойте, ребята!)

Лес огласился наиболее странными звуками, какие когда-либо достигали человеческих ушей. Незамысловатая мелодия известной детской песенки — «У Мэри был ягнёночек» — прозвучала, вероятно, в первый раз за многие годы своего существования, как дикий гротеск, как невероятная пародия на вокальный джаз.

— Stop singing! (Перестаньте петь!) — сказал Р., заметив невольное выражение неловкости на лицах своих гостей.

Дальнейшая программа состояла из короткого танца, выявившего совершенно своеобразную неуклюжую грацию и несомненное наличие определённого чувства ритма у антропопитеков. За танцем последовала «работа» — пять человекообезьян проворно вырыли лопатами небольшую канаву в несколько ярдов длиной; остальные показали своё искусство в пользовании пилой, молотком и гвоздями, тележкой, вёдрами и бочкой. Игра в мяч завершила демонстрацию.

Похлопав своих питомцев по спине и наделив каждого большим куском сладкого изюмного кекса, Р. крикнул: Good bye, boys!

С ответным хоровым воплем: Good bye, doc! — антропопитеки исчезли в чаще так же быстро, как и появились.

Воцарилось молчание, которое никто из смущённых гостей не решался прервать. Казалось, что все только что проснулись после фантастического спутанного сновидения и не могут ещё установить, где кончился сон и где снова началась реальная жизнь.

Если бы не непрерывная съёмка всей сцены ручным киноаппаратом, которую с момента появления антропопитеков и до их исчезновения вёл один из ассистентов, то, может быть, и в дальнейшем это странное чувство неуверенности в реальности виденного никогда не оставило бы свидетелей описанной картины.

За столом в бунгало разговор возобновился; вернее, говорил Р., а остальные слушали, лишь иногда прерывая его короткими репликами.

— Итак, как видите, антропопитеки — реальность, — начал Р., — но если бы вы только знали, скольких трудов всё это стоило!

К счастью, климат существенно помог делу, но и то — сколько всяких мер пришлось перепробовать, чтобы добиться благополучного завершения беременности. Да, между прочим, заметили ли вы, что в моей семейке только мужские отпрыски? Видимо, женский пол гибрида связан с летальной комбинацией генов, так что эти эмбрионы погибают в первые же дни и рассасываются. Кстати, эти опыты вообще чертовски трудны. Вы себе представить не можете, сколько попыток искусственного оплодотворения пришлось сделать на каждой обезьяне, прежде чем получилась удача. А сколько их, кроме того, вообще ни разу не дали желаемых результатов, несмотря на многие десятки впрыскиваний, и даром скачут по деревьям, аккуратно являясь, впрочем, за всякими лакомыми подачками. А тут ещё и чертова лихорадка, от которой удаётся избавиться только на короткое время, а затем она снова хватает тебя...

От моих гибридов в этом отношении никакого толку: бедняги совершенно неплодовиты...

Я очень рад, что вы застали меня ещё в живых. Мне кажется, я никогда не чувствовал себя так плохо, как в последние дни...

Р. с помощью Дженкинса накрыл на стол. Появился ужин, бутылки. Постепенно все оживились — присущая учёным любознательность взяла верх над возникшим после демонстрации антропопитеков чувством неловкости, посыпались вопросы. Р. был в приподнятом настроении, с разгоревшимся лицом и блестящими глазами он отвечал, показывая различные препараты, фотографии, читал выдержки из протоколов опытов.

Незаметно подошла ночь. Все с большим или меньшим комфортом расположились на ночлег. Р. ушёл в свою спальню.

Утомлённые дорогой и столь необычными впечатлениями, гости проснулись, когда солнце было уже довольно высоко и лес был весь полон звуками, красноречиво говорившими о бьющей в нём ключом пестрой, бодрой, насыщенной своими заботами и радостями жизни. Все побрились, умылись и вполголоса обменивались мнениями по поводу событий вчерашнего вечера, боясь потревожить сон хозяина. Однако скоро Дженкинс первым поднял тревогу: «Док никогда не спит так долго». Осторожный стук в спальню остался без ответа. Тихо приоткрыв дверь, Дженкинс вошёл к доктору.

Через полминуты он поспешил вернуться к остальным.

— Джентльмены, доктор Росс никогда больше не встанет в этой жизни! Боже, благослови его душу! — произнес он сдавленным голосом.

Мы не будем описывать горе друзей и отдание ими последнего долга усопшему. В найденном завещании Р., между прочим, писал: «Моих питомцев прошу оставить на месте. Они достаточно приспособлены к жизни в условиях тропического леса и смогут постоять за себя, пока длятся их дни. В любой другой обстановке без моего внимания и ухода они будут только несчастны. Пусть мой опыт кончится с моей и с их жизнью — потомства они не оставят».

Нужно ли говорить, что воля покойного была во всём с точностью выполнена.



Примечания

(*) Primus inter pares — первый среди равных (лат.). — Примеч. ред.

(*) «Princeps endocrinologorum mundi» — «Князь эндокринологов мира» (лат.). — Примеч. ред.

(*) «Punch» — «Панч», английский сатирический журнал. — Примеч. ред.

(*) «Proceedings of the Biological Society» — «Труды Биологического общества» (англ.). — Примеч. ред.

(*) «Daily Paper» — «Ежедневная газета» (англ.). — Примеч. ред.

(*) «Christian People» — «Христиане» (англ.) — Примеч. ред.

(*) «The Workers Voice» — «Голос рабочего» (англ.). — Примеч. ред.

(*) «The Union Jack» — «Союзный Джек »(англ,). — Примеч. ред.

(*) «All about Everything» — «Всё обо всём» (англ.). — Примеч. ред.





 
Смит — smit.gif

СМИТ
Ричард
(Риччи Рэй)

1901 — 1938
Известный дрессировщик, цирковой артист


Знаменитый дрессировщик и цирковой артист Ричард Смит родился в Сан-Франциско в семье служащего портовой таможни. С раннего детства С. проявлял необычайный интерес к животным, их жизни и нравам и пользовался странным влиянием на них. Собаки, кошки беспрекословно слушались мальчика, подчинялись всем его желаниям. Молодой С. дрессировал мышей, крыс, домашних птиц, постоянно добиваясь выдающихся результатов.

По окончании колледжа С. поступил на естественный факультет Калифорнийского университета, уже пользуясь известностью как дрессировщик. Но молодой человек хотел овладеть современными новейшими знаниями животного мира прежде, чем начать в больших масштабах самостоятельную работу. Кончив университет в 1927 г., С. обзаводится собственной опытной станцией, где ведет дрессировку самых разнообразных зверей.

Блестящие результаты деятельности С., естественно, привели к тому, что ему были сделаны многочисленные предложения демонстрировать своих питомцев публично. Так началась его цирковая карьера.

«Акулий вальс» — выступление С. с группой дрессированных рыб.

Превосходный спортсмен, С. быстро овладел сложными аттракционами. Не ограничиваясь обучением обычных зверей-хищников, домашних животных, змей, С. чрезвычайно удачно разрабатывал новые виды дрессировки, включив в число учеников представителей морской фауны. Так, например, «Танец на дне моря», исполняемый С. в аквариуме с целой группой морских рыб (во главе с акулой Клеопатрой), произвёл настоящий фурор.

Отважные, полные юмора, сработанные с подлинным артистическим изяществом, выступления С. — Риччи Рэя — пользовались сногсшибательным успехом среди самой разнообразной аудитории, старой и молодой. Дети обожали Риччи.


С другой стороны — ряд аттракционов С. заставлял публику буквально умирать от страха, например, выступление с боа-констриктором Дези, который на глазах у публики проглатывал укротителя. Щекотанием желудка змеи С. добивался эффектного возвращения на арену, когда значительная часть зрителей лежала в обмороке.

Приятного аппетита!

«Полёт под куполом на велосипеде»

«Полёт под куполом на велосипеде» представлял собой также чудо балансирования, сопровождавшееся захватывающими переживаниями даже для привыкшей к сильным ощущениям американской публики.

Работа С. всегда проходила под наблюдением научных обществ, рассматривавших молодого дрессировщика как выдающегося практика в области познания животной психики.



Последнее выступление

С другой стороны — ряд аттракционов С. заставлял публику буквально

В противоположность обычной судьбе укротителей, столь часто становящихся жертвой неукрощенных, по сути дела, инстинктов хищников, С. погиб в результате вспышки разбуженных им в своих питомцах чувств высшего духовного порядка: он был убит из ревности пантерой Пегги, которой казалось, будто её обожаемый учитель выказывает явное предпочтение другим воспитанницам, в особенности грациозной жирафе Молли.





 
ТАЧИБАНА ИОСИХИДЭ — tatchibano.gif

ТАЧИБАНА ИОСИХИДЭ

1525 — 1597
Выдающийся полководец и политический деятель
эпохи японского феодализма.
Регент — верховный министр Японии.
Широко известный и почитаемый народный герой



Хитроумный и дальновидный, ловкий и великодушный Тачибана Иосихидэ чертами лица и миниатюрной фигурой напоминал обезьяну. Ласковое прозвище Обезьянка закрепилось за ним с детских лет, и под этим именем он жив в народной памяти до сих пор. XVI столетие явилось эпохой наибольшего развития центробежных сил внутри Японского государства. Авторитет сеогуна пал; властолюбивые феодалы вели нескончаемые войны друг с другом, стремясь захватить столицу, чтобы повелевать страной от имени сеогуна или императора.

В 1525 г. у одного бедного крестьянина, в маленькой деревушке вблизи Нагой (область Овари), в день Нового года, с первыми лучами солнца, родился мальчик, получивший имя Хиёси, в честь бога Света. Земледельческий труд не привлекал мальчугана. Он предпочитал военные игры с деревенскими ребятами, нередко портя при этом огороды и рисовые поля. А когда отец решил отдать его в буддийский храм, двенадцатилетний Хиёси бежал из дому. Три года бродил он по стране; был и дворником у самураев, и приказчиком у купцов, и продавцом в лавке. Однажды весеннею ночью он беспечно улёгся спать на мосту через речку Янаги, прикрывшись только рогожей. Случилось так, что один из «свободных самураев»,главарь шайки, Хачисака Гороку, проходя по мосту, наступил в темноте на мальчика. Вскочив, рассерженный Хиёси выхватил пику из рук Хачисаки и отчитал его за неучтивость. Хачисаку позабавила смелость мальчишки, и Хиёси был взят в шайку. Там он встретил своего товарища детских игр Томаичи, мечтавшего, как и Хиёси, стать первым лицом в стране. Через полгода они ушли из шайки вместе и, расставаясь, условились встретиться не раньше, чем станут первыми людьми Японии. Хиёси временно приютился в храме, где священником был его дядя.

Оота Наганобу, князь этой области, был молод, храбр, талантлив, вспыльчив, но отходчив. Его чудачества и причуды сделали имя его известным далеко за пределами области Овари. Однажды князь, после целого дня охоты, попал в тот храм, где нашёл приют Хиёси. Князь потребовал чаю. Мальчик налил чашку и поднес её высокому гостю. Князь выпил чашку залпом и потребовал вторую, оказавшуюся горячее и гуще первой, потом третью — ещё более густую и ароматную.

«Это ты приготовил?» — спросил князь. «Так точно». — «А почему ты так точно похож на обезьянку?» — пошутил князь Оота. «Это обезьяна похожа на меня, ваше сиятельство», — ответил мальчик. Ответ понравился князю, и Хиёси был взят к нему на службу конюшенным и блюстителем княжеской обуви. Никто не знал, когда понадобится чудаку князю лошадь и обувь для его внезапных выездов, но Хиёси угадывал это каким-то чутьём. Обувь и лошадь всегда были в порядке, и князю нравилось, что маленькая фигурка «обезьянки» всюду сопровождает его.

В 1542 г. соседний князь Имакава Мотоёси с десятитысячным войском вторгся в область Овари, стремясь пробиться к столице государства. Тревога охватила княжеский замок; не потерял спокойствия только сам князь Оота. Даже вечером, когда пришла весть о захвате врагом главной крепости, князь продолжал развлекаться игрою на флейте и пляской. Но рано утром он был уже на ногах и, выйдя во двор замка, увидел Хиёси и готовую лошадь. Достигнув через два часа храма Айчи, он вознёс молитвы богу Войны и быстро собрал небольшое войско (около 500 человек).

По деревенским тропинкам отряд бросился навстречу врагу и вечером, воспользовавшись долго собиравшейся грозой, молниеносно обрушился на лагерь князя Имакава, беспечно отдыхавшего в долине. Имакава был обезглавлен, его войска обращены в бегство. В эту минуту появилась шайка Хачисаки с Хиёси во главе, пока князь Оота молился в храме Айчи, Хиёси успел поднять своих бывших друзей. Шайка напала на обоз неприятельской ставки и перерезала запасному отряду дорогу на помощь. Князь Оота наградил всех членов шайки, и Хиёси был произведён в самураи и сделан командиром отряда из 25 человек. Отныне он принял имя Киносито-Тосичиро Иосихидэ, а солдатами в свой отряд он взял старинных товарищей своих игр из родной деревни.

Всё возраставшими успехами, как на войне, так и в делах администрации и хозяйства, Иосихидэ был обязан своему усердию и уму. Обладая ловкостью и юмором и хорошо изучив характер князя Оота, он пользовался его неизменной любовью и с каждым годом поднимался по ступеням военных чинов и придворных званий.

Северным соседом князя Оота был сильный и богатый феодал князь Сайте, владевший областью Мино; границей между владениями обоих князей служила большая река Исо. В продолжение многих лет князь Оота пытался воздвигнуть на самом берегу реки сильную крепость, но это не удавалось ему, так как каждый раз, едва строительные работы развертывались, северяне нападали на постройку и разрушали её до основания. Однажды князь Оота сказал в шутку своему любимцу: «А не хочешь ли, Обезьянка, стать начальником крепости? Займись этой постройкой!» — «С радостью», — ответил Иосихидэ совершенно всерьёз.

И вот в одно хмурое майское утро северяне, к немалому своему изумлению, увидали сквозь рассветный туман на другом берегу реки Исо, ещё вчера совершенно пустом, могучий замок. Его чёрные кровли и белые стены грозно возвышались над речною кручей, а золочёный гребёнь в форме рогов — заклятие от злых духов — венчал здание. Вооружённые фигуры часовых различались повсюду: граница охранялась и непонятным образом, за одну ночь, была укреплена. Растерявшиеся северяне прекратили нападения. И никому из них не пришлю в голову, что это лишь декорация из бамбука, досок, бумаги и рогожи, а по ту сторону декорации кипит работа. Солдаты, крестьяне окрестных деревень и их батраки с лихорадочною поспешностью сооружали настоящий укреплённый замок; ни один солдат не был даже оставлен на карауле, а те, кого принимали за пограничную стражу северяне, были всего только женщины с детьми в соответствующих нарядах. Через неделю замок был построен, декорация брошена в реку, а Иосихидэ назначен начальником новой крепости. С этого времени присвоив себе новую фамилию Масиба, он, по примеру других японских полководцев, учредил своеобразное боевое знамя: оно было украшено золочеными бутылочками из тыквы, по числу одержанных им побед. Каждая новая победа знаменовалась новой бутылочкой, а победы всё множились и множились, ибо И. умел привлекать к себе сердца самураев и солдат, а ум его и хитрость подсказывали ему нововведения в тактике и во всевозможных ухищрениях на поле боя.

По мере того как князь Оота расширял свои владения и становился могущественнейшим феодалом в Центральной Японии, знамя И. начинало сгибаться под тяжестью золотых тыквочек. Наконец, в 1565 г. Оота вступил в столицу Киото, став фактическим повелителем большей части страны. Император принял его во дворце и пожаловал титулом Министра Правой руки, а И. был возведен в звание князя.

Три года спустя, покоряя Западную Японию во главе двенадцатитысячной армии, И. осадил сильно укреплённый замок Акамацу, построив плотину, при помощи которой вся окружающая местность была затоплена. Но в городе Осака, куда князь Оота вошёл со своим сыном-наследником, чтобы руководить кампанией, их обоих подстерегала гибель. Князь Такечи Хидемицу, надменный аристократ, которого Оота не любил за педантизм и неловкость и наконец поставил под начальство Обезьянки, поднял бунт и убил своего сюзерена вместе с его сыном. Иосихидэ получил эту страшную весть в своем лагере перед полузатопленным замком Акамацу. Стояла ночь полнолуния. Погружённый в свои мысли, И. бродил по берегу образовавшегося озера. Таинственная плачущая мелодия бамбуковой дудочки зазвучала с башни осаждённого замка; казалось, что поёт луна. Но когда очарованный музыкой И. приблизился к замку, вероломная пуля — «анега-сима» — просвистела около самого его уха.

Утаив гибель князя Оота от своих войск, И. продолжал осаду. Через два дня начальник замка капитулировал и в лодке перед ставкою победителя честно совершил харакири.

На помощь побеждённым приближались сильные войска другого князя, но И. немедленно послал к нему парламентера с сообщением о смерти князя Оота и с требованием — от имени всего самурайства — перемирия для отдания похоронных почестей покойному и для возмездия изменнику. Едва перемирие было заключено, И. помчался в Осаку, приказывая всюду по пути заготовлять воду и продовольствие для движущихся за ним войск. Проделав 100 ри (400 км) в три дня, он достиг города и с быстротою духа приготовил всё, что было необходимо для решительной битвы с изменником Хидемицу. Особенное значение имели изобретённые им боевые повозки, предварявшие танки нашего времени: то были ручные телеги, обшитые жестью, и с деревянными трубами для фейерверка. Генеральное сражение произошло между Осакой и столицей Киото. Потрясённый быстротой действий И., обессиленный всеобщей к себе ненавистью и вдобавок обескураженный видом «танков», Хидемицу пал духом, обратился в бегство и по пути был убит крестьянами.

Таким образом, из множества вассалов князя Оота только один Обезьянка, находившийся в далеком походе, смело и энергично выполнил свой долг мщения. Это выдвинуло его на первое место среди феодалов и это же возбудило их зависть. Но, быстро и ловко организуя коалиции то против одного, то против другого, И. разбил и подчинил своих врагов одного за Другим. К 1578 г. И. стал, наконец, первым лицом в Японии, фактически сосредоточив в своих руках военную и гражданскую власть. Столетние междоусобия прекратились. Народ возвращался к труду.

Но и первый человек в государстве должен был в эту эпоху, чтобы удержаться на достигнутой высоте, признать превосходство императора. Микадо сохранял власть номинально и озарял подлинных правителей блеском своего вечного ореола. Поэтому И. прежде всего воздвиг в загородной местности роскошный дворец, названный Дзюраку («коллекция наслаждений»), и пригласил туда микадо со всем его двором. Подобного шествия Япония не видала уже свыше двухсот лет. Великолепие процессии было таково, что народ, повергаясь ниц, рыдал от восторга и благоговения. Во дворце Дзюраку И. принес императору торжественную присягу, а во время пиршеств, продолжавшихся три дня, сам исполнил древнюю военную пляску. Растроганный микадо пожаловал ему высший титул «регента — верховного министра» и славную старинную фамилию «Тачибано»: так называется особый род миндаля, ароматного и дарующего долголетие.

Разумеется, постройка дворца Дзюраку была только началом, за нею последовали: сооружение колоссального замка Осака, в котором принимали участие все князья, и памятниками их соревнования доныне остаются огромные камни знакомых стен; сооружения большого канала Осака — Цуруга — через Центральную Японию; постройка знаменитого буддийского храма Дайбуцу в городе Нара, причём у исполинского бронзового будды VIII в., помещённого в храм, была реставрирована голова, расплавившаяся от огня в эпоху междоусобий. Во время работ на горе Ооэ были обнаружены залежи руды, при плавке которой получили белый нержавеющий металл (то был никель). Отлитые из него громадные колокола были розданы храмам во всех областях Японии, и самый большой из них, диаметром 10 м, до сих пор хранится в Киото.

Не менее важно было покровительство, которое И. оказывал торговле, особенно внешней, построив большой торговый флот. А в области финансов он прибегнул к остроумному, хотя и несложному средству, поднявшему доход казначейства в несколько раз. Средство это заключалось в выпуске монеты огромной величины, в десять раз больше обыкновенного кабана; сто таких монет помещались в специальный ящик, запечатанный печатью главного казначея. Никто не мешал, таким образом, казне выпускать монету, полую внутри, и, запечатывая её в тяжелый ящик, заставлять принимать её как полноценную.

В молодости И. был лишён возможности учиться. «Подписать своё имя — вот грамота!» — говаривал он тогда. Тем больше достоинства видят японские историки в том, что, будучи малограмотным, он оказывал покровительство наукам и искусству. Он восстанавливал разрушенные памятники, собирал коллекции художественных изделий, а во дворце Дзюраку были учреждены библиотека, музей, театр и художественные мастерские. Он охотно принимал католических миссионеров, появившихся в то время в Японии, построил для них церковь в столице, в 1590 г. отправил с ними в Европу четырех японских мальчиков для ознакомления с далёкой чужой культурой.

Среди японской знати того времени распространялся своеобразный обычай чаепитий в утончённой обстановке, преимущественно в специальных изящных беседках, расположенных в саду или вообще в красивой местности. И. принялся ревностно изучать этикет этих чаепитий, этот обряд, доведённый до уровня настоящего искусства, — так называемый «садоо». Наставником правителя был глубочайший знаток этих церемоний Кон-но Рисю. Однажды, когда И. хвалился перед учителем чистотою чайной беседки и хорошо подметённых дорожек, ибо считалось, что чистота — важнейший элемент «садоо», Рисю молча вышел в сад и потряс два-три деревца. Пурпуровые и бледно-розовые осенние листья осыпали газон. И внезапно И. стало ясно, в чём заключается подлинное «садоо».

Между тем многие богачи, видя, чем увлечен верховный министр, начали приобретать драгоценную утварь, роскошную посуду и отягощать утончённо простой обычай показною пышностью. И вот И. пригласил однажды нескольких знакомых людей на чаепитие в небольшой буддийский храм. Храм этот был издавна известен необыкновенно красивой расцветкою осенней листвы деревьев около здания и живописным рельефом окружающей местности. И. встретил гостей на крыльце храма, одетый в скромное платье простого старика, с колпачком на голове. Он провёл их внутрь здания, раздвинул окна в сторону горы Такао, одни склоны которой предстали огненно-красными, другие — янтарно-жёлтыми, и приготовил чай. К чаю были поданы лишь кое-какие сласти. Не дождавшись ничего другого, гости невольно выдали своё недоумение и разочарование. И только Рисю, великий знаток «садоо», испытал глубокое удовлетворение, убедившись, что И. вполне проникся чистой и изящной мудростью этого искусства. Он воскликнул: «Вот это — истинный дух «садоо»!

В это время широкою известностью в Японии пользовался неуловимый разбойник Нисикава Рокуэмон. Он никого не убивал, грабил только богачей и казну, а награбленное раздавал бедным. Наконец этот Нисикава осмелел до того, что наклеил на ворота дворца Дзюраку открытое письмо к И., требуя крупного пожертвования в пользу бедных.

Несколько дней спустя телохранители И., уснувшие глубокой ночью в его покоях, внезапно были разбужены звонкой игрою музыкальной шкатулки. Эта драгоценная шкатулка была подарена хозяину иезуитскими миссионерами; но почему она заиграла сама ни с того ни с сего тёмной ночью? Музыка удалялась. Бросившись вдогонку, телохранители заметили человеческую фигуру, пытавшуюся спастись бегством. Вор оказался знаменитым Нисикавой. Незнакомый с назначением музыкальной шкатулки и прельстившийся лишь её видом, он в первый раз в жизни попал впросак. Допрашивать задержанного решил сам И.

— Ты забыл меня, Хиёси! — молвил разбойник. — Мы были товарищами: я — Томаичи, и сегодня — то самое свидание, о котором мы условились когда-то, ты стал первым лицом света, а я — тьмы! Ты — представитель знати, я — друг народа. Но своей славе ты принес горы жертв, а я никогда не проливал крови.

— В твоих словах — доля правды, — сказал И., — но в Японии теперь тебе уже нет места. Ступай в новый мир! — И он выслал Нисикаву с женою и сыном на остров Тайвань, в то же время открыв беднейшей части народа казённые склады продовольствия.

В дни своей молодости И. любил сестру своего сюзерена князя Оота, но, сознавая подчинённость своего положения, он это чувство подавил в душе. Позднее он женился на дочери своего товарища по военной службе и был добрым мужем, хотя жена не принесла ему ни одного ребёнка. Но когда он узнал, что одна из дочерей-сироток некогда обожаемой им сестры князя Оота стала блестящей красавицей, сердце его задрожало, как у двадцатилетнего юноши. Призвав на помощь всю свою хитрость, опытность и настойчивость, он преодолел все препятствия, и молодая красавица стала его второй женой. Когда же она родила ему сына, он почёл себя счастливейшим человеком на свете.

Теперь, когда в стране всё стало спокойно, И. начинал подумывать о восстановлении славы японского оружия. Страна Кимос, расположенная на недалеком от Японии полуострове, издавна была связана с нею дружественными сношениями. Эти сношения оборвались вследствие длительных японских междоусобиц. В 1591 г. И. отправил в государство Кимос посольство с предложением восстановить старую дружбу. Но государство Кимос уже подпало под влияние сильной северной державы Шаор; король Ер Син ответил японскому послу отказом и притом в столь оскорбительной форме, что И. почёл за лучшее направить в страну Кимос экспедиционный корпус. Кимосские войска, в дружном взаимодействии с шаорскими волонтерами, вели оборонительные бои, заставляя противника нести огромные потери в живой силе и технике, будучи, однако, не в силах бороться против изобретённых И. танков. Уже один вид этих тележек, тарахтящих по полю, сверкающих на солнце своей жестяной обшивкой и то и дело запускающих фейерверк, повергал кимосские войска в панику. С помощью танков 1-я самурайская армия заняла город Хено-Янт, а 2-я армия через Санш-Сон вступила в Южную часть Шаор, где захватила в плен двух кимосских принцесс — Синей и Сики. На море флот И. потопил флот противника около острова Жеджело, где, говорят, на его стороне сражались также корабли изгнанника Нисикавы Рокуэмона. Король Ер Син просил о мире. Переговоры начались в городе Сойке, в атмосфере взаимного понимания. Но когда делегаты противной стороны предложили И. окончательный текст мирного договора, оказалось, что в этом документе нашли место совершенно абсурдные формулировки. Там значилось, например, что мира будто бы просил не кимосский король, а И., за что ему присваивался, вопреки здравому смыслу, титул «японского короля» и жаловался орден «Любителей безмятежной тишины и неомрачаемого спокойствия». Взбешённый И. разорвал текст договора, выгнал делегацию и возобновил военные действия, но внезапно заболел и в 1597 г. скончался. Экспедиционная армия пала духом и эвакуировалась на родину в следующем году.

В эпическом произведении «Тайкоо ки» повествуется о смерти И. следующее. Когда постройка большого замка Осака была почти закончена, солнце уже закатывалось, но, глядя на своё грандиозное сооружение, И. почувствовал, что на свете нет ничего для него невозможного. «Завоевания и совершенствование природы, — возгласил он, — являются делом начальствующих лиц. В этом отныне мой долг перед народом. Остановись, солнышко, помоги!» И золотым вечером он подозвал великое светило. Совершилось чудо, солнце вернулось в зенит, и постройка была закончена в тот же день. Но за эту непочтительность по отношению к солнцу И. был наказан убийственной горячкой. Его комнату наполнил нестерпимый жар; медицинский персонал героически выполнял свой долг в одних набедренных повязках; а когда И. опустили в холодную ванну, вода странно забулькала, оказалось, что она уже кипит.

Впрочем, эти факты недостаточно всесторонне ещё изучены нашими историками.

После смерти И. капризный характер его высокомерной вдовы и своеволия её фаворитов оттолкнули от сироты-наследника верных князей и полководцев. Их постепенно перетянул на свою сторону осторожный, терпеливый и умный старик князь Токигава. В 1602 г., после ряда военных столкновений, пал замок Осака, и вся династия Тачибана погибла. Власть перешла к роду Токигава, сумевшему удержать её свыше двух с половиной веков.




Примечания

(*) Живя в глухих деревнях и наблюдая за войнами феодалов, «свободные самураи» (попросту разбойники) оказывали иногда услуги одной из борющихся сторон, а после сражений — раздевали трупы и захватывали оружие.





 
Тимей — timei.gif

ТИМЕЙ ГАЛИКАРНАССКИЙ

ок. 425 — ок. 373 до н. э.
Греческий полководец и дипломат


Знаменитый военачальник Древней Греции Тимей родился в Галикарнассе, чем и объясняется его прозвище. Учился он в Афинах. Прославился в междоусобных войнах, которые греческие государства вели в ту эпоху почти непрерывно.

Сражаясь на стороне Фив против Спарты, Т. одержал ряд крупных побед, но вскоре, обиженный интригами беотийской знати, перешёл к спартанцам.

Предводительствуя войсками последних, Т. также добился серьёзных успехов. Однако, недовольный происками спартанской аристократии, по-видимому, боявшейся возвышения Т., и разгневанный недостаточно щедрым, по его мнению, вознаграждением, он перешёл на службу афинской демократии.

Начальствуя над афинским флотом, Т. провёл несколько победоносных походов в Малую Азию. За это он потребовал отличий и большого вознаграждения.

Притязания Т. повели к озлоблению против него вождей демократии, к взаимным интригам и раздражению. Тогда Т. бежал и передался малоазийским правителям. Поступив здесь на военную службу, он после непродолжительного периода успешных боевых действий поссорился с аристократией городов и областей Малой Азии и скрылся в Беотию, в Фивы.

Командуя беотийскими войсками, Т. одержал ряд побед над афинянами, но вскоре, не поладив с правителями Фив, он перешёл на сторону противника.

Приняв снова командование над афинским флотом, Т. успешно воевал у берегов Малой Азии, а затем и на суше, где, предводительствуя тяжёлой пехотой, нанес серьёзное поражение беотийскому ополчению. Тем не менее вскоре Т. остался недоволен вознаграждением и бежал в Сицилию, где поступил на военную службу в Сиракузах. Здесь, по преданию, он был убит.





 
УМБЕРТИ — umberty.gif

УМБЕРТИ
Бенито

1888 — 1932
Итальянский зодчий,
создатель первых архитектурных сооружений в стиле «гимнастико»



Молодые годы Бенито Умберти, позднее заставившего так много говорить о себе архитектурные круги Европы, не ознаменовались никакими выдающимися творческими достижениями.

Специализировавшийся на проектировании частных загородных вилл для представителей деловых кругов Италии, архитектор проявил себя как убеждённый последователь школы Корбюзье. Художественное оправдание своим сооружениям, расположенным в загородной местности, он стремился найти не в гармонии между ними и пейзажем, а, напротив, в максимально резком противопоставлении их силуэтов, соотношении их масс, их архитектурных элементов, их облицовки и расцветки окружающей природе.

Эстетическая мода 20-х гг. нашего столетия всецело определила собою творческую манеру Умберти; теперь, по прошествии нескольких десятилетий, эти фешенебельные виллы в Палермо, на Кипре, в окрестностях Неаполя, на Ривьере производят странное и подавляющее впечатление сухостью своих линий, резкой подчёркнутостыо урбанистического начала, мертвенно-мрачным цветом своих стен, — всем тем, что в двадцатых годах воспринималось как высшее проявление вкуса, культурности и ума. С каким-то угрюмым вызовом выделяясь на фоне неба, многокрасочной земной поверхности и ослепительного моря Италии, эти здания кажутся нашей эпохе порождениями абстрагирующей кабинетной мысли, потерявшей связь с жизнью и вкус к ней. Нам странно, что в то недавнее время обитание в этих мёртворожденных сочетаниях голых геометрических форм могло представляться высшей ступенью благополучия.

Постройка подобных вилл для богатых заказчиков привела к тому, что в руках архитектора вскоре оказалось значительное состояние.

Неразработанность биографических материалов и отсутствие сколько-нибудь обстоятельной монографии, посвящённой У., мешают нам уяснить, какими путями и под влиянием каких жизненных явлений мысль этого художника пришла к парадоксальным выводам, определившим второй, последний период его деятельности. Однако некоторые указания мы можем почерпнуть в его собственной книге «Жилище как орудие физического воспитания» — единственной теоретической работе, оставленной им потомству. Во введении к своему труду автор, между прочим, говорит следующее: «Обстоятельства моей жизни и работы способствовали тому, что при выполнении заказов для наиболее состоятельных представителей нашего общества я имел возможность всесторонне ознакомиться с укладом жизни, с будничным бытом этого круга, с характером времяпрепровождения, привычками и наклонностями, в нем господствующими. Я не хочу делать мрачных прогнозов. Ещё менее стремлюсь я очернить или принизить уровень умственного развития и эстетической утонченности людей этого блистательного мира. Именно горячее желание удержать этот общественный слой от движения по нисходящей, оградить его от ужасов деградации, способствовать его физическому и волевому оздоровлению стало руководящим началом моей профессиональной деятельности».

Это откровенное признание человека, сознательно отдающего свой талант на службу магнатам крупной собственности и с каким-то, сказали бы мы, наивным цинизмом полагающего смысл своей жизни в работе на пользу узкого круга баловней судьбы, достаточно характерно само по себе. Но что же, собственно, предлагает У. для спасения капиталистической верхушки от «ужасов деградации» Какую панацею измыслил этот изолированный от своего народа эстет, этот поборник привилегированной касты?

Исходный тезис У. заключается в мысли, будто бы жилой комплекс должен быть не просто местом повседневного пребывания человека, но именно в силу того, что он является жизненной средой людей в продолжение большей части суток, он призван максимально способствовать физической и нервной закалке своих обитателей. Если до сих пор усилия строителей направлялись на создание в жилом доме максимума комфорта, то отныне эти усилия следует направлять на почти противоположную цель: сконструировать жилище таким образом, чтобы каждый шаг, каждое движение обитателя наталкивались бы на физическое препятствие. Именно преодоление этих препятствий должно было, по мысли У., стимулировать всестороннее развитие мускулатуры, повышение жизненного тонуса, закалку нервной системы, укрепление воли. Всё здание понималось как своеобразный физкультурный комплекс, как сильное средство пробудить в изнеженном буржуа вкус к жизни и бесстрашие перед препятствиями. Такова глубоко реакционная сущность теории У.

Хорошо известно, как часто в эпоху упадка господствующего класса реакционные течения в искусстве облекаются в мнимо-революционную форму. Эта закономерность блистательно подтверждается и на примере теории У., или, как он называет её, «стиле гимнастико». Сверхфутуристический интерьер, ультралевое понимание и использование пространства, превращение дома в комбинат самых рискованных аттракционов, а всей жизни хозяев и слуг — в непрерывную цепь замысловатых трюков — таков рецепт, предлагаемый У. для того, чтобы повернуть вспять колесо социально-исторических процессов.

Понимая, что вряд ли он сыщет в Италии охотников пустить на ветер своё состояние ради осуществления подобного плана, У. решается построить в стиле «гимнастико» виллу для самого себя. Затраты его не смущают. Покупается участок в самом фешенебельном районе Капри. Здание приподнимается над землёй и опирается на четыре наклонно стоящие фермы, напоминая своим экстерьером гимнастического коня. Этот несуразный силуэт делается господствующим над одним из чудеснейших уголков Италии. Но главное заключается в интерьере здания. Этот интерьер, жизнь архитектора в необычайной обстановке и вскоре затем его смерть попадают на некоторое время в центр внимания итальянской общественности. Поднимается буря насмешек, рождаются анекдоты, возникают целые легенды о хозяине виллы Гимнастико и о его приключениях внутри собственного обиталища. Каково же устройство этого обиталища в действительности?

Первый шаг посетителя, едва переступившего порог виллы, предупреждает его, что здесь следует быть настороже; панели, составляющие пол, начинают вдруг выскальзывать из-под его ног, двигаясь взад и вперёд, подобно тому, как это практикуется в низкопробных аттракционах Луна-парков. Ступени лестницы приходят в движение, едва нога человека опускается на первую из них. Они ёрзают справа налево и слева направо, в то время как перила предательски ныряют вниз, как только вы пытаетесь сохранить равновесие при их помощи. Понимание пола как ровной поверхности для спокойной ходьбы объявляется устаревшим: взамен него создаётся бесформенное нагромождение глыб разной величины, преодоление которых должно повседневно укреплять мускулатуру икр, бёдер и поясницы. Дверь, которую вы слегка толкаете вперёд, с неестественной быстротой устремляется в противоположном направлении, грозя расшибить вам лицо: это должно способствовать развитию вашего самообладания и находчивости. Когда вы заносите ногу, чтобы перешагнуть несуразно высокий порог при входе в гостиную, этот порог внезапно проваливается, и вместо него перед вами оказывается зияющая пустота, причём сверху молниеносно спускаются гимнастические кольца: уцепившись за них, вы можете, наконец, лопасть в помещение для приёма гостей, кстати поупражняв мышцы ваших рук, плеч и лопаток. Но вот опасное путешествие кажется оконченным: выбившись из сил, вы пробрались в гостиную и опускаетесь в низкое комфортабельное кресло. Но едва пружины кресла подаются под вашей тяжестью, как мощная струя леденящего ветра охватывает ваше разгорячённое тело: этим способом ваш организм должен приучаться к резким сменам температуры.

Наиболее экстравагантный номер был, однако, припасён хозяином для подступов к его собственному кабинету. По мысли архитектора, посетитель, измученный всеми мытарствами виллы Гимнастико, должен был тем глубже прочувствовать сладость заслуженного отдыха в хозяйском кабинете. Эта комната отвечала всем современным требованиям самого изысканного комфорта. Но вход в неё имелся лишь один, и гость, не решившийся преодолеть этих последних испытаний, принуждаем был возвратиться к исходной точке своего путешествия, не получив даже насущно необходимой передышки. Кабинету предшествовал довольно обширный зал, около семи метров высотою, во всю свою ширину украшенный глубоким водоемом. Вход, или, вернее, влаз, в кабинет виднелся в противоположной стене, на высоте четырех метров над водой. Это было отверстие без двери, с небольшою, лишённою перил площадкой перед ним. Для того чтобы достигнуть этой площадки, следовало воспользоваться подобием пожарной лестницы, поднимающейся к потолку сразу же подле двери, через которую вы вошли в зал, загибающейся под прямым углом над водоемом, проходящей горизонтально под самым потолком и спускающейся затем к воздушной площадке перед отверстием кабинета. Таким образом, посетителю предлагалось совершить часть путешествия повисая на руках и перебирая ими металлические перекладины, в то время как тело его качалось в воздухе без всякой опоры. При этом его должна была утешать мысль, что в случае падения несчастье ограничится простым купаньем в холодной воде.

Естественно, что не только постройка, но и обслуживание подобного жилища требовало огромных затрат. Известны колоссальные, прямо-таки баснословные оклады, которыми У. привлекал к себе тех, кто составил штат его прислуги. Известно также, что ему не удалось найти человека, согласного обслуживать его кабинет; поддержание порядка в этом таинственном покое осталось неприятной, хотя, быть может, и оправданной в качестве наказания обязанностью хозяина.

Нас не должно удивлять, однако, что в Италии нашлись пресыщенные, жаждущие острых ощущений бездельники, усмотревшие в выдумках У. новый способ щекотанья нервов и насыщения жизни призрачным содержанием. Не говоря о Габриэле Д'Аннунцио, со свойственной ему страстностью выступившем на защиту «стиля гимнастико», и генерале Иниго ди Виченца, не решившимся, правда, лично посетить виллу Умберти, но выражавшим сочувствие его идеям, приходится упомянуть о графе Чиано, который часть одной из своих вилл оборудовал согласно указаниям У.

Но более широкого признания своих идей архитектору не суждено было дождаться: в ноябре 1932 г., преодолевая препятствие по пути в свой кабинет, он сорвался с потолка и, падая в водоем, ударился затылком о ту самую воздушную площадку, которая сулила отдых всякому, решившемуся преодолеть сюрпризы виллы Гимнастико до конца.





 
Фэншоу — fenshow.gif

ФЕНШОУ
Джордж-Эньюрин, сэр

1830 — 1912
Знаменитый филолог, этнограф и путешественник


Джордж-Эньюрин Феншоу родился в Гленди-Лейкс (Шотландия) в семье пастора. С детства он обнаружил выдающиеся способности к языкам, самостоятельно овладев греческим, и в семилетнем возрасте читал наизусть «Илиаду».

Поступив в 1851 г. в университет в Глазго на богословский факультет, Ф. скоро обратил на себя внимание профессора классической филологии Брендиуотера, поражённого широтою и глубиною знаний молодого студента. Брендиуотер предложил Ф. перейти на филологический факультет, гарантируя ему блистательную и быструю академическую карьеру. Лестное приглашение почтенного профессора полностью отвечало желаниям Ф., однако отец и дед его категорически отказались дать согласие на такую измену традициям семьи. Только авторитетное вмешательство епископа Гальверстона, личного друга Брендиуотера, смогло устранить это препятствие.

В 1855 г. Ф. окончил филологический факультет со степенью бакалавра искусств (В. А.) и уже в 1856 г. блестяще защитил диссертацию на степень магистра искусств (М. А.). Тема диссертации — Сравнительное исследование применения Ablativus absolutus в письмах Гальбидия и трактатах Поркутеллы .

Неожиданный конец карьеры Ф. в родном университете положил случайный инцидент: в одном из диспутов Ф. имел неосторожность высказать предположение, что глагол ξυρπσυομαη, на анализе которого Брендиуотер построил свою остроумную теорию взаимных влияний аттического и ионийского диалектов, является на самом деле лишь искажённым одним из копиистов общеизвестным глаголом αρπωυωμα. Взбешённый смелым выступлением своего ученика, Брендиуотер тут же потребовал от Ф. или отказа от «его оскорбительного предположения», или ухода из университета. Ф., выявив свой темперамент страстного бойца за научную истину, предпочёл последнее. В 1859 г. он переезжает в Лондон, где поступает на службу в библиотеку Британского музея. Этот шаг сыграл роль переломного этапа в жизни Ф.: он оставляет традиционный путь филолога-классика и переходит к новой сфере деятельности, доставившей ему впоследствии научную славу.

Дело в том, что, исходя из овладевшей к этому времени умами современников идеи Дарвина об эволюции органической природы, Ф. решает посвятить себя изучению начальных, дописьменных стадий речи и в этих целях переходит к изучению языков наиболее примитивных народов нашего времени.

Познакомившись лично с Ливингстоном, вернувшимся в Англию после своего первого путешествия, Ф. избирает целью своей первой экспедиции Центральную Африку. В январе 1860 г. он высаживается в Кэптауне и до конца 1863 г. путешествует по бурским, английским и португальским владениям, изучая языки негров банту, ряда кафрских племён и особенно небольшого племени бхандго, открытого им в верховьях реки Замбези. В главном поселке этого племени Горгхэ он проводит безвыездно около двух лет, в совершенстве изучив язык бхандго, привлёкший его своей самобытностью и примитивностью. За это время Ф., отличавшийся гуманным и мягким характером, стал общим любимцем племени. Отъезд Ф. был для бхандго настоящим горем, и до сих пор они передают из уст в уста рассказы о Нга-Нгу («Розовомордый могучий гиппопотам, пускающий дым из ноздрей», прозвище, данное ими нашему учёному). Вернувшись в Лондон, Ф. проводит 1864 г. и часть 1865 г. за обработкой вывезенных им обширных этнографических коллекций и лингвистических материалов. В конце 1865 г. он публикует свою книгу — «Два года среди бхандго. Опыт исчерпывающего описания одного из современных примитивных племён». Книга расходится в течение двух недель, Ф. приглашают сделать доклад в Королевском обществе, Британский музей организует специальную выставку его коллекций, а Лондонский университет присуждает ему степень доктора философии honoris causa. Ф. получает почётный пост заведующего этнографическим отделом Британского музея и работает здесь до 1878 г. За это время он совершил ряд поездок по островам Океании и Полинезии, результатом которых явилась его, основанная на филологических данных, теория «политопического заселения» этих островов. Экспедиции Ф. субсидировались Королевским Географическим обществом. К концу указанного периода у Ф. созрел план новой большой экспедиции в Центральную Австралию. При этом он решает избрать новый, по его мнению, более плодотворный путь изучения быта и языка дикарей. Не гостем-чужаком, а рядовым членом племени нужно стать тому, кто хочет понять примитивный народ до конца; нужно жить всей повседневной жизнью изучаемого народа, проникаться его психологией, переносить с ним всю тяжесть борьбы за существование, внутренне переродиться самому.

Никаких записных книжек, никаких альбомов! Только после нескольких лет такой жизни можно рассчитывать на действительно глубокое знание, можно избежать «научного гастролерства» исследователей, считающих себя вправе после месячного скольжения по поверхности жизни какого-нибудь народа заполнять объёмистые тома рассуждениями о всех интимнейших сторонах его мироощущения и жизни.

Ф. начинает готовиться к поездке ещё в Лондоне — он постепенно заменяет всё более значительную часть своего пищевого рациона листьями и корнями различных растений, сырыми насиженными яйцами птиц, улитками и даже дождевыми червями и пауками. Неоднократно его желудок бурно протестовал против такого насилия, но упорство духа учёного превозмогало эти досадные проявления слабости плоти.

В начале 1879 г. пароход доставил нашего учёного в Сидней. Он направляется в Квинсленд и останавливается на несколько дней на одной из граничащих с пустыней скотоводческих ферм. Отсюда Ф. пишет последнее письмо Географическому обществу, в котором просит не искать его ранее истечения десяти лет, обещая к этому сроку вернуться на эту же ферму.

Намеченный срок прошёл, но Ф. не появился. Географическое общество начало поиски, которые долго не давали никакого успеха, хотя в них, кроме двух небольших отрядов общества, принимали участие и местные власти, и золотоискатели, и охотники.

Только в 1893 г. Ф. был найден. Ни ограниченность объема настоящей статьи, не недостаточные способности пишущего эти строки не дают возможности изложить это знаменательное и драматическое событие с должной полнотой повествования и подобающей глубиной психологического анализа. Отметим только, что Ф. был обнаружен на положении вождя небольшого (около 40 человек, считая детей) бродячего рода туземцев, относившихся к нему с подлинным пиететом. Стоило большого труда добиться от него признания того, что он действительно исчезнувший учёный и ещё больший труд и, к сожалению, даже прямое насилие над самим Ф. и над его, так сказать, подданными понадобились, чтобы вернуть его в лоно цивилизованного общества.

В течение кратковременного пребывания нашего учёного в Сиднее и во время всего переезда на пароходе в Лондон он неустанно и бурно протестовал против этого насилия выкриками на непонятном для добрых англичан языке, категорическим отказом от обуви и одежды, яростной жестикуляцией, переходившей нередко, к прискорбию всех окружающих, в весьма чувствительные физические воздействия на них. Упорно отвергая общепринятый способ приема пищи, Ф. не признавал никаких промежуточных орудий между пищей и ртом, кроме собственных рук. Постель в его каюте оставалась нетронутой — он спал только свернувшись на голом полу.

По прибытии в Лендом Ф. был помещён в небольшом загородном доме, где Географическое общество, в воздаяние прежних его заслуг, окружило его тщательным и бдительным уходом и наблюдением врачей. Состояние учёного в первые месяцы заставляло опасаться за возможность его возвращения к полноценной жизни, но в дальнейшем в его поведении наступил благотворный перелом.

В современной технике кино известен приём, заключающийся в том, что медленно текущие события, например рост растения, запечатлеваются на пленке кадр за кадром через значительные промежутки времени. Если затем снятый таким образом фильм пустить с нормальной скоростью, то явления, занимавшие многие дни и месяцы, плавно и гладко протекают на экране за ограниченное число минут.

Нечто подобное, казалось, можно было видеть и наблюдая Ф. в описываемое нами время. Он как будто бы шаг за шагом на глазах окружающих проделывал тот длинный исторический путь, который человечество прошло от жизни примитивных детей природы до изощрённости европейской культуры и цивилизации конца XIX в.

Более или менее полное восстановление личности Ф. произошло на протяжении двух лет. Его рассказы о пережитых с дикарями приключениях, об их жизни, обычаях, верованиях становились всё более содержа тельными и интересными. Коллеги учёного советовали ему немедленно приступить к детальному научному описанию его не имеющего прецедента опыта, однако Ф. ещё долго отказывался от этого.

Следует отметить, что время от времени им овладевали своеобразные приступы возврата к его недавнему прошлому, иногда в самые неожиданные и неудобные моменты. Так, однажды в 1899 г. он согласился выступить с докладом о верованиях австралийских туземцев перед Этнографическим обществом. Нужно ли говорить, что общество собралось in corpore и вместительный зал был полон публики. Ф. полностью овладел вниманием аудитории. Он в сильных, сжатых выражениях, подкрепляя свои тезисы яркими примерами из жизни дикарей, изложил основы их мироощущения — всеобъемлющий преанимизм, магические представления и обряды, отчётливо окрашивающие почти каждый, сколько-нибудь значительчый шаг в их личной и общественной жизни. Ф. высказал при этом и ряд глубоких и оригинальных обобщений философского характера. Все слушатели от почтенного учёного до желторотого студента-первокурсника старались не проронить ни слова. Минут через сорок после начала доклада Ф., говоря о «танце кенгуру», исполняемом перед отправлением на охоту с целью воздействия на реальных кенгуру для обеспечения удачи охотничьих замыслов, заявил, что он должен продемонстрировать этот танец. Как он выразился, это необходимо для того, чтобы понять «всю его завораживающую мистическую мощь». Хриплые гортанные звуки, нанизанные на стержень монотонной примитивной мелодии, раздавшиеся вслед за этим, исходили, казалось, откуда угодно, но не из уст почтенного джентльмена, стоявшего за кафедрой докладчика. Оставив своё место и то нагибаясь к самой земле, то прыгая на три-четыре фута вверх, то медленно переступая с ноги на ногу, то бешено кружась, Ф. продолжал своё пение, чередуя его по временам хриплым шёпотом или бурными выкриками и похожим на удары бича щёлканием языка. Оказавшись около стола президиума, Ф. схватил чей-то стоявший на полу цилиндр и, особенно бурно взвыв, метнул его в зал. Цилиндр, бешено вращаясь, взвился к потолку и через несколько секунд плавной дугой, как бумеранг, послушно вернулся к ногам Ф. К этому времени одежда явно начала раздражать нашего экстравагантного докладчика. Судорожными движениями он стал срывать её. Дикое пение, треск отлетающих пуговиц, звуки рвущейся материи смешались с частью испуганными, частью возмущенными криками публики. Дамы толпою хлынули к выходам. Мужчины повскакали со своих мест. Председатель тщетно пытался колокольчиком призвать к порядку докладчика и публику. Он явно не знал, что он может предпринять более действенное при столь необычайном для научного заседания чрезвычайном событии. К счастью для председателя, Ф. выручил его из затруднения: он быстрым движением выломал доску из кафедры и с дошедшим до предела человеческих возможностей ревом выскочил, кружась, как смерч, и бешено вращая вокруг себя доской, в дверь, ведущую в буфетную...

Председатель облегчённо вздохнул и, в изнеможении опустив колокольчик на стол, обнаружил достаточное присутствие духа, чтобы заявить: «Я полагаю, что выражу общее мнение всех присутствующих, если поблагодарю заочно профессора Ф., столь оригинальным образом закончившего свой доклад, за его крайне интересное сообщение, тем более ценное, что оно сопровождалось аутентичными вокальными и хореографическими демонстрациями, показавшими незаурядные таланты профессора Ф. и в этом отношении. Леди и джентльмены — заседание закрыто!»

После этого случая Ф. на несколько недель вышел из установившегося равновесия. Более чем естественно, однако, что и после возвращения его поведения в пределы нормы предложений выступить с новыми докладами ему больше не делалось.

Ф. полностью отдался литературной деятельности. В 1904 г. он выпустил в свет обширные мемуары — «Воскрешение древнего Адама. От мантии Оксфордского университета к родовому быту и обратно». Книга Ф. изобилует массою замечательных, абсолютно неизвестных дотоле подробностей из жизни австралийцев. Она крайне интересна вместе с тем и как своеобразный психологический документ. Сохраняя в большей части книги тон спокойного изложения и объективный склад ума, свойственный учёному, Ф. иногда явно проявляет непосредственность чувства, которую можно охарактеризовать как подлинное мироощущение дикаря, проникнутого глубокою убеждённостью в смысле и силе магических обрядов. Интересны те места, где оба эти ощущения как бы сливаются, образуя совершенно необычайный синтез. Приведем одно из таких мест:

«Мы полагаем, что существующие в так называемом образованном обществе отношения к магическим представлениям, как к одной из примитивнейших ступеней мировоззрения, совершенно незакономерны. Более того, мы склонны утверждать обратное.

Пассивный характер целого ряда религий является, по нашему мнению, безусловным шагом назад, по сравнению с магическими представлениями. Связанное с магическими представлениями стремление активно воздействовать на природу в интересах человека, в сущности, является тем, что характеризует и современный этап культуры. Мы считаем несомненным, что английскому народу, с его прагматизмом, с его постоянным стремлением овладеть силами природы, это мироощущение значительно ближе, чем та пассивная религия покорности высшим силам и ожидания милостивых даров от них, которая случайными капризами истории оказалась навязанной англичанам. Кто знает, как сложилась бы история Англии, да может быть и всего мира, если бы этой роковой исторической ошибки, исказившей дух бриттов, не произошло».

Последующие годы Ф. провел в полном душевном спокойствии. Выпущенные им за это время «Полный словарь» (1908) и «Грамматика» (1910) языка племени Полундра, с которым он сроднился за пятнадцать лет жизни, остаются до сих пор единственными в своем роде трудами. Беседы Ф., неизменно содержательные, полные юмора, теплоты и обнаруживающие терпимость и широту взглядов, единодушно вспоминают с самым нежным чувством все его коллеги, имевшие счастье быть его личными друзьями в эти годы. Несмотря на свой весьма почтенный возраст, наш учёный продолжал сохранять бодрость, жизнерадостность и любовь к скромным жизненным удовольствиям, в частности, к дружеским обедам в достойном мужском обществе. Во время этих обедов он неукоснительно воздавал должное и живой застольной беседе, и гастрономической стороне дела, большим знатоком и тонким ценителем которой он являлся, и напиткам, подобающим джентльмену. После одного из таких обедов Ф. мирно задремал в кресле у камина. Через полчаса друзья, безуспешно попытавшиеся возвратить его к общему разговору, обнаружили, что он тихо отошёл в вечность. Смерть подкралась к нему неожиданно. Блаженная кроткая улыбка на лице патриарха науки свидетельствовала, что милостивая к нему судьба избавила его от страданий агонии.



Примечания

(*) Ablativus absolutus — абсолютный отложительный падеж, распространенная грамматическая конструкция в латинском языке. — Примеч. ред.

(*) In corpore — в полном составе (лат.). — Примеч. ред.





 
ФИЛИППОВ — philippov.gif

ФИЛИППОВ
Михаил Никанорович

1798 — 1914
Писатель, поэт, драматург


Михаил Никанорович Филиппов родился в г. Тамбове в семье мелкого чиновника. Девятнадцатилетним юношей он поступил в канцелярию губернского правления, где и служил непрерывно в продолжение пятидесяти лет, понемногу повышаясь в чинах.

В 1859 г. он вышел в отставку в чине коллежского асессора. Всю свою долгую жизнь Ф. безвыездно провел в родном Тамбове.

Художественной литературой Ф. увлёкся ещё в молодых годах. Весь свой долгий век он с поразительной методичностью и упорством, отличавшими все его действия, посвящал литературной работе от двух до трех часов ежедневно; воскресенья же и праздники отдавались чтению литературных новинок, неизменно действовавших на восприимчивую натуру Ф. как стимул к собственному, более или менее оригинальному творчеству. К дальнейшей судьбе своих опусов Ф. относился с тем бескорыстным идеализмом, который — увы! — так редко встречается в нашем столетии; вследствие этого обстоятельства число литературных произведений Ф., увидевших свет, не превышает, к сожалению, 85 томов; остальная часть его художественного наследия, превышающая указанную цифру по крайней мере в 2,5 раза, до сих пор остаётся ненапечатанною.

Первым серьёзным опытом нашего труженика слова следует считать романтическую повесть «Прасковья — стрелецкая дочь», появившуюся в «Тамбовских губернских ведомостях» в 1820 г.

За нею последовали робкие попытки овладеть стихотворной формой: поэмы «Еруслан» и «Неонила», «Евгений Мологин», «Бронзовый пешеход», не помешавшие, однако, плодотворности также и прозаических занятий Ф. Результатом этих последних явились романы «Майорский сынок» и «Живые сердца». К этому же периоду относятся и первые опыты Ф. в области стихотворной драмы: «Щедрый герцог», «Мраморный пришлец», «Попойка во время холеры» и «Счастье от глупости».

Не смущаясь молчанием критики, Ф. упорно продолжает свою работу, согласно завету Пушкина «всех лучше оценить сумеешь ты свой труд». Отказываясь от каких-либо иных развлечений, он уделяет этой работе все вечера после службы. Ни женитьба, ни постепенный прирост семьи не меняют ничего в этом поистине железном расписании времени. Поэтому нас вряд ли сможет удивить тот факт, что с 1840 по 1880 г. Ф. было закончено не менее 52 романов. Назовем некоторые из них, чтобы убедиться, насколько живо, быстро и горячо отзывался Ф. на все сколько-нибудь значительные явления современной ему отечественной литературы: «Кто прав?», «Что думать?», «Шарабан», «Вторая любовь», «Потом», «Матери и внуки», «Пар», «Корвет Церера», «Обрезов», «Откос», «Необыкновенная география», «Обиженные и ущемлённые», «Подвиг и награда», «Умный человек», «Село Карамазово», «Матрац», поэмы: «Русские мужчины», «Кому в Тамбове умирать нехорошо» и многие другие.

Пользуясь после выхода в отставку неограниченным досугом и не отвлекаемый никакими другими интересами, Ф. в последние 45 лет своей жизни развил совершенно необычайную энергию, закончив, по свидетельству его правнуков, свыше 150 романов и несколько сот повестей и рассказов. Ни преклонный возраст, ни замкнутый образ жизни не мешали ему каждый раз, как только в его поле зрения попадало новое произведение литературы, откликаться на него, предлагая читателю — или, по крайней мере, своей семье — новый оригинальный вариант затронутой темы. От эпохи Карамзина до первых выступлений русских футуристов трудно было бы указать какое-нибудь литературное течение или какой-нибудь серьёзный вопрос, волновавший наше общество, не получившие своего отражения в творчестве Ф., которое сделалось настоящим зеркалом русской культурной жизни на протяжении целого столетия. Это блестяще подтверждается перечнем заглавий крупнейших произведений Ф., увидевших свет с 1880 по 1914 г: «Обычаи Разболтаева переулка», «Бессилие света», «Семена невежества», «Понедельник», «Отваловские медяки», «Глухой актер», «Три кузины», «Тетя Паша», «Старик Игдразиль», «Повесть о восьми утопленниках», «Лиловый плач», «Крупный черт», «Незнакомец», «Резеда и минус», «Туча в манто».

Свидетель и посильный участник золотого века русской литературы, лишь нескольких лет не дотянувший до столетнего юбилея своей деятельности, Ф. являет собою незабываемый образец самоотверженного труженика на этом благородном поприще. Невольник вдохновенья, он всю жизнь торопился обогащать родную литературу сокровищами своего духа, не успевая заботиться об ювелирной отделке романов и поэм, как бы чувствуя всегда, что беспощадная смерть вот-вот оборвет его творческий подвиг на полуслове. И когда мы представляем себе, как 116-летний старец, испуская последний вздох над попыткою дать собственный вариант на тему «Ананасы в шампанском», прошептал трогательную в своей простоте и скромности фразу — «и моя капля мёду есть в улье!..» — мы испытываем то самое волнение, которое заставляет обнажать голову перед наиболее возвышенными явлениями жизни.





 
Хозенкант — hozenkant.gif

АФ ХОЗЕНКАНТ
Хиальмар

1884 — 1948
Датский историк культуры,
основоположник новой научной дисциплины —
«Сравнительной истории одежды»
(Kleidungskunde)


Хиальмар аф Хозенкант был специалистом в скромной, казалось бы на первый взгляд, области знаний, в которой он, однако, сумел занять выдающееся место, обеспечившее ему буквально мировую известность и признанный авторитет. Он положил начало новой научной дисциплине — систематическому сравнительному изучению истории одежды, рассматривая развитие последней в плане обобщений широких масштабов как орудия человека в борьбе с природой, как одну из форм идеологии, как мощный фактор общественного прогресса, как важнейшее явление прикладного искусства, в отличие от других элементов этой сферы, одинаково существенное для всех народов, от первобытных до самых передовых.

X. родился в Копенгагене в семье, давшей Дании несколько крупных государственных деятелей. Ещё на университетской скамье талантливый студент осознал свои научные интересы и всю дальнейшую жизнь посвятил любимому делу, возглавив в 1920 г. специально учреждённую для него кафедру — сравнительной истории одежды.

Уже первый печатный труд X. — его инаугуральная диссертация — обратил на себя серьёзное внимание специалистов. Это совершенно понятно, если мы примем во внимание жгучий интерес темы, выбранной молодым исследователем, смело пытавшимся разрешить одну из самых захватывающих и загадочных проблем истории материальной культуры и истории военного дела в частности: диссертация называлась «К вопросу о происхождении аксельбанта».

X. с исчерпывающей полнотой разобрал аргументацию учёных различных школ и направлений, пробовавших установить генезис столь распространенного милитарного украшения, рождение которого, однако, совершенно теряется во мраке прошедших столетий.

Он не согласился ни с одной из распространенных теорий: ни с предположением, что аксельбант связан со своеобразным отличительным знаком гёзов — с верёвкой, обмотанной вокруг плеча, — намёк на судьбу, приуготовленную для них беспощадными испанскими наемниками, ни с попыткой установить в аксельбанте развитие декоративного плечевого банта, наличие которого отмечается ещё в рыцарские времена, ни с гипотезой, будто «предком» аксельбанта являлся прикрёпленный к плечу шнур, предназначенный для облегчения прицела из тяжёлого мушкета, ни, наконец, с догадкой о том, что предпосылкой образования аксельбанта можно считать пришитый к плечу форменного кафтана шнурок, к которому прикреплялся карандаш — приспособление, позволявшее адъютантам записывать на всём скаку приказания своих начальников.

X. отважно выдвинул свой блестящий тезис о происхождении аксельбанта от обычая швейцарских горцев носить на плече связку веревок, как это до сих пор практикуется альпинистами.

По мнению нашего автора, это оригинальное украшение было в XVI—XVII вв. занесено во Францию швейцарцами, которые в большом числе нанимались в королевские войска, а также поступали на службу к знатным вельможам в качестве вооружённых телохранителей, а ещё чаще — ливрейных лакеев и швейцаров; последние (т. е. и ливрейные лакеи и швейцары) действительно постоянно носили аксельбанты, указывавшие на личную приближённость к хозяину.

Вскоре затем этот знак был заимствован всеми европейскими армиями для обозначения офицеров королевской свиты, адъютантов генералов, штабных офицеров.

X. подтверждал свои выводы ссылками на обширные изобразительные материалы XVII в. и заканчивал исследование скромным выражением надежды, что он, по мере сил, помог разрешению одной из величайших загадок науки.

Не приходится удивляться получению X. за эту работу степени магистра истории.

В 1916 г. X. выпускает в свет капитальный труд «Одежда как факт и фактор прогресса», в предисловии к которому дается формулировка научных убеждений автора.

«Одежда как бы аккумулирует культурные достижения общества — развитие его техники, высоту санитарных требований, расцвет искусств, уровень социальной морали.

Изучение прошлых достижений гардероба, как в высших классах, так и в народе, и (что не менее важно!) плодотворная разработка его новых форм составляют важнейшую научную дисциплину, одинаково необходимую для историков, государственных деятелей, художников, педагогов, полководцев, врачей, лидеров профессиональных организаций, наконец, просто для всех, стремящихся к повышению своего интеллектуального уровня...»

Впрочем, роль X. как историка достаточно хорошо известна, и мы ограничимся лишь упоминанием из множества его работ только наиболее монументальных.

В 1919 г. X. издает исследование «Профессия и одежда — опыт изучения одного из разделов общественной психологии».

В 1930 г. он печатает небольшую изящную искусствоведческую работу «Пуговица как необходимость и как декоративная тема».

В 1936 г. выходит в свет трёхтомное издание «Взаимодействие гражданской одежды и военной формы в истории европейской цивилизации». Наконец, в 1939 г появилось двухтомное исследование X. «Борьба униформы с этнографией».

Значительно менее оценена до сих пор роль X. как теоретика и практика — реформатора и создателя — новых форм одежды, почему мы и считаем себя обязанными подробнее остановиться на этом разделе его деятельности.

X. является автором (он разрабатывал лично все детали и делал собственноручные рисунки) множества проектов обмундирования самых различных категорий служащих, военнослужащих, учащихся, членов профессиональных корпораций и т. п. Им были составлены фасоны униформ для нескольких частных школ в Дании и Эйре, для работников муниципалитетов ряда городов, для служащих «Всемирного треста гостиниц», для военного и морского духовенства России, для работников компании «Французское мореплавание», для дипломатического корпуса и служащих судебного ведомства республики Карджакапты, для папских войск (модернизация и соответствующая модификация бессмертного труда Микельанджело) и т. д. По его проектам было создано и через его консультацию прошло бесчисленное множество костюмов для театральных постановок, маскарадов, праздничных церемоний.

И вот с грустью приходится констатировать тот парадоксальный факт, что из этой массы талантливых предложений, всегда логичных, основанных на глубокой эрудиции, обнаруживающих тонкий артистический вкус, отличающихся свежестью инициативы и в то же время исключительным тактом, почти ничего не оказалось реализованным. Чем это объяснить? Здесь, разумеется, действовали разные причины: и смелость нашего реформатора, пугавшая многих, и военные и социальные испытания, столь частые в нашем столетии, и фатальное «невезенье» X., и, очевидно, его практическая неприспособленность.

Тем более необходимо хотя бы на немногих примерах показать прелесть и рациональность его проектов, подобно тому как мы пытались кратким разбором первой работы X. обрисовать силу и глубину его научного мышления.

Таблица I

На табл. I (под № 1 и 2) мы видим изображения судей республики Карджакапты. Первый рисунок принадлежит к серии форм, выполненных X. по заказу карджакаптских властей, указывавших на желательность внести в форменную одежду «традиции европейского правосудия, чтобы преступник видел в судье воплощение неподкупности, величие юстиции, неизбежность возмездия, нечто чуждое привычным представлениям окружающей жизни».

Но едва X. выполнил этот заказ (создав проект, вполне отвечающий поставленным ему задачам), как в Карджакапте начались волнения, закончившиеся избранием в пожизненные президенты знаменитого Цхонга. (См. соответствующую биографию в настоящем выпуске.) Последний через датского посла, родственника X., обратился к автору проекта новых форм карджакаптских юристов с благожелательным письмом.

«Мне хотелось бы, глубокоуважаемый г-н Хозенкант, чтобы Вы несколько изменили образцы одежды представителей нашего правосудия. Моё главное пожелание заключается в том, чтобы виновный (а чаще бывает, вернее сказать, заблуждающийся) гражданин нашей страны видел в судье человека, самый облик которого обещает участие и помощь в беде, поддерживает веру в радость жизни, внушает надежду на будущее, укрепляет веру в милосердие и гуманность. Если вид судьи и должен внушать представление величия и неподкупности, то только в том смысле, в котором величава и неподкупна природа. Чистота судьи должна быть подобна чистоте цветка...»

Мы видим на рис. 2, с каким вдохновением, блеском и трогательной простотой X. разрешил задачу, поставленную перед ним президентом.

К сожалению, X., а за ним и Цхонг умерли раньше, чем этот прекрасный проект был реализован, а после их смерти дело переобмундирования судей Карджакапты было предано забвению.

Исключительный интерес представляют собой формы одежды для служащих муниципалитетов, разработке которых X. отдал несколько лет.

Рис. 3 на табл. 1 изображает проект парадного одеяния заведующего отделом записи рождений, браков и смерти лиссабонского муниципалитета. Этот чиновник мэрии облёкся в супервест голубого бархата, украшенный вышивкой, полной глубокого символического смысла: воркующие, целующиеся голубки и соединённые обручальные кольца подразумевают счастливых супругов; молодые деревца символизируют рождение новых счастливых людей; могила, осеняемая свежими кронами, выразительно напоминает о неумолимом неизбежном конце жизни... Можно сказать, что только немногие ритуальные предметы масонских облачений отличались таким убедительным символизмом. Понятно, как подобный пышный и многозначительный, хотя в сущности очень несложный и легко надевающийся наряд (надеть супервест не труднее, чем джемпер) должен был радовать или утешать всех, пришедших в мэрию.

Рис. 4 на той же таблице заставляет нас вспомнить слова X. в одном из его трудов:

«Форменная одежда дисциплинирует человека, возлагает на него ответственность за всех, кто имеет честь её носить, подчёркивает степень достигнутых гражданином заслуг, свидетельствует об их признании обществом, заставляет ещё больше уважать выбранный род деятельности и тем самым самого себя. Форменная одежда, как правило, красива и часто свободна от той сухости цвета и покроя, которая, увы, преобладает в современном штатском платье. А какое море чудесных возможностей открывается перед тем, кому поручено сконструировать новую форму: как много ему дадут памятники истории, особенности цеховой одежды, декоративность военных мундиров, традиции народной вышивки и орнаментики, наконец, вдохновенное воображение!..»

И действительно, вот какую сочную и изящную форму предложил X. для должности копенгагенского городского собаколова!

Эрудированность и неотразимая внутренняя логика характеризуют проект X. о введении формы для русского военного и морского духовенства, представленный на утверждение зимой 1916 г. (табл. 2).

Таблица II

Разберём подробнее это интереснейшее предложение.

Как известно, в России после 1906 г. было осуществлено переобмундирование армии. При этом учитывались и опыт войны, и уроки борьбы с революционным движением, и необходимость принять меры, способствующие привлечению молодёжи в военные училища.

Старые, неуклюжие, мрачные мундиры, лишённые даже пуговиц, введённые военным министром Ванновским в 80-х гг. XIX в., похожие на форму кондукторов железных дорог, были отменены. Новая форма подразделялась в основном на походную, с одной стороны, и обыкновенную и парадную — с другой.

Печальные итоги сражений 1904—1905 гг. убедили в том, что в современном бою ношение тёмно-зелёных (почти чёрных) мундиров и летних белых гимнастёрок приводит к большим потерям. Поэтому походная форма войск была сведена к защитному цвету (хаки). В основу же обыкновенной и парадной формы армии были положены типы мундиров и головных уборов, связанные со славным периодом русской военной истории 1812—1815 гг. (разумеется, с различного рода модификацией).

Мундиры гвардейской пехоты украсились алыми, жёлтыми, малиновыми лацканами (нагрудниками). Лацканы вводились и в армейской пехоте.

Кавалерия, в боевой обстановке сохранявшая единство конницы драгунского и казачьего типа, в мирное время снова делилась на драгунские, казачьи, гусарские и уланские полки. Даже числившиеся теперь драгунами бывшие кирасиры получили особую форму, напоминавшую об их былом великолепии. Вновь зазвенели шпорами гусары в голубых, зелёных, синих и лиловых венгерках, расшитых золотыми и серебряными шнурами, появились уланы в синих мундирах с разноцветными лацканами.

Эта декоративная форма должна была по идее её авторов воспитывать в солдатах кастовое сознание, психологию, противопоставлявшую их народу. А образованную молодёжь этот блеск должен был прельстить праздничностью и романтизмом военной службы.

«Солдат должен смотреть женихом, красавцем, картинкой, дабы встречные военные любовались, а обыватели проникались почтением и уважением», — гласил один из приказов по гвардии.

Благодаря тому обстоятельству, что X. имел родственников, весьма близких королевской семье, а датский двор, как известно, был тесно связан с российским царствовавшим домом, наш учёный в 1914 г. получил приглашение принять участие в этих реформах. Ему поручалось, как упоминалось выше, разработать проект одежды для военного и морского духовенства.

Таким образом, перед X. стояла сложная задача: сберечь традиционный скромный покрой одежды священника (т. е. рясу), сохранить достойный привычный цвет этой одежды и в то же время добиться того, чтобы духовные пастыри армии и флота обладали отличиями платья, позволяющими быстро заметить их принадлежность к тому или иному полку или экипажу, чтобы члены их паствы могли моментально узнавать своего нравственного наставника.

И, как нам представляется, X. блестяще разрешил это труднейшее задание.

Согласно проекту X., священник должен был носить рясу цвета мундира своего полка, что, кстати сказать, как правило, не противоречило традиционной расцветке одежды духовенства.

Правда, новым цветом отличалась прежде всего походная ряса — цвета хаки, необходимого, однако, для деятельности в условиях передовых позиций. Зато парадная и обыкновенная ряса у священников пехотных, стрелковых и драгунских полков, по предложению X., должна была быть сине-зелёной (т. н. цвета морской волны или бутылочного); у священников казацких и уланских полков — синей, у священников гусарских полков — зелёной, лиловой, голубой; у моряков — черной (тем более что во флоте духовенство принадлежало к монашеству).

Отвороты рукавов обшивались материей (сукном, или шёлком, или бархатом) цвета «приборного сукна полка», т. е. цвета отделочного сукна, которым обшивались воротники мундиров, околыши фуражек, окантовывались погоны.

Так, священникам первых полков дивизий полагался алый отворот рукава, вторых — сине-голубой, третьих — белый, четвёртых — сине-зелёный, в цвет мундира. Священники стрелковых полков имели малиновый отворот, уланских — алый, голубой, белый, жёлтый, драгунских — розовый, малиновый, голубой и т. д.

Как известно, в русской армии той поры насчитывалось несколько особых, неповторяемых полковых форм. X. вполне учёл это обстоятельство: скажем, Александрийский гусарский полк был единственным гусарским полком, обладавшим чёрным доломаном; в соответствии с этим священник Александрийских гусар носил чёрную рясу с алым отворотом рукава и белым кантом по его краю. Драгунский Военного ордена полк был единственным драгунским полком, имевшим чёрный мундир; его священник носил чёрную рясу с белым отворотом, по краю которого шла оранжевая выпушка.

Таким образом, X. ввел третий декоративный элемент в предлагаемую им одежду — цветную выпушку (кант по краю рукава), что позволило ему добиться безупречно чёткой системы, соответствовавшей логике расцветки разнообразных мундиров русской армии.

К проекту было приложено свыше 250 рисунков, из которых мы воспроизводим лишь четыре:

1) Священник лейб-гвардии Преображенского полка.

2) Священник 1-го Сумского гусарского полка.

3) Священник лейб-гвардии Кирасирского (Царскосельского) полка.

4) Священник 2-го лейб-уланского Курляндского полка.

Добавим, что оппозиция церковных кругов помешала реализации проекта X.

Из бесчисленного множества работ X. мы считаем необходимым привести ещё два эскиза форм, свидетельствующие о замечательном чувстве стиля, свойственном покойному учёному и художнику. На табл. 3 под № 1 мы видим проект костюма дворника королевского дворца в Копенгагене. Это, действительно, образ, напоминающий персонажи Андерсена, воплощающий в себе всю поэзию старого города, которой наполнены страницы «Калош счастья», но обладающий теми трезвыми современными практическими атрибутами (бляха, фартук, веник), которые обеспечивают эффективное несение им служебных обязанностей в условиях нашей цивилизации.

Таблица III

Второй рисунок изображает проект формы «городского нищего 2-го ранга», имеющего право просить милостыню «у подъездов всех общественных зданий города». На его служебный разряд указывают две заплаты и наличие черной кожаной сумы для сбора милостыни, украшенной гербом города.

Нищие 3-го ранга, согласно проекту X., должны были иметь три заплаты и гранитолевую суму без герба; они не должны были нищенствовать перед важнейшими общественными зданиями.

Нищие 1-го ранга имели одну заплату, а сума, полагающаяся им, шилась из коричневой кожи, украшалась гербом и носилась на белом плечевом ремне; им разрешалось просить милостыню даже в вестибюлях общественных зданий.

Как видим, и здесь наш автор проекта беспощадно логичен и верен своей основной идее упорядочения жизни посредством внедрения униформы.

Последние два года жизни X. прошли под знаком перелома, быть может, слишком резкого для того, чтобы учёный продолжал казаться большинству современников вполне здоровым человеком. Он много писал, но его новые произведения не опубликовывались. Он бурно проектировал, но мы ничего не знаем о его поздних работах.

После смерти X. друзья-душеприказчики не нашли возможным предать гласности его творчество последних лет...

Правда, ими была выпущена биография X. под названием «Памяти учёного и артиста», на страницах которой деятельность заключительного периода жизни нашего исследователя освещена сугубо фрагментарно. Однако по ряду намёков можно догадаться, что интересы X. в это время развивались несколько маниакально. Его мечта облечь всё человечество в форменную одежду вряд ли может рассматриваться как целесообразное практическое предложение. Ещё меньшей убедительностью отличается проект создания формы для гениев, предусматривающий множество деталей, долженствующих выявить в наглядном виде направление творчества данного гения. К подобным мыслям явно эксцентрического толка относится и самооценка X. как «действительного синтетического гения 1-го класса», нашедшая выражение в создании автопортрета, на котором X. изобразил себя в более нежели странной одежде: в розовом сюртуке с орденом белого Слона, с золотым венком на голове и на высоких котурнах. Униформа для гениев!

Казалось бы, что гений — это именно та категория, которая противоположна всякой норме, а ведь ради подчинения индивидуума норме и создавались различного рода униформы! И будто бы гений нуждается в присвоении ему высшего знака различия? Будто бы Эйнштейну, или Павлову, или Франсу, или Бизе требовались эмблемы, что-нибудь вроде часов, гиппократовой чаши, гусиного пера и лиры?!

Рассказывают, что X. всё более властно овладевала идея создания одежды нового рода, характеризующейся тем, что материи отводилось лишь минимальное место (поскольку её защита необходима для функционально-рабочих целей), но давался неограниченный простор целомудренной наготе, завещанной нам вечно прекрасным античным миром.

Если это направление поисков X., быть может, предугадывало будущее человечества, то что сказать по поводу намерения покойного исследователя и художника заменить одежду... татуировкой, опять-таки подчинённой чёткой форменной регламентации?! Впрочем, повторяем, мы не имеем оснований выносить решительное суждение по поводу творческих идей X. в последние годы его жизни, так как в нашем распоряжении нет первоисточников, а опираться только на отрывочные сообщения его друзей слишком рискованно по отношению к деятельности такого законченного учёного, мыслителя и художника, каким был Хиальмар аф Хозенкант.



Примечания

(*) X., естественно, не касается на страницах своей диссертации вопроса об иммиграции швейцарцев во Францию в XVIII столетии: в эту эпоху аксельбант уже отчётливо сформировался, хотя и не завершил своего развития, закончившегося лишь в следующем веке.

(*) Об этом свидетельствует живучесть термина «швейцар», явно изменившего семантику.





 
ХРИПУНОВ — hripunov.gif

ХРИПУНОВ
Осипко Давыдов

1550 — 1612
Деятель опричнины


Осипко Давыдов сын Хрипунов родился 3 февраля 1550 г. в стольном граде Москве.

В ночь рождения его мать Секлетея вышла из избы на двор (источники дружно молчат о цели её выхода, и в исторической литературе есть несколько мнений об этом).

Подняв глаза к небу, она увидела знамение: огненный хвост в виде помела разметал освещённые облака и одно из них приняло форму собачьей головы, оскалившейся на Секлетею. Перепуганная женщина как была, так и опрокинулась на спину и с криками: «Ой, смерть моя пришла!» — родила сына.

Когда была основана опричнина, Осипке Хрипунову было 14 лет. Увидав опричную эмблему, Секлетея вспомнила своё видение и рассказала об этом соседям. Всей улицей решили немедля вести Осипка к царю, рассказать ему о знамении и просить зачислить Осипка в опричное войско.

Царь, услышав от родителей Осипка рассказ о его рождении, распорядился его принять в опричнину. На первых порах он продвигался по службе слабо. В знаменитом списке опричников, недавно опубликованном, мы видим его имя в разряде «Ниже всех статей» с окладом «3 рубли на год». Слава его пришла неожиданно.

На большом царском пиру в 1574 г. боярина князя Суглинского усадили далеко от царя, в конце стола. Не сказав сначала ни слова поперек, боярин изрядно выпил мальвазии и других хмельных напитков, после чего в нем неожиданно взыграло припрятанное было местническое чувство. Ударив кулаком по блюду с жареным лебедем и обратив на себя всеобщее внимание, князь Суглинский возопил, что не желает сидеть ниже таких-то и таких-то, привел наизусть родословные всех сидевших выше его и возвел хулу на их отцов и матерей. Особо поносными словами он очернил мать князя Юрия Ростовского меньшого, утверждая, что сам имел честь лишить её чести ещё до того, как она вышла замуж за отца князя Юрия, и что сидеть ниже сына такой бесчестной матери он не желает.

Услышав это, царь, бывший в этот день в весёлом настроении, сказал:

— Ну что ж, князь Иван, твоя правда, иди садись возле меня, — и указал на свободное место справа от себя.

Счастливый боярин, подобрав полы, быстро перебежал в голову стола и торжественно, с маху воссел на почётное место. Однако тут же он вскочил со страшным воплем. Из скамьи торчала стальная игла.

— Что, князь, — сказал царь с кроткой улыбкой, когда умолк за столом хохот, — выходит, не в месте дело. Недолго ты усидел. Поди-ка сядь, где сидел, да помалкивай, не то я тебя ещё и не так усажу!

Вдруг на всю палату раздался звонкий молодой голос:

— Батюшка царь, Иван Васильевич, вели слово молвить!

Это крикнул Осипко сын Хрипунов, стоявший у нижнего конца стола.

— Ну, молви, — сказал царь.

— Позволь мне, государь, на то место всесть. Может, там, где боярину по царскому указу сидети невместно, верному твоему опричнику в самый раз будет?!

— Садись, — сказал царь, и все замерли. Бодрым шагом прошёл Осипко к пустому месту, перебрался за скамью и, перекрестившись, с размаху сел... Звучно ударился он об лавку... кто-то громко охнул... Князь Суглинский подскочил на своем дальнем месте... А Осипко, даже ничуть не поморщившись, схватил чашу и сказал:

— Дозволь, великий государь, сидя на сей игле, не вставая, выпить эту чашу за долгие твои лета, доброе здравие и за победу над врагами чужеземными и внутренними.

— Пей, верный мой холоп Осипко Хрипунов, — отвечал царь. — А за геройство твоё, да за то, что посрамил боярскую спесь, будет тебе от меня таковое жалованье: перво-наперво дарю тебе парчовые штаны со своего царского плеча. Да, кроме того, жалую тебя «вичем», чтобы прозывался ты отныне Осип Давыдович сын Хрипунов. А поверх того дозволяю от сего дня тебе и всему роду твоему за царским столом не вставая, а прямо сидючи за наше царское здравие чашу выпивати.

Все гости зашумели одобрительно, а Осип Давыдович расплакался от великого такого счастья. Так и сидел он на игле до конца пира.

С тех пор он и потомки его сидели не вставая на царских пирах.

Как установил основоположник сравнительного литературоведения проф. Киселевский, о подвиге Осипка Хрипунова было сложено несколько былин и народных песен, сюжет которых перекочевал в мировую литературу и нашёл своё отражение в известной книге М. Твена «Принц и нищий», где право сидеть на королевских приемах завоевал герой книги — дворянин Гендон.

Нет необходимости говорить, что с того достославного часа карьера Осипка Хрипунова была обеспечена.

Он прожил долгую жизнь и сделал немало великих дел. Его слава несколько померкла при благочестивом царе Федоре, но вновь возродилась при Борисе Годунове.

Царь Борис относился к нему дружелюбно, хотя в своё время и досадовал на то, что на том пиру Осипко обошёл его и раньше успел сесть на иглу, хотя та же мысль почти одновременно пришла в голову и ему. Наблюдательный царь Иван заметил тогда досаду Годунова и на другой день сказал ему:

— Не тужи, Борис, что опоздал вчера на иглу сесть. Каждый служит тем, чем может. Тебе для исправления нашей царской службы и головы столь довольно, что незачем на сие другие свои достоинства употреблять...

Самозванец, подвергший осмеянию и поруганию многое из священной московской старины, решил подшутить и над старым Осилком Давидовичем.

Однажды на пиру он пригласил его сесть на знаменитое место, куда снова была воткнута стальная игла. Повторив свой геройский подвиг, старый слуга царя Ивана Васильевича сказал резким голосом:

— Не дурно бы и тебе, государь, в царское своё место спицу приспособить, да и на неё и всаживаться, а то не ровен час... да свалишься с царского места...

Лже-Димитрий, будучи нраву легкомысленного и отчасти весёлого, не рассердился на эту дерзость и сказал:

— Хорош твой совет, Осипко, да боюсь, в случае чего и спица не поможет.

Как известно, эти слова оказались пророческими. По мнению известного исследователя политических движений того времени И. Смерднова, этим ответом самозванец сильно подорвал свой авторитет, чем способствовал скорому успеху заговора Шуйских.

Осип Давидович Хрипунов погиб геройской смертью в 1612 г. в знаменитый августовский день, когда под Москвой было разгромлено войско гетмана Ходасевича, явившегося спасать поляков, осаждённых в Кремле. Лежавший на земле раненый польский жолнёр ударил копьём нашего старого воина. Направленное снизу вверх копье вонзилось Осипу Давидовичу Хрипунову именно туда, куда уже дважды вонзалась игла. Вскоре отважный старый опричник умер от потери крови.

Потомки его — князья Хрипуновы-Иголкины играли заметную роль в дальнейшей придворной истории.





 
Цхонг — tskhong.gif

ЦХОНГ
Иоанн Менелик Конфуций
1892 — 1949

Общественный деятель —
первый президент республики Карджакапта



Всего только несколько лет отделяют нас от печального дня смерти выдающегося мыслителя, талантливого писателя, проникновенного педагога и разностороннего общественного деятеля Иоанна Менелика Конфуция Цхонга, первого и единственного пожизненного президента республики Карджакапта, но уже появились целые библиотеки воспоминаний, монографий, исследований и даже художественных произведений, посвящённых описанию его жизни. Нелёгкая задача — выбрать из этого океана чувств, мыслей и фактов важнейшее, или. во всяком случае, необходимейшее, чтобы в кратком очерке попытаться дать характеристику этого замечательного человека.

Цхонг родился в небогатой, но известной образованностью и хорошими традициями семье. Уже в детские годы он поражал всех необыкновенной вдумчивостью и серьёзностью; с какой-то печальной улыбкой смотрел ребёнок вокруг себя, точно уже различая несовершенство мира и в то же время радуясь богатству сил природы и неиссякающей энергии человечества.

Зная оригинальность взглядов покойного мыслителя, исключительный масштаб его культурных начинаний, глубину его влияния и на родную страну и на остальной мир, нам трудно представить себе молодость Ц., годы ученья и работы, когда он жил, как все другие. И не потому, что у нас мало данных, а просто величественный и простой облик этого человека плохо уживается с представлениями об ординарной жизни. По-видимому, до 1937 г., когда Ц. исполнилось 45 лет, главным условием формирования личности мыслителя стало уединение; он, так сказать, вызревал в тиши своего кабинета, размышляя о судьбах прошедшего и будущего, о путях развития своей родины и человечества, постепенно уяснял себе смысл бесконечного движения вперёд, воплощением которого являлись его художественные произведения, учёные изыскания и государственная деятельность. Уже в романе «Путь ощупью», вышедшем в 1928 г., в мыслях и словах учителя Скорбогаза мы находим множество зрелых суждений о воспитании; эти принципы впоследствии легли в основу реформ Ц. в области народного образования.

Ц. был выдающимся знатоком своей страны. В многочисленных учёных работах Ц. («Религиозные образы в карджакаптских народных вышивках», «Скульптурные памятники карджакаптской древности», «Национальные традиции карджакаптской храмовой архитектуры», «Триумфальные арки на реках Карджакапты» и т. п.) нашла своё выражение вся история его родного края: суровая древность, беспокойное настоящее, счастливое будущее. Ц. глубоко ценил карджакаптскую литературу, искусство, религию, а разносторонними сопоставлениями он доказал превосходное знание духовной и материальной культуры множества других народов, так или иначе влиявших на государственность и идейную жизнь Карджакапты. Он восхищался также и культурами, не оказывавшими влияния на историю его собственной страны, и не переставал горько жалеть об этом обстоятельстве.

«Каким огромным несчастьем для нашей страны, — говорил покойный мыслитель, — является фатальный разрыв во времени и пространстве с такой величайшей культурой, как культура инков... Ведь не будь этого разрыва, всё было бы иным...»

Фундамент философских взглядов Ц. образовывало убеждение о всеобщем родстве возвышенных и бескорыстных устремлений человеческой души к совершенству.

Далёкий от узких рамок догмы, он в каждой религии чувствовал постижение единого Бога, в каждом искусстве видел поиски единого, по существу, идеала, в каждой философской системе — служение единой истине. Однако наш учёный твёрдо и последовательно отрицал концепции, связанные с «угашением духовного начала», т. е. основанные на рационализме и материализме. Он вполне признавал «внешнюю», с его точки зрения, силу аргументации во многих сочинениях такого рода, часто отмечал выдающийся ум своих противников, но эти направления в целом представлялись ему, как он писал, «не умными, хотя я и не решусь назвать их «неумными», написав это в одно слово. Материализм прав только в одном случае: когда он критикует рационализм, наивно не замечая, что и сам, по сути дела, не в силах вырваться из ограниченной сферы умозаключения, всецело обусловленных скудными ресурсами того же разума, этого «третьего сословия человеческого духа».

Подобные высказывания объясняют нам, почему Ц. считал протестантское исповедание «двоюродным братом рационализма и материализма» и «первым шагом к атеизму». Не приходится удивляться, что он отказывал лютеранству в покровительстве, которым пользовались представители всех прочих религий, хотя и отменил старый закон, полностью запрещавший строить в пределах Карджакапты кирхи и проводить в них службы.

Европейским политикам, да и широкой общественности, казался странным огромный успех плебисцита 1944 г., который выдвинул Ц. на пост президента Карджакаптской республики. Многим представлялось каким-то необъяснимым феноменом, что в стране, пережившей тысячелетнее деспотическое господство теократии, затем оказавшейся под столетней властью военно-феодальной диктатуры и под длившейся десятилетиями тяжёлой зависимостью полуколониального типа от европейского и американского капитализма, после нескольких лет национальной революции и гражданских неурядиц вдруг у власти оказался мыслитель, человек, по всему своему облику похожий на идеального руководителя государства, мечтавшегося некогда Платону.

Однако не надо забывать о труде многих поколений духовных деятелей Карджакапты, постепенно подготовивших своих сограждан к торжеству либерализма и к восприятию учений о самосовершенствовании. Их успешная деятельность давно встречала сочувствие у многих прогрессивных мыслителей передовых стран. Напомним, что ещё Лев Толстой приветствовал книгу детских философских стихов Ц., вышедшую в 1910 г., «Ребёнок в храме». А личная дружба Ц. с Роменом Ролланом, Махатмой Ганди и с великим Рамадасом и их глубокий интерес к общественной деятельности нашего реформатора общеизвестны. Кроме того, ясная конструктивная политическая программа Ц. не могла не привлекать симпатий широких масс населения Карджакапты, утомлённых внутренними смутами, подъёмами и спадами хозяйства, увлечениями то западными порядками, то национальной древностью. Все это достаточно объясняет нам влиятельность Ц. и авторитет созданной им организации «Конгресс истинных сынов Карджакапты». Во всяком случае, при своем избрании президентом Ц. получил абсолютное большинство голосов: 8 миллионов против 137 человек — результат, едва ли имеющий прецедент в мировой истории. Через год после избрания полномочия Ц. были признаны пожизненными, а через два года ему был присвоен титул «бендзы Кололацы», что значит «Любимый дедушка», и народ Карджакапты решил назвать себя «Працы», что можно перевести словами «Вечно благодарные внуки». До какой степени (независимо от последующего разворота событий) жители республики сохранили преданность идеалам своего первого пожизненного президента доказывает то обстоятельство, что во время последних выборов в парламент партия «Конгресс сынов» добилась победы в значительной степени благодаря удачному избирательному лозунгу: «При нас всё будет, как при дедушке!»

Портрет И. М. К. Цхонга

Сделавшись верховным правителем страны, Ц. остался таким же простым, приветливым, добрым и доступным человеком, каким был до сих пор. На улицах деревень, на площадях городов, на базарах и в театрах, на рисовых полях и в зарослях джунглей можно было видеть знакомую фигуру президента в скромной, лёгкой и изящной одежде, мягких глубоких тонов, украшенного только почётной президентской гирляндой. Он запросто беседовал со стариками и детьми, для всех находя ласковое слово. Он постоянно ходил босиком, гордясь закалённостью своих ног. Зато голова президента почти всегда была покрыта своеобразным убором, снабжённым подбитыми мехом наушниками: Ц. страдал головными болями и должен был держать голову в тепле. На огромном большинстве своих живописных портретов и статуй он изображён босым и в этом своем оригинальном шлеме.

В своей реформаторской деятельности Ц. оказался логичным, настойчивым и энергичным, проявив размах, вызвавший удивление в старом и новом свете. Он обнаружил даже известную суровость, впрочем, вполне оправданную обстоятельствами: «Назревшие преобразования потребуют времени и, несомненно, вызовут противодействие тех, кто не понимает их значения, — сказал президент в речи, требовавшей пожизненных полномочий. — Вот почему я прошу предоставить мне достаточные сроки, после окончания которых, клянусь, вы сами себя не узнаете!»

Существо реформы Ц. составляло культурное перевоспитание на основе всестороннего совершенствования. Естественно, в первую очередь было обращено внимание на развитие просветительных учреждений — музеев, библиотек, планетариев, театров, концертных залов и, главное, церквей всех религий (кроме протестантской). Прекрасные архитектурные храмовые сооружения соперничали с великолепными светскими зданиями, над которыми господствовал грандиозный президентский дворец. Во всех садах и парках страны воздвигались памятники великим деятелям прошлого, чтобы юношество могло учиться на высоких примерах лучших жизней. Задний фасад президентского дворца выходил в громадный парк, аллеи и лужайки которого были украшены статуями всех славных сынов человечества, начиная с Адама и кончая великим Рамадасом. Здесь были Аменхотеп и Хаммураби, Аристотель и Марк-Аврелий, Леонардо да Винчи и Данте, Гёте и Лермонтов, Толстой и Ницше, Александр Македонский и Александр Невский, Рихард Вагнер и Мотя Блантер, Конфуций и Сен-Симон и кого только не было... Каждую весну, подобно древним перипатетикам, Ц., окружённый членами учёной комиссии и студентами, бродил по аллеям и, останавливаясь перед той или иной статуей, экзаменовал юношей по важнейшей дисциплине — истории культуры.

Площадь Президентского дворца в г. Хумайя

Главная площадь города Хумайи перед президентским дворцом была вымощена цветными камнями и представляла собою как бы грандиозный ковёр, на котором, подобно драгоценным игрушкам, возвышались храмы, церкви, соборы и, наконец, дворец главы республики.

Нечего удивляться тому, что Хумайя стала гордостью своей страны и приманкой для туристов всего мира, пока некоторые новые правила, показавшиеся многим иноземцам стеснительными (как это будет рассказано ниже) , не сбавили у них охоты посещать эту гостеприимную республику.

Реформы народного образования, проведённые Ц., представляли собой сложный комплекс мероприятий, охватывавших все стороны умственной жизни народа.

Ещё в начальных школах заботливые педагоги выявляли основные устремления и способности детей. Вся учебная и воспитательная работа имела своей целью всестороннее развитие личности.

Школьники начинали занятия с 9 ч утра. После первых трех уроков, с переменами по 5 мин, следовали большая перемена и завтрак, на которые давалось полчаса, чтобы приучить детей к стремительности и расторопности. Затем шли ещё три часа занятий и обед, на который отпускалось 7 мин (в тех же целях). После обеда учащиеся занимались гимнастикой и играми до 6 ч вечера. До 8 ч дети обязаны были на дому приготовлять уроки. С 8 до 10 ч они занимались спортом и пластикой по системе Айседоры Дункан. Ученики первых пяти классов ложились спать в 11 ч, а подростки, юноши и девушки — воспитанники старших классов — укладывались в 11 ч 30 мин. Такое расписание обеспечивало уплотнённость рабочего дня и давало возможность значительно расширить и углубить знания. Часы, которые удалось сэкономить на бюджете времени школьников, были отведены изучению искусства, мифологии, религии и философии, — одна из мер, существенно изменивших облик современного гражданина Карджакапты.

Ц. лично внимательно наблюдал за жизнью реформированнои им школы и при первой возможности стремился присутствовать на уроках.

Один из биографов сообщает нам любопытный рассказ о таком посещении главой государства приготовительного класса школы будущих юристов (будущие судьи должны были учиться в течение 21 года, переходя по окончании специальной школы в специальный колледж, затем в специальный институт и оттуда в юридическую академию).

«Приятно было видеть маститого деятеля, окруженного пытливыми лицами школьников, взиравших на своего высокого гостя горящими от восторга глазами.

Президент сам задавал детям вопросы, свидетельствующие о глубоком понимании натуры ребёнка, и с интересом вслушивался в стремительные ответы ребят, так как каждому из малышей хотелось отличиться и они, перебивая друг друга, старались блеснуть знаниями и сообразительностью.

«Если в нашей стране, дети, в прошлом году было 4711 памятников, а в этом году их сооружается ещё 500, то сколько их будет в будущем году?» — спросил президент.

«5211!» — раздался весёлый хор осчастливленных школьников.

«Ну, хорошо! Ну, молодцы!» — сказал президент и обратился к румяному крепышу, сидевшему на первой парте: — А скажи-ка мне, душенька, как ты думаешь, что имел в виду Гёте, создавая Эвфориона? Что вкладывал он, по твоему мнению, в этот образ?»

«Вечно беспокойное стремление человеческого духа к раскрытию тайн природы и жизни», — бодро ответил смышлёный мальчик.

«Так, прекрасно! А ты, голубчик, не скажешь ли мне, что Платон называет «эротическим знанием»? — ласково сказал президент соседнему вихрастому черномазому приготовишке.

«Начиная от одиночных прекрасных предметов, постоянно восходить вверх ради этого высшего прекрасного, поднимаясь как бы по ступенькам от одного прекрасного тела к двум, от двух — вообще ко всем прекрасным телам, а от прекрасных тел к прекрасному образу жизни, затем к прекрасным знаниям, и всё это для того, чтобы познать в конце концов, что такое прекрасное», — уверенно произнёс вихрастый крошка.

«Очень мило! Очень хорошо! И впредь веди себя хорошо!» — одобрительно заметил ему президент-философ.

Известный учёный Лагондра Прасхон подробно описывает успешную деятельность созданных Ц. постоянных семинаров по II части «Фауста», которые были организованы в каждом квартале столицы и воспитали целый ряд выдающихся мыслителей, поэтов, масонов и общественных деятелей.

Особое место в серии изданных президентом законов, долженствующих подавить хищническую природу человека, занимают те из них, которые запрещали по всей республике занятия охотой и потребление мясной пищи. Впервые в истории принципы вегетарианства были поддержаны авторитетом и силой государства. Для животных, которым теперь наконец человек перестал угрожать мучительной смертью, были организованы специальные заповедники, где они могли существовать соответственно собственным желаниям. Правда, многие из них, например домашние свиньи, тяжело переживали отсутствие давно ставшего привычным правильного ухода, но, конечно, подобные явления неизбежных первоначальных трудностей не остановили энергичного реформатора. Домашний скот, дающий молоко, птица, снабжающая яйцами, разумеется, оставались у хозяев: здесь имели место обоюдно выгодные отношения. Человек брал на себя заботу о бытовом обслуживании животных, что давало ему, в свою очередь, моральное право на обладание известной долей продуктов. Ведь курица всё равно не имела бы сил высиживать все снесённые ею яйца и воспитывать бесчисленных птенцов. Кормя её, обеспечивая ей уютный, тёплый кров, гарантируя ей безопасность от хищников, человек может воспользоваться несколькими десятками яиц, конечно, не препятствуя (а, наоборот, максимально его поощряя) выводу цыплят. Но об убийстве курицы для еды, ясное дело, не могло быть и речи. Все престарелые животные должны были пользоваться уходом хозяев до момента своей естественной смерти.

То гармоническое развитие личности, которому прежде всего учил Ц., неизбежно упиралось в необходимость развивать не только ум, но и тело. Вот почему все виды спорта испытывали в годы его правления такой пышный расцвет. Мало того: Ц. придавал огромное значение физической закалке сограждан. Сам он, с очаровательной астенчивостью, упрекал себя (чтобы не осуждать родителей) за «недостаточную закалку головы», заставлявшую его, как выше указывалось, не расставаться со знаменитой тёплой шапкой с наушниками. Исходя из этих соображений, Ц. издал закон, обязывавший всех здоровых людей с 3 до 65 лет ходить босиком. Исключения допускались (кроме больных) лишь для обладателей ступней вопиюще некрасивой формы.

Раньше всего реформа была проведена в армии. (Ей предшествовало заключение тесной дипломатической и военной дружбы с Абиссинской империей, армия которой имела многовековой опыт служения босиком.) Затем последовала отмена ношения обуви школьниками и студентами, потом служащими государственных учреждений и, наконец, остальными гражданами.

Ц. не остановился перед суровыми мерами по отношению к духовенству разных толков, препятствовавшему этим начинаниям президента вплоть до запрещения священникам и другим служителям культа появляться на улицах столицы даже в сандалиях. (Правда, правитель почти не обращал внимания на обувь лютеран. «Да простит меня Бог, — говорил президент, — но эти люди заблуждаются так глубоко духовно, что вряд ли им поможет забота о физическом здоровье».)

Не первый раз в истории встречаем мы примеры того, как, казалось бы, сравнительно малозначительные законы вдруг приводят к возмущению до сих пор покорного народа.

Подумаешь, важное дело — ходить ли босиком, или в ботинках! Разве не бесконечно более значительной была реформа школы, реконструкция парков и садов, сооружение статуй великим деятелям человечества, создание мостовых из цветных камней и т. д. и т. п.?

Нет! Упрямые карджакаптцы превратились во «внуков, не помнящих благодарности».

Недовольство охватывало самые разнообразные слои населения.

Рабочие говорили, что металлические стружки режут им ноги. Горняки жаловались на твёрдость угля и руд, будто бы калечащих их ступни. Крестьяне сравнительно спокойно держались летом, но роптали зимой. Буржуазия, преданная до глубины души жалкому подражательству европейским модам, тосковала о запрещённых изящных туфлях. Даже школьники и те хныкали по тому поводу, что у них зимой якобы мерзнут ноги, хотя правительство оборудовало все классные парты специальными железками для согревания ног путем трения.

Можно думать, что рост недовольства подогревался коварными интригами торговцев обувью и фабрикантов обуви.

Как бы то ни было, но внутреннее положение в Карджакапте осложнялось. Более того, начались и неприятности в области международных отношений. Новый посланник Великобритании отказался разуться при аудиенции у президента для вручения верительных грамот. Самое большее, чего добилось карджакаптское министерство иностранных дел, — это было согласие надменного дипломата надеть специально сделанные лайковые туфли телесного цвета, с отдельными футлярами для каждого пальца, по типу перчаток. В обширной нотной переписке по этому поводу мы находим следующие строки:

«Посланник правительства его величества не находит возможным для своего достоинства прибыть на приём к президенту иначе, чем в этой обуви, самая конструкция которой свидетельствует о максимальном благожелательстве Соединённого Королевства к обычаям республики Карджакапта».

Однако президент отказался принять английского посланника, «если он не подчинится законным элементарным культурным нормам нашей страны».

Эти трения привели к срыву переговоров о новом британском займе, необходимом, между прочим, для сооружения цветных мостовых в ряде провинциальных городов, для расширения заповедника одичавших свиней и для выпуска дорогостоящего издания — букваря «Основы философии в наборах букв».

Между тем на улицах столицы стали появляться всё более многочисленные демонстрации протеста. Люди разных профессий и положений несли плакаты с дерзкими лозунгами, требовавшими «свободы ношения обуви».

Дважды личной гвардии президента пришлось разгонять эти неуместные манифестации, причем верховный правитель, хорошо известный всему миру как последовательный пацифист, вынужден был применить — не оружие, нет! — пренеприятные по запаху газы, чтобы разогнать мятежные толпы.

В конце концов недовольство проникло в армию и даже в личную президентскую гвардию. Солдаты слепо требовали обуви, особенно после того, как во время одной из демонстраций её участники нарочно разбросали по улицам Хумайи множество гвоздей, тарантулов, колючек различных растений и нечистот.

Положение стало угрожающим. Совет министров просил президента пойти хотя бы на некоторые уступки. Однако все близко знавшие Ц. отдавали себе отчёт в безуспешности просьбы.

Напрасны были и представления и ходатайства парламента.

В январе 1949 г. Ц. издал прощальный манифест и сложил полномочия.

Настало общее смятение. Оппозиция сразу распалась и свернула свои, ещё недавно безмерные, требования. Но тщетно огромные босые толпы жителей столицы целыми ночами стояли перед балконом президентского дворца в надежде на примирение со своим избранником: их бывший верховный правитель шёл в это время пешком по направлению к своему имению. Он шёл походкой твёрдого в решениях человека, с кроткой улыбкой на устах.

Ц. не без гордости замечал, что его закалённые ноги шагают одинаково быстро и легко и по мозаике площадей столицы, и по асфальту шоссе, и по мягким травам и цветам полей, и по тропинкам густых лесов...

Какая нелепая ирония судьбы! Уж в конце пути Ц. почувствовал боль в левой пятке. Ничтожный осколок стекла был им извлечен тут же. Но на следующий день обозначилось воспаление, которое заставило нашего знаменитого современника проболеть две недели и, в конце концов, несмотря на все запоздалые усилия врачей, отняло у него жизнь. Дело объяснялось тем, что мыслитель был слишком уверен в закалённости своих ног. Он считал невероятным, чтобы такой пустяк мог грозить серьёзными, а тем более опасными для жизни осложнениями. Он припоминал множество гвоздей, заноз и других предметов, извлечённых им из ран в своё время.

Ц. скрывал и от близких, и от врачей, и, по-видимому, от самого себя усиливающуюся боль. Быть может, президент думал о тех простых людях, которые доверили ему заботу о своем благополучии и которые могли стать такими же жертвами злокачественных бактерий, раз законы страны лишали их ноги защиты обуви...

Можно думать, Ц., забывая о собственных страданиях, долго размышлял о том, где правда? Что даёт большую пользу и безопасность? Суровая закалка организма или тщательная защита усовершенствованными средствами цивилизации?

Когда недуг достиг такой силы, что стал очевиден всем окружавшим больного и лучшие врачи вступили в борьбу с опасностью, было уже поздно: явления сепсиса достигли непреодолимой силы.

«Всё-таки это только несчастный случай, — говорил больной, до последних минут сохранявший ясность мысли и твёрдость убеждений. — Направление моей политики было верным! Правда, необходимо усилить саннадзор. Надо расширить дело санитарного просвещения. Но возвращаться к тесным оковам обуви было бы опрометчиво и недостойно!»

Ц. скончался в своем имении «Сороконожка-босоножка», успев трижды ответить отказом на настойчивые предложения парламента вернуться к власти, согласившись лишь на самые незначительные уступки в последних законах.

Но для великих мужей нет слабостей!





 
Ченчи — chenchi.gif

ЧЕНЧИ
Элеонора, графиня

1885(?) — 192 (?)
Знаменитая французская актриса,
основательница и вдохновительница
влиятельного литературного и политического салона



Некоторым людям как бы свойственно обаяние таинственности. Их жизнь, хотя и проходит в течение известного периода на глазах у всех, оставляет в целом впечатление какой-то ненатуральности, вроде призрачного существования героев литературных произведений или персонажей кинофильмов, то ли вследствие исключительности их судьбы, то ли благодаря их особой душевной прелести, то ли под влиянием их прекрасной внешности, то ли в результате того, что научный интерес к их биографии появляется слишком поздно, когда многие необходимые звенья их деятельности уже потеряны.

Так окутана тайной, например, жизнь и смерть Александра Великого. Его легендарные походы кажутся куда более тёмными и поэтому, в известном смысле, более древними, чем хорошо нам известная и поэтому несколько прозаическая в своей гражданской благоустроенности жизнь, скажем, Перикла в классических Афинах V в.

Так обаяние тайны окружает до сих пор, по существу, хорошо нам известные обстоятельства жизни и смерти Людовика Баварского, и поступки безумного короля, недавние, нелепые, лишённые значительности, всё же представляются нам более загадочными и тем самым как бы более далёкими, чем важнейшие события, связанные с именами трезвых гениев, вроде Фридриха или Наполеона. И хотя об удивительной красоте Ч. писали и А. Франс и М. Пруст, хотя кисть Пшедомбского сохранила для нас два её изображения, хотя её имя упоминает в своих воспоминаниях князь Б. Бюлов, а в библиотеках можно видеть журналы и газеты с рецензиями на её выступления в «Федре» или «Пелеасе и Мелисанде», хотя живы многие из тех, кто лично знал эту очаровательную актрису, всё-таки, приступая к написанию её биографии, кажется, будто собираешься рассказать о жизни женщины, которую увидел в прекрасном сне, а не реальное бытие реального человека.

Вот как вспоминает М. Пруст о знакомстве с Ч.: «Когда я вошёл в этот почти пустой от мебели зал, единственными украшениями которого были необыкновенно мягкий ковёр, белые с жёлтым диваны, две картины Эльстира и — главное — огромные окна, выходившие в сад, в которые виднелась тёмная, будто влажная, зелень, когда я услышал незабываемый по музыкальности и странной трогательности голос хозяйки и увидел её стройную фигуру, сразу приведшую на память античный образ трепетного тростника, — я понял всю бесплодность попытки выразить своё впечатление от этого необыкновенного существа обычными словами. Быть может, это сумели бы сделать герцог Сен-Симон, с его почти математической точностью наблюдений, соединённой с народным простодушным реализмом, или Достоевский, с вдохновенной нервозностью провидца и артистичностью подлинного ценителя женщин».

В самом деле, даже год рождения Ч. в точности нам не известен, как неизвестны её происхождение, детство, отрочество, не говоря уже о том, что мы не уверены, умерла она или живёт и сейчас.

Единственное, что мы можем со всей точностью установить, — это появление в составе труппы Французской Комедии в 1900 г. молодой (вряд ли ей было больше 16 лет) артистки Элеоноры Перье, игравшей роли второстепенные, но уже отмечаемой критикой за превосходные внешние данные.

В 1902 г. состоялся дебют юной артистки в «Федре».

Как это бывает, к сожалению, слишком часто, злые языки приписывали это обстоятельство её близости к министру изящных искусств г-ну Симоннэ и директору театра г-ну де Ливров. Как бы то ни было, спектакль произвёл сильнейшее впечатление.

«Представьте себе Бернар, — писал в «Фигаро» критик Леви-Сантерр, — без того скрытого, но явно чувствуемого элемента сухости, сообщаемого технической уверенностью и многолетнею привычкою, представьте себе античную женщину, ещё обладающую неуверенностью молодости, а не мудрой уравновешенностью, которую обычно мы невольно сообщаем женщинам этой эпохи, — и вы поймете прелесть подлинной Федры, воскреснувшей на вчерашний вечер».

Неизменный успех сопровождал все выступления Э. Перье и в годы её службы в труппе Театра Французской Комедии и в последующее время, когда она в качестве знаменитой актрисы гастролировала на сценах крупнейших театров всех европейских столиц. Клеопатра Шекспира и Клеопатра Шоу, Нора и Орлёнок, Саломея и Нина Заречная — стоит ли перечислять блестящую галерею женских образов, созданную столь молодым и в то же время столь зрелым, мы сказали бы, могучим талантом! Только успех русского балета Дягилева мог соперничать с триумфом Э. Перье в первые годы нашего столетия.

Поэтому все ценители драматического искусства были глубоко потрясены, когда в 1907 г. артистка покинула сцену, выйдя замуж за престарелого графа Ченчи, давнего поклонника её дарования.

К сожалению, гениальное и прекрасное не только восхищает и привлекает. Всегда найдутся завистливые глаза, злобные подозрительные уши, недоброжелательные раздражённые языки. И нас не должно удивлять возникновение нелепых слухов, будто граф Ченчи предложил знаменитой актрисе свою руку по просьбе своего старинного друга, которого мы скромно назовём королем одной из соседних стран, для того, чтобы создать ей почётное положение в замкнутом аристократическом кругу и своим именем защитить её от чрезмерного любопытства и всевозможных толков.

Пишущий эти строки, ещё будучи молодым дипломатом, имел удовольствие пользоватьси дружеским расположением покойного графа и продолжал встречаться с ним до последних дней его жизни.

Каждое посещение великолепного особняка новобрачных убеждало в том, что граф, несмотря на свои 88 лет сохранивший облик истинного вельможи, наслаждается безоблачным семейным счастьем. В течение 1907 и 1908 гг. мы не раз имели честь встречать в доме графини, за обедом или за ужином, монарха, имя которого так упорно связывали с нею, и должны засвидетельствовать его неизменно рыцарское, полное глубокого уважения поклонение очаровательной хозяйке.

Нам больно упоминать о недостойных сплетнях, утверждавших в своё время, будто бы расположение графини Ч. увенчало успехом многолетние домогательства со стороны сэра Б. Захарова, миллиардера Гулля и талантливого живописца С. Пшедомбского. Мы глубоко убеждены, что здесь имело место лишь чувство неизбежного восхищения, от которого не был свободен никто из видевших её, в том числе и автор настоящих строк.

«Собаки лают — караван проходит мимо!» — следует сказать по этому поводу словами восточной поговорки.

В залах прекрасного особняка на улице Вожирар собиралось разнообразное по талантам общество. Здесь можно было встретить всех знаменитостей — художников, писателей, музыкантов, артистов, государственных деятелей, так же, как в осенние месяцы на вилле Ч. близ Рима.

Я вспоминаю один из разговоров, характерных для этого салона, начавшийся с того, что наш бывший посол в Испании дю-Мениль заявил по поводу картин Эльстира:

— Быть может, я слишком постарел, но мне эти вещи кажутся непонятными. Вероятно, это искусство будущего.

— На вас повлияло долголетнее пребывание в Испании, господин посол, — ответил ему художник Пшедомбский с той славянской манерой, которая отличается смесью дерзости с простодушием. — Вы просто перестали ощущать современность.

— Всякое настоящее искусство всегда современно, — сказал Э. Ростан, сидевший напротив хозяйки.

— Помилуйте, — засмеялась графиня, — играя ваши вещи, я всегда молодела. Мне прямо-таки не хватало своего возраста! Я перевоплощалась в собственную мать в дни её молодости. Мне кажется, дорогой мэтр, вы опоздали родиться!

— Следует ли понять вас в том смысле, что мне надлежит исправить эту ошибку и поторопиться умереть? — спросил обиженный академик.

— Вы забываете, что стали уже бессмертным! Вам поздно испытывать подобные желания, — ласково успокоила его графиня.

— Я не могу судить о литературе, но в изобразительном искусстве действительно нет прогресса, — продолжал рассуждать Пшедомбский. — Все дело в том, насколько художник умеет выявить истинную простейшую формулу интересующего его предмета или живого существа. А как правило, всё существующее похоже либо на шар, либо на куб.

— Я никогда не думала, что могу претендовать на такое совершенство формы, — заметила графиня, взглянув на свой портрет работы Пшедомбского.

— Когда я писал ваш портрет, я ещё думал иначе. Клянусь, что, если вы позволите мне начать новый, вы сами не узнаете себя, — откровенно признался художник.

— Боюсь, теперь я не заказала бы вам портрет, — скромно ответила графиня.

— Должен признать, меня крайне привлекает точка зрения г-на Пшедомбского, — заявил А. Франс, занимавший место рядом с графиней. — Ведь ещё древние установили, что шар воплощает идею справедливости: все точки, расположенные на его поверхности, находятся на одинаковом расстоянии от центра. Мне, право, хотелось бы, чтобы объективность моих произведений напоминала шар.

— Если ваше искусство напоминает шар, — весело рассмеялась графиня, — то только в смысле свернувшегося ежа: шар, со всех сторон утыканный иголками!

Не знаем, удалось ли нам этим примером хоть в слабой степени пояснить атмосферу приёмов графини Ч., ту простоту и радушие, которые постоянно встречали гости, ту уверенность, что всякий талант является здесь хозяином. Необычайно живой ум вдохновительницы салона придавал остроту любому разговору, а множество её выражений становились крылатыми словами; её похвалы искали так же, как боялись иронии.

Смерть графа в 1914 г. не изменила существенно положения. Более того; вряд ли мы ошибемся, сказав, что в 1915 г. вилла Ченчи превратилась в тот центр, где формировалось общественное мнение Италии в сторону всё большего понимания необходимости вооружённого выступления на стороне Франции и Англии. Мы не можем не опровергнуть здесь с негодованием слухов, распространившихся в это время в Риме, о будто бы существовавшей близости между хозяйкой виллы, с одной стороны, и известным писателем Габриэлем Д'Аннуцио, адмиралом герцогом Абруццким и лидером футуристов Маринетти — с другой.

Во время войны графиня Ч. организовала в своем особняке лазарет, а её выступления в благотворительных спектаклях собрали значительные суммы на дело помощи сиротам убитых воинов.

Пишущий эти строки никогда не забудет концерта во дворце маркиза Кавальканти, в котором графиня исполняла «танец семи покрывал».

«Она прелестна, эта малютка! Впервые на несколько минут я забыл о Капоретто», — сказал нам генерал Кадорна, утирая слезу, которую суровый воин на этот раз не смог сдержать.

Вот почему все, получившие в 1920 г. приглашения в знакомый особняк на улице Вожирар, так радостно приветствовали возобновление приёмов графини Ч. Казалось, по воле обворожительной хозяйки музы собираются снова у родного алтаря во имя прекрасного... Увы! Новый расцвет салона графини Ч. был очень недолог. В 1923 г. приёмы почти прекратились, а ещё через два года Париж лишился лучшего своего украшения: графиня внезапно исчезла. Её друзья тщетно ждали объяснений, тщетно пытались выяснить причины отъезда или похищения. Столь же безрезультатными остались и усилия властей.

Подходя к этой проблеме, как подобает беспристрастному историку, и разбирая три основные версии, выдвигавшиеся в дружественных графине Ч. кругах, мы затрудняемся с уверенностью остановиться на какой-либо из них.

Героем первого из предположительных вариантов судьбы графини Ч. является магараджа Гвалиора, прибывший в Париж в 1922 г. Быстро попав под обаяние графини Ч., темпераментный индус на глазах всего Парижа огромной расточительностью в подарках и всевозможными другими безумствами доказывал свою преданность поклонника и претендента на руку прекрасной вдовы.

Говорят, что графиня Ч. дала согласие, что молодые уехали в Индию, где будто бы магараджа, дав волю необузданности своего нрава, тиранил её ревностью и заточил в далеком горном замке, где она и умерла.

Второе предположение связывает судьбу графини Ч. с секретарём посольства м-ром Гарри Ремингтоном, чрезвычайно богатым и превосходно воспитанным молодым человеком, которого автор этих строк часто встречал по своим дипломатическим обязанностям в 1918 г. Согласно этой версии, сразу после тайной свадьбы (графиня Элеонора была несколько старше жениха и, вероятно, не хотела преждевременной огласки брака) молодожёны отправились в путешествие и остались на два месяца пожить на одном из малоизвестных островов Полинезии. Гибель яхты Ремингтона со всею командой и с капитаном, единственным человеком, знавшим координаты острова, явилась будто бы подлинной причиной исчезновения молодой четы, ныне, так сказать, затерянной в океане.

Третий слух объясняет пропажу графини Ч. уходом её в один из католических монастырей, где она оплакивает своего мужа.

Мы можем закончить биографию графини Ч. пожеланием как читателям настоящего издания, так и автору этих строк узнать о продолжении жизни этой прекрасной и талантливой женщины.





 
Четтерс — chatters.gif

ЧЕТТЕРС
Генри Вильям

1852 — 1915
Английский романист


Генри Вильям Четтерс являлся талантливым представителем поздневикторианскои школы реалистического романа с отчётливой социальной тенденцией в духе фабианства.

Ч. родился в Лондоне в семье настоятеля кладбищенской церкви св. Патрика. Окончил богословский факультет Лондонского университета. В 1875 г. поступил на должность учителя истории в колледж королевы Анны, но уже через пять лет благодаря получению небольшого наследства и успеху своего первого романа «Игрушки жизни» оставил службу и целиком отдался литературному труду.

Второй роман Ч. — «Кладбищенский сад» — принес автору общее признание и упрочил его положение как одного из писателей-реалистов, плодотворно развивающих ту линию социального романа, которая была заложена «Тяжёлыми временами» Диккенса.

Герои «Игрушки жизни» и «Кладбищенского сада» — мечтательные идеалисты, преданные общественной деятельности и верящие в спасение человечества, и в первую очередь своей страны, в результате морально-религиозной реформы жизни, способной изменить установившиеся взгляды, предрассудки и нравы; они неизбежно обречены переносить тяжёлые испытания и разочарования. Однако поддерживаемые неугасимой внутренней верой герои Ч. обычно спасаются от полного крушения, обретая в результате горького опыта реальное представление об ограниченности своих возможностей и о медленности моральной эволюции общества. Занятые скромным, но полезным трудом, лишь в далеком будущем обещающим всходы, они научаются ценить «ежедневную битву жизни, ежевечерний мирный отдых с его скромными радостями, еженощный освежающий покой».

Такова судьбы Джиппа Пелтона («Игрушки жизни») и Моники Фрит («Кладбищенский сад»).

В 1882 г. выходит в свет шедевр Ч. — роман «Очаг зажжён» — первый том эпопеи «Родной дом». Книга эта посвящалась Ч. Дарвину. Великий учёный, как известно, в последние годы жизни немало времени отдавал чтению беллетристики и с дружеским участием следил за развитием таланта молодого писателя.

В предисловии-посвящении Ч. обращается к знаменитому соотечественнику со следующими словами:

«Вы всегда были для меня совершенным читателем, сумев сохранить в преклонные годы такую непосредственность восприятия художественных произведений, с которой огромное большинство людей расстается ещё в юности. И ваше шутливое замечание, что за печальный исход судьбы любимых героев романа автор должен нести уголовную ответственность, всегда казалось мне только наполовину шуткой. Оно значительно и серьёзно.

И мне захотелось написать счастливую книгу, со счастливым концом, о счастливых людях. Счастье их, правда, скромно, но кто знает, может ли вынести человеческая природа без вреда для себя и близких неограниченное счастье?

Не станет ли оно в таком случае источником противоположных начал?

И в работе над этой попыткой нарисовать доступное человеку счастье я постоянно думал о вас и вашем доме. И не потому, что гений часто несет в себе самом силы, распространяющие счастье. Нет! Помимо вашей учёной деятельности, ясная любовная мудрость, царящая в вашем доме, всегда представлялась мне идеалом, выражением благотворной энергии и благословенного тепла домашнего очага».

Эти строки определяют характер романа — мощного гимна любви и семейному счастью. Отправляясь от образцов, завещанных классиками английской литературы — Голдсмитом, Теккереем, Диккенсом, не раз упоминая о страницах этих авторов, то в репликах действующих лиц, то в отступлениях, Ч. добивается глубоко самобытного звучания, казалось бы, традиционных сцен и полностью сохраняет оригинальность в основной задаче: дать столь же взволнованную и захватывающую историю любви в браке, как до сих пор (и, пожалуй, вплоть до наших дней) принято было давать историю влюблённости, историю завоевания чувства в непрерывных победах над препятствиями, мешающими соединению любящих людей друг с другом.

«Замечали ли вы, Лиззи, что большинство писателей, — говорит герой романа «Очаг зажжён» молодой пастор Генри Клиффорд, — рассматривает свободу как конец повествования? Они не жалеют красок, описывая переживания и поступки влюблённых, но отступают перед рассказом о законном счастьи. В большинстве романов, повестей, пьес, драм — брак только счастливый вариант окончания, противопоставляемый несчастному варианту — могиле. Если иногда писатель занят показом семейной жизни, то обычно ради изображения детей, а не родителей.

А разве вчерашнюю нашу прогулку, ужин и чудесный вечерний разговор мы сможем когда-нибудь забыть, Лиззи? Разве это менее значительно, чем то, что мы переживали год назад?..»

Действительно, чудесное описание будничного течения дней, наполненных тем не менее глубочайшим содержанием, слагающимся из едва различимых оттенков, но всё же знакомых каждому, из тех мелочей жизни, в которых проявляется чувство, то в виде борьбы характеров, то в форме взаимной жертвенности, то во влиянии друг на друга, то в обмене душевными богатствами, то в угадывании желаний, то, подчас, в охлаждающем непонимании, в свою очередь сменяющемся новой степенью близости, — всё это делает роман Ч. живым и для современности. Порывая с напряжённой фабульной манерой, столь характерной для современной ему английской литературы, Ч. сосредоточивает внимание на психологическом анализе и на том, что в последнее время мы привыкли обозначать термином «настроение», предвосхищая, таким образом , манеру, развившуюся в начале XX в.

Второй том «Родного дома» — «Очаг греет детей», — вышедший в свет в 1890 г., стал одной из знаменитых книг о детстве, его поэзии, тепле и заботе родного дома, о пробуждении личности в ребёнке. Впрочем, книга эта слишком хорошо известна культурному читателю, чтобы о ней следовало распространяться подробно. Отметим только, что с чисто литературной стороны, при всех своих достоинствах, этот том, быть может, менее оригинален, чем предшествующий: он близок к целому ряду произведений других выдающихся художников, широко откликнувшихся на эту тему во второй половине прошлого столетия. Однако история радостей, шалостей, огорчений и занятий Клер, Бетси и Ната стала, как сказано выше, популярнейшей книгой не только в Англии, но и во всём мире.

Известно, что публика часто склонна отождествлять писателя и близких ему людей с персонажами его произведений. Как Байрон воспринимался современниками через Чайльд-Гарольда, как в лорде Генри подозревали alter ego Чайльда, так в пасторе Клиффорде многие видели самого Ч., в его жене Лиззи — супругу писателя, в Клер, Бетси и Нате — его детей, а у Ч. были две девочки и мальчик, носившие эти имена. И в самом деле, даже понимая, в какой мере творческое воображение художника способно преобразить жизнь и наполнить новым смыслом явление, быть может, только навеянное реальным фактом, читая Ч., нельзя отделаться от чувства, что всё рассказанное списано с натуры, так убедительны и происшествия и разговоры. Выражения детей: «Мамочка, я боюсь играть с этим рыжим мальчиком! вдруг я от него порыжею!», «Мне не стоит, папа, повторять историю: я знаю, что отвечать. Надо только сказать, что города росли и торговля развивалась; в этом вся суть этого... исторической прогрессии... нет — исторической процессии...», «Почему нельзя говорить — «будь он проклят»? Он ушиб моё колено, и я хочу отомстить всем его поколениям...» и множество других вошли в педагогическое исследование как классические образцы детской речи. Вряд ли есть хоть одна школа в Англии, учителя которой не пользовались бы в своей воспитательной работе постоянными ссылками на примеры поведения Клер, Бетси и Ната.

В 1895 г. Ч. опубликовал роман «Открытие планеты», по духу приближающийся к его первым произведениям, а в 1897 г. фантастическую повесть для юношества — «Небесный остров»; в последней вещи Ч. развивает идеи христианского социализма, рисует утопическую картину идеальной страны будущего.

Публика сравнительно вяло приняла эти опыты заслуженного писателя, рассматривая их, так сказать, как промежуточные книги, ожидая новых больших достижений от третьей части «Родного дома», предполагая, что жизнь поможет писателю накопить нужный материал. Однако этим ожиданиям не суждено было осуществиться.

Трудно сказать, в какой мере эта подлинная «трагедия несовершения» связана была с семейными огорчениями, которые пришлось пережить писателю.

Быть может, действительно, пропасть, образовавшаяся между воображаемой жизнью юных героев романа и реальной судьбой детей автора «Родного дома», помешала его творческим планам; быть может, здесь действовали ещё и другие причины — мучительные мысли о неумолимых законах евгеники, о причудливых путях наследования психической конституции, о влиянии на подрастающее поколение новой общественной психологии... Как бы то ни было, мы не можем не упомянуть о событиях, омрачивших последние десятилетия жизни Ч., знаменовавших собой коллизии, аналогичные тем, которые раскрыты в романе знаменитого русского писателя И. Тургенева «Отцы и дети».

Началось с того, что в 1900 г. внимание всей Англии было привлечено к процессу артистки модного варьете «Таверна Фишера», известной по сцене под именем мисс Габи Гелл — de facto — мисс Клер Четтерс, привлеченной к ответственности за выступление в dance des apaches в костюме, оскорблявшем общественную нравственность, и за исполнение ею нарушавших приличие песенок, получивших, к сожалению, широкое распространение под названием «песенки красотки Мукки».

Понятно, что это шумное происшествие должно было огорчить привыкшего к ровному течению жизни престарелого писателя. Через несколько лет (в 1906 г.) в Бирмингеме слушалось дело суффражистки мисс Элизабет Четтерс, обвиняемой в дебоширстве на собрании консервативной партии и в нанесении оскорбления действием председателю местного отделения партии либералов сэру Джорджу Диксон. Не приходится удивляться, что, даже привыкнув всегда уважать чужие убеждения, писатель не мог полностью разделить если не образ мыслей младшей дочери, то, во всяком случае, её образ действий.

В 1908 г. имя мисс Габи Гел — мисс Клер Ч. — снова привлекло к себе общее внимание в связи с волнениями в Гарденбург-Лихтвин, вызванными не столько фактом её близости к наследному герцогу, сколько неумеренными тратами и любовью к драгоценностям. Мы не можем, за отсутствием достаточных данных и риском оказаться на поводу Гарденбург-Лихтвицкой оппозиционной прессы, составить основательное суждение о размерах фактического урона, нанесенного будто бы талантливой артисткой бюджету этого государства. Сравнительно небольшие размеры страны позволяют думать, что речь шла не о такой уж громадной сумме. Но нетрудно понять, как много печальных часов должен был пережить писатель, посвятивший свои лучшие страницы воспеванию тихих семейных добродетелей, читая во всех газетах развязные комментарии о жизни своей дочери, в которых, как это всегда бывает в подобных случаях, гораздо меньше говорилось о незаурядном даровании актрисы, чем о её интимном быте, по-видимому, действительно способном дать несколько сенсационный материал.

Нервы почтенного романиста настолько расшатались, что он не мог скрыть огорчения, когда газеты и журналы наполнились фотографиями его старшей дочери, украшавшими рекламу крупнейшей фирмы элегантного дамского белья «Божественная нега». «Мне грустно видеть милую улыбку Клер, — писал Ч. в письме к одному из близких друзей, — рядом с этими предметами одежды, которая в моё время считалась нескромной и которую женщина могла показать только своему мужу».

В 1910 г. достаточно широкую огласку получил бракоразводный процесс г-жи Елизаветы Вейсс, урожденной мисс Элизабет Четтерс, со своим знаменитым мужем, покушавшимся на её жизнь в припадке ревности, как можно думать, находясь в состоянии аффекта, вызванного углублённым и разносторонним вживанием в роль Отелло, роль, которая впоследствии так блестяще была им исполнена.

Это событие, быть может не столь уж значительное само по себе и вдобавок благополучно закончившееся, также не могло не взволновать нашего писателя. Наконец, организованное м-ром Натаниэлем Четтерсом в 1913 г. ограбление Эдинбургского отделения Национального банка окончательно подорвало силы Ч., уже ослабленные возрастом.

Есть основания полагать, что переживания последних пятнадцати лет в известной степени должны были повлиять на творческие планы писателя, в частности, на задуманный вариант третьей части его монументального труда, так и не увидавшей света.

Ч. тихо скончался во время сна в приобретенном им имении «Родной дом» около Ярмута.





 
Шварцдорф — shvartsdorf.gif

ШВАРЦДОРФ
фон Моргенштраль унд Штраль фон Моргенблау,
Дитрих-Хлодвиг-Адальберт,
граф

1851 — 1922
Известный дипломат


Граф Дитрих Шварцдорф фон Моргенштраль, внук министра иностранных дел и сын военного министра Королевства Вюртемберг, предназначался к военной карьере. В 1870 г. он вышел офицером в 1-й Вюртембергский гусарский полк, с которым и проделал всю кампанию во Франции.

В 1875 г. он женится на баронессе ф. Клюгге, выходит в отставку и поступает, как его дед, на дипломатическую службу Вюртемберга.

Он занимает посты 2-го, а затем и 1-го секретаря посольства в Берлине. В 1889 г. он переходит в Имперское ведомство иностранных дел. В 1892 г. Ш. ф. М. назначается советником Императорского посольства в Брюсселе, а через два года утверждается там же посланником. В 1898 г. он прибывает в ранге посла в Мадрид, где служит 20 лет, вплоть до ноябрьской революции 1918 г.

Своей карьерой Ш. ф. М. в значительной степени был обязан родству с рейхсканцлерами князем Гогенлоэ и князем Бюловым. С отставкой последнего, по существу, остановилось и служебное продвижение Ш. ф. М.

Типичный представитель дипломатов «школы Венского конгресса», скорее светский человек, чем государственный деятель в современном смысле этого слова, сибарит, никогда не переутомлявший себя занятиями, Ш. ф. М. отличалси, однако, неизменным спокойствием, тактом, находчивостью и своеобразным кастовым остроумием. В те времена подобные качества обеспечивали успех в высших сферах и создали ему репутацию человека, обладающего твёрдостью и самостоятельностью взглядов. Немалую роль сыграло и уменье Ш. ф. М. расположить к себе бывшего императора Вильгельма II.

Князь Бюлов рассказывает в своих воспоминаниях об «артистическом свойстве» Ш. ф. М. произносить подчас совершенно бессодержательные фразы с выражением, которое сообщало им уместный и даже значительный смысл.

«Вскоре по прибытии в Мадрид, — пишет Бюлов, — Шварцдорф присутствовал на приеме у королевы-матери, которая сообщила собравшимся только что полученное известие о разгроме испанского флота американской эскадрой. Королева не могла удержать слёз. Приглашённые молчали, чувствуя себя подавленными, не зная, как смягчить царственное горе.

— По поводу этого события, ваше величество, — вдруг громко и энергично сказал Шварцдорф, — я убеждён, может существовать только одно мнение: «Honni soit qui mal y pense!» («Да будет стыдно тому, кто плохо об этом думает!»)

Эта бессмысленная фраза была произнесена с такой проникновенной убежденностью, что лицо королевы сразу просветлело, а наш посол получил звезду ордена Калатравы...»

В мемуарах начальника императорской Главной Квартиры генерал-адъютанта ф. Лукануса мы находим ряд эпизодов, доказывающих незаурядный ум и ловкость Ш. ф. М., например, в известном случае с так называемым «усмирением императора», когда Ш. ф. М. показал себя опытным дипломатом и реальным политиком.

Приводим этот эпизод.

— Как вы осмелились уехать в Биарриц в такое тревожное время? — гневно спросил император Ш. ф. М., вызвав его по телеграфу в начале 1908 г. из Испании в Потсдам. — Вы должны были уведомить меня лично и дождаться моего разрешения уехать из Мадрида! Каждую минуту я могу принять решение начать войну!

«Regis voluntas supreme lex!» — почтительно, но совершенно спокойно отвечал Ш. ф. М. — Но я получил приглашение короля, о котором имел честь уведомить ваше величество. Я был уверен, что пребывание вблизи особы короля позволит мне быть больше в курсе событий, чем где бы то ни было в другом месте.

— Не говорите этого, — возразил император со свойственной ему импульсивностью, — испанский король забыл о военном ремесле, создавшем когда-то могущество и славу его дому. Он должен был бы учиться этому у меня!

— Быть может, ваше величество позволит мне ответить на эту мысль выражением древних: Si duo faciunt idem non est idem (Если двое делают одно и то же, это не значит, что получается то же самое), —тонко поддержал императора Ш. ф. М. — В наше время осталось немного монархов, способных относиться к войне как к истинному императорскому и королевскому спорту... Но зная моего суверена как джентльмена прежде всего, я был уверен, что вы не захотите начинать действовать зимой, до открытия спортивного сезона и, признаюсь, я с удовольствием провел эти недели в Биаррице.

— Я рад, что вы отдохнули, — милостиво сказал император, явно довольный словами посла. — Вернувшись в Мадрид, вы должны попытаться пробудить в короле Альфонсе дремлющий дух его воинственных предков. Если Европа будет охвачена войной, он мог бы попытаться вернуть своё владычество над Нидерландами, законным повелителем которых он, по сути дела, является...

— Боюсь, ваше величество, что король не оценит всю глубину и практичность ваших советов. Как говорят французы, — а король достаточно внимательно прислушивается к мнениям моего французского коллеги, — Qui trop embrasse mal entreint (Кто много охватывает, — плохо удерживает).

По окончании разговора я, обеспокоенный фантазиями императора, с волнением спросил у Ш. ф. М., считает ли он возможным выступление Испании на нашей стороне в случае европейского конфликта, и неужели мы можем согласиться на то, что Нидерланды отойдут королю Альфонсу?

— Советую вам забыть обо всём, что вы только что слышали, — отвечал посол со своей всегдашней невозмутимой манерой, — это лучший способ верно служить нашему повелителю, который слишком часто склонен пренебрегать заветом римлян: Est modus in rebus, sunt certi denique fines (Есть мера в вещах и существует известный предел)...

Расположение императора Вильгельма и короля Альфонса помешало рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу и статс-секретарю ф. Ягову убрать Ш. ф. М. с поста в Мадриде, хотя между германским послом в Испании и новыми руководителями имперской политики происходили постоянные трения. Известно, например, как дерзко ответил Ш. ф. М. на инструктивное письмо канцлера, в котором тот пытался оправдать неудачи своей политики в начале первой мировой войны: «Я убеждён, ваше превосходительство, что потомство скажет о ваших действиях словами древних: «Feci quod potui, faciant meliora potentes» («Сделал всё, что мог, могущие пусть сделают больше»), хотя, как мне представляется, большего ждать уже трудно. Если же попытаться обратиться к заветам отечественной литературы, мне кажется, немецкий народ должен почтить вас словами, которыми горожане приветствовали в своё время доктора Фауста:

Учёный муж! Ты
            многих спас!
Живи сто лет, спасая
            нас! —

ибо за меньший срок вряд ли удастся поправить дело...»

Не подлежит сомнению, что в годы войны Ш. ф. М. успешно осуществлял свою миссию, сумев сохранить расположение двора и влияние в деловых кругах. С именем Ш. ф. М. связаны некоторые попытки Германии начать мирные переговоры в 1916 и 1917 гг. Это, по-видимому, было обусловлено его критическим отношением как к правительству Бетман-Гольвега, так и к системе подчинения гражданских властей диктату военного командования.

Ряд авторов воспоминаний рассказывает о неудачных попытках Ш. ф. М. играть активную политическую роль в событиях осени — зимы 1918 г. Он считал необходимым и возможным сохранить империю и обратился к б. императору с просьбой позволить ему умереть с ним вместе на передовых позициях ради спасения династии. «Я надеялся на актёрский рефлекс, — говорил Ш. ф. М. по этому поводу. — Ведь император был выдающимся артистом, быть может единственным, имевшим право повторить слова Нерона: «Какой великий артист погибает!»

Известно также, что Ш. ф. М. посетил ставку Гинденбурга и пытался уговорить фельдмаршала продолжать борьбу, закрепившись на берегу Рейна. Он считал возможным втянуть в войну на стороне центральных держав Испанию, однако при том условии, что будет сделана отчаянная (и, с нашей точки зрения, неосуществимая) операция — высадка на её берегу крупного десанта, операция, поддержанная активностью всех наличных сил германского флота. По-видимому, события этих суровых месяцев и масштабы испытаний, выпавших на долю его родины, несколько нарушили душевное и интеллектуальное равновесие изящного дипломата и светского скептика.

После крушения империи Ш. ф. М. вышел в отставку и проживал в своем имении на берегу Неккара. В 1922 г. он, по приглашению короля Альфонса, переехал в Испанию, где и умер в Биаррице от артериосклероза.



Примечания

(*) «Regis voluntas supreme lex!» — «Воля короля — высший закон!» (лат.)





 
ЭРИКСЕН — ericsen.gif

ЭРИКСЕН
Эрик
(Сигурд Мйольнир)

1865 — 1910
Норвежский поэт, писатель и критик


Дух сурового благочестия и патриархальности, господствовавший в скромной семье пастора глухого местечка Хаммерталь на севере Норвегии, где родился будущий глава литературной школы Нео-Эддизма, не препятствовал, однако, повышенному интересу к отечественной старине и, в частности, к поэтическим памятникам дохристианского периода.

Восприняв от отца и старшего брата горячую любовь к этим ранним творениям народного духа, Эриксен вместе с тем закончил период своего домашнего и школьного воспитания с затаённым чувством жгучей ненависти к ригоризму и к мещанской морали норвежского захолустья. В 1883 г. он поступил в университет в г. Осло (тогда — Христиания), философский факультет которого и окончил пять лет спустя. Общение с представителями студенческой и литературной общественности способствует окончательному определению Э. своих идейных позиций. Непримиримый враг христианских основ европейской цивилизации, молодой поэт как бы призывает благословение языческих божеств древности на свой литературный дебют, отказавшись от скромного имени и от фамилии, унаследованных от отца, и выступая под воинственным псевдонимом Сигурд Мйольнир. Романтическим индивидуализмом веет и от сборника его юношеских стихов, вышедшего под многозначительным заглавием «Наггльфар».

Здесь Э. подвергает одинаково суровому бичеванию как монашеско-аскетический, так и литературный идеал благочестивой, твёрдой в своих моральных устоях семьи. «О, громыхающие духи великих викингов! — восклицает поэт. — Обуреваемый гневом последний скальд скликает вас против ваших потомков, променявших бури океана и штормы духа на участь троллей. Зарыдайте — и скалы Хаммерталя треснут снизу доверху; захотите — и университет Осло взлетит на воздух со всеми грудами своей учёности...»

Увлечённый образами эддической поэзии, Э. выдвигает новый идеал: совмещение в одной личности всего зла и всего добра, доступных человеку. Этому идеальному образу он присваивает наименование «человека двойного размаха». В философии этой сказывается, конечно, современник Фр. Ницше: легко угадываются в ней и отголоски поэзии французских символистов, в особенности Ш. Бодлера и Жерар де Нерваля, придающие утончённое изящество и смысловую многоплановость стихийно космическим образам германской мифологии.

«Наггльфар» стяжал признание молодежи, выдвинул юного автора в первые ряды норвежских поэтов. Вместе с тем вызывающий тон этой оригинальной музы, местами, пожалуй, даже выходящий за пределы литературно-допустимого, вызвал взрыв негодования в правых и умеренных кругах норвежской общественности. В жизни самого Э. его первая книга получила значение рубежа, навсегда отъединившего его от родной семьи и прежних друзей. В продолжение 10 лет Э. живет в Осло, добывая средства к жизни случайным литературным трудом и изучая древнегерманские тексты в столичных книгохранилищах. Плодом этих вдохновенных занятий является филологическое исследование «Руны как рудимент древнейшего индогерманского алфавита», а также работа, не вполне отвечающая требованиям современной науки, слишком, быть может, строгим: «Исторические факты взаимопроникновения мифов, засвидетельствованные норвежскими и исландскими авторами VIII — XI столетий». Характер этой работы указывает на то новое направление, которое приобрели интересы Э.; попытка осмысления северогерманской мифологии под углом зрения оккультных теорий сказывается и в его романе «Самоубийство бога», опубликованном в 1897 г., выдержавшем за два года восемь изданий и переведённом на большинство европейских языков. Герой романа, молодой ученый-лингвист, приоткрыв покров символов, драпирующих оккультную глубину Эдды, решает строить свою жизнь согласно рецептам древних тайновидцев, в основных чертах совпадающих, как и можно было ожидать, с идеалом «человека двойного размаха». К сожалению, в этом романе нельзя не усмотреть гораздо больше автобиографических подробностей, чем можно было бы желать в интересах самого Э. Недостаточность документальных материалов, до сих пор опубликованных, не позволяет нам с уверенностью утверждать, что предосудительные, а порою даже вопиющие деяния героя романа точно отражают те или иные стадии развития самого автора. Однако цепь прискорбных происшествий, омрачивших биографию последнего скальда, доказывает с неопровержимостью, что о полном разграничении творчества и жизни писателя в данном случае не может быть и речи. Без труда прослеживаются в романе Э. также следы его двухлетнего (1895 — 1897) пребывания в Париже, где он предавался философическому изучению сексуальных причуд богемы и подонков «нового Вавилона». Критика обратила внимание также на реминисценцию идей Гюисманса, с одной стороны, Достоевского — с другой, обозначившуюся в романе «Самоубийство бога».

Сборник лирики «Я хочу», вышедший в 1901 г., не внес существенно новых черт в картину миросозерцания Э. Но в том же году мятежный борец за неограниченную свободу человеческого духа был привлечен к суду по обвинению в участии в чёрных мессах.

Судебное разбирательство не сумело внести должной ясности в противоречивые показания свидетелей этих утончённых забав нашего времени: Э. был оправдан, несмотря на негодующие голоса прессы, превратившиеся под конец в настоящий вопль. Этот вопль перерос в бурю, когда год спустя Э. подарил своих соотечественников новым романом «Выше безумия», где свойственное ему устремление к совмещению взаимоисключающих состояний выразилось в пропаганде оригинальной идеи совмещения в одной, всеобъемлющей личности острого душевного заболевания с полным душевным здоровьем. Реакция общественности на это смелое произведение пошатнула хрупкую нервную организацию автора; он погрузился в состояние глубокой прострации, под конец сумев, однако, почерпнуть новые жизненные стимулы даже в стенах психиатрической лечебницы. Самоотверженная любовь скромной больничной няни в отделении для буйных открыла перед ним путь к восстановлению душевного равновесия. Материальное положение его, упрочившееся благодаря успеху обоих романов, позволило Э. отказаться от литературной деятельности и уединиться с горячо любившей его женою в местечко Хаконфьорд на юге Норвегии.

Незаконченный роман «Вот корень жизни!», опубликованный уже после смерти Э., показывает, что перед исстрадавшимся странником по высотам и глубинам собственного «я» открывались новые жизненные перспективы в тихом счастье у семейного очага... Но рок судил иное: трагическая случайность оборвала жизнь Э. в самом начале этого многообещающего этапа. В марте 1910 г. глашатай новых понятий добра и зла погиб в собственной спальне — больше того, в собственной постели, — когда, переворачиваясь в темноте с одного бока на другой, ударился случайно головою об угол ночного столика.




Примечания

(*) Мйольнир — молот бога Тора.

(*) Наггльфар — согласно древней северо-германской мифологии название корабля, построенного из ногтей мертвецов, который должен появиться перед концом мира (см. «Эдда», часть 1).





 
Эскимосьянц — eskimosiants.gif

ЭСКИМОСЬЯНЦ
Валтасар Тигранович,
князь

1785 — 1839
Военный деятель


Валтасар Тигранович Эскимосьянц происходил из знатного рода, известного по письменным источникам с 1230 г.

Будучи привезён в Петербург в детстве для поступления в Шляхетский корпус, Э. глубоко сблизился с русским обществом и ставшей ему родной армией.

Пылкий и несколько необузданный, он трижды арестовывался и исключался со службы при Павле I «за вредное озорство, выдающее якобинские его замашки» и дважды переводился из гвардии в армию при Александре I, «за неподобающее офицеру и дворянину поведение в присутствии августейших особ и дам».

Однако Э. был любим товарищами, подчинёнными и начальством как храбрый боевой офицер и человек редкий бескорыстности. Атака его эскадрона решила исход авангардного сражения при местечке Сан-Джулиано в итальянском походе Суворова. При Прейсиш-Эйлау он командовал лихой атакой Кардниковского гусарского полка. Во главе этого же полка участвовал в русско-шведской войне. В Бородинском бою Э. командовал бригадой лёгкой кавалерии, дважды атаковавшей центральный редут, захваченный французами. Последняя кампания Э. — поход в Польшу 1831 г. Истый гусар тех времен, в духе воспетого Д. Давыдовым знаменитого Бурцева, добродушный и беспечный, Э. окончательно разорился.

Он был популярен своей любовью к шампанскому и подлинной страстью к мороженому, которое его повар ежедневно готовил на всех офицеров полка; без этого лакомства Э. буквально не мог прожить дня, даже в жестокие месяцы зимы 1809 г., во время перехода по льду Ботнического залива к берегам Швеции. По мнению ряда исследователей, эта его склонность снискала такую широкую известность, что её пережиточным влиянием объясняется происхождение распространенного и в наши дни названия мороженого «эскимо».

Э. удалось поправить материальное положение женитьбой на Прасковье Ивановне Ягодиной, дочери богатого московского купца. Этот брак заставил Э. выйти в отставку в чине генерал-лейтенанта.

Последние годы жизни Э., под влиянием жены и увлекаемый неудержимым темпераментом, впал в раскол, едва ли не в хлыстовство. В своем имении «Хладные ключи» он построил раскольничий скит, где происходили тайные собрания и моления. Ни военная слава, ни личная известность Э. государю не помогли: по личному приказанию царя, московский генерал-губернатор светлейший князь Голицын был вынужден отрядить чиновников, застигших Э. ночью, во время «незаконного сборища».

После тайного расследования дела царь утвердил решение Сената о ссылке Э. с женою в Соль-Вычегодск, где они и проживали до смерти. Детей у Э. не было.

В литературе Э. известен по строкам, приписываемым Жуковскому:

Хвала наш князь! Вперёд! Ура!
Врага ты покараешь —
И вновь у дружного костра
Свой сладкий лёд глотаешь!




 
ЯЩЕРКИН — yascherkin_e.gif

ЯЩЕРКИН
Евгений Лукич

1864 — 1899
Известный педагог,
автор системы «сознательного инфантилизма»



Евгений Лукич Ящеркин родился в г. Арзамасе Нижегородской губ. в семье мещанина, имевшего соляной лабаз на городском рынке. По окончании городского училища Я. благодаря выдающимся способностям удалось успешно выдержать вступительный экзамен в Рязанский учительский институт, который он и окончил в 1885 г.

Педагогическая деятельность Я., сперва протекавшая в русле русской педагогической традиции, началась на должности учителя словесности и географии в Трубчевской мужской гимназии (г. Трубчевск, Орловской губ.). Ни в образе жизни, ни в воспитательных методах Я. ничто ещё не давало оснований усмотреть в молодом учителе будущего теоретика и практика одной из оригинальнейших педагогических доктрин. Скудость биографических данных не позволяет нам установить, под воздействием каких именно философских и научных теорий складывалось его своеобразное credo, хотя, на наш взгляд, отголоски некоторых идей Руссо в доктрине сознательного инфантилизма очевидны.

Трубчевские старожилы свидетельствуют лишь о том, что на фоне медленно текущей жизни уездного города Я. в продолжение семи или восьми лет не проявил себя ничем выдающимся. По-видимому, со стороны своих питомцев он пользовался известным авторитетом как справедливый наставник и хорошо знающий свой предмет учитель; однако в особой напряжённости его умственной деятельности в этот период можно усомниться.

Та поражающая своей простотой идея, которая лежит в основе теории сознательного инфантилизма, осенила её автора внезапно, как своего рода озарение. Очевидно, как у многих одарённых натур, запас жизненных наблюдений, исподволь накапливавшихся где-то в подсознательной сфере ума скромного труженика на ниве народного просвещения, под влиянием неизвестного нам толчка вдруг озарился ярким светом, явив изумлённому разуму картину мировой жизни в новых соотношениях и закономерностях.

«Если мы хотим сделать человечество счастливым и гармоничным, — пишет Я. в своем основном труде «Стань ребёнком», — мы должны прежде всего правильно воздействовать на неокрепшую и податливую психику ребёнка. Если мы хотим на неё правильно воздействовать, мы должны понять её. Если мы хотим понять её глубоко и всесторонне, к этому нет лучшего пути, как уподобиться детям. Если же мы хотим уподобиться детям, то мы должны весь наш быт, наш душевный и житейский обиход построить так, чтобы воспринимать явления как дети, поступать как дети, рассуждать как дети. Только тогда преграда между нами и душою подростка или ребёнка — это проклятие всякого педагога — падёт; как бы перевоплощаясь в воспитуемого, мы получим такие возможности воздействовать на него, какие и не снились закоснелым воспитателям прошлого и настоящего».

Стройная логичность посылок и выводов, кристаллическая ясность изложения, неотразимая убедительность основной мысли делают это небольшое по объёму (всего 82 с.) произведение одним из драгоценнейших вкладов в сокровищницу русской педагогической литературы. Впервые уяснилась самому Я. эта идея весною 1894 г. и, как видно из дальнейших фактов его биографии, сразу захватила его с такой силой, что летние каникулы он целиком посвятил обдумыванию педагогической методики, равно как и проверки её экспериментальным путем. Глубоко честный и добросовестный по природе, наш мыслитель не мог успокоиться до тех пор, пока идея не получила безусловного подтверждения на путях строго научного опыта.

Первый эксперимент этого рода был произведен исследователем ещё в мае, в конце учебного года. Исходя из своей концепции перевоплощения педагога в ребёнка, Я. заключил, что ничто не даёт столь надежного ключа к пониманию души ребёнка или подростка, как повторение педагогом тех невинных шалостей и весёлых затей, которые свойственны непосредственному и жизнеутверждающему мирочувствию этого возраста. Однажды, собираясь после окончания уроков покинуть здание гимназии, Я. обнаружил, что его калоши прибиты гвоздями к полу. Эта довольно обычная, хотя и дерзкая, проделка школьной детворы, во всяком другом способная вызвать лишь раздражение, натолкнула вдумчивого наблюдателя на оригинальный эксперимент. На другой день, запасшись молотком и гвоздями, Я. с замирающим сердцем занял пост в темном углу учительского гардероба, ожидая подходящего мгновенья. Когда все преподаватели разошлись по классам, экспериментатор с чисто отроческим проворством не замедлил прибить к полу четыре пары калош. Но стук молотка привлек внимание гимназического служителя; Я. пришлось пренебречь последнею парой резиновой обуви, так и не получившей повреждений, и, спрятавшись в ретираде, наблюдать оттуда сквозь щёлку за растерянностью отставного унтер-офицера, тщетно пытавшегося обнаружить нарушителя порядка.

С мужественной откровенностью рассказывает наш исследователь о том, как гимназическое начальство заподозрило в недопустимой шалости одного из гимназистов III класса, который и понес наказание вместо истинного виновника. К сожалению, нет такой отрасли науки, которая в своем развитии не требовала бы некоторых жертв... разница — только в количестве! К тому же эту трагическую коллизию — вынужденное лицезрение того, как за твой поступок страдает невинный, — тоже следовало испытать и лично пережить всякому, кто стремился понять до дна детскую душу.

Окончание учебного года заставило Я. перенести свои опыты из стен гимназического здания в жизненную сферу трубчевских обывателей. Объектами послужили на первых порах хозяева скромной квартирки исследователя — престарелый о. Нектарий — священник церкви Сорока мучеников, известный своей строгостью и благочестием, и его супруга. Оба сына досточтимой четы проходили в это время курс в Орловской семинарии, и тихий домик на Ильинской улице давно уже отвык от шума детских игр. Это обстоятельство особенно ободрило исследователя, т. к. здесь, за неимением несовершеннолетних, уже никто не мог поплатиться за его предприимчивость, а тайну экспериментов можно было уберечь от преждевременных разоблачений.

Супруга о. Нектария имела привычку посвящать каждый пятый день недели, и особенно вечер, изготовлению особого рода пончиков и других изделий питательного свойства, долженствующих скрасить в субботу и воскресенье домашний стол служителя церкви. О. Нектарий в таких случаях отходил на покой, не дожидаясь матушки, а последняя довершала уединённо и, так сказать, келейно дневной труд в своей маленькой кухне. Кухня эта сообщалась с жилыми комнатами узким, но довольно длинным коридором, и это-то обстоятельство и навело Я. на идею очередного эксперимента.

В один из таких вечеров, дождавшись, когда лёгкое похрапывание возвестило, что о. Нектарий уже не может послужить помехой научным изысканиям, Я., сбросив ботинки и ступая на цыпочках, снёс из столовой и гостиной все стулья, кресла и даже маленький столик в коридор и бесшумно нагромоздил их друг на друга, так, что на протяжении двух саженей — от двери кухни до двери спальни — образовалось заграждение высотою в человеческий рост. Замирая от счастливого предчувствия, свойственного в подобных случаях десятилетнему возрасту, педагог дождался в своей комнате той минуты, когда усталая старушка, давно уже помышлявшая о заслуженном отдыхе, попыталась приоткрыть дверь из кухни в коридор и, встретив препятствие, довольно долго не могла, по-видимому, сообразить, в чем дело. Но и уразумение происшедшего не облегчило её положения: опасаясь разбудить строгого и взыскательного супруга грохотом обрушивающихся стульев и теряясь в то же время в догадках о виновнике странного явления, она целых полчаса пробиралась через баррикады, а потом разносила мебель по местам. Происшествие было столь необъяснимо, что даже наутро старушка не посмела поведать о нём о. Нектарию из опасения остаться непонятой или даже заподозренной в нелепых шутках, не подобающих её возрасту.

Следующим объектом опыта явился сам о. Нектарий. Возвратившись уж заполночь от благочинного, где вечер был проведен за преферансом, священник, как всегда, отпер дверь своего домика ключом и, не предчувствуя ничего дурного, шагнул в гостиную, через которую лежал путь в спальню. Но едва успел он сделать по гостиной два-три шага, как нечто тонкое и упругое, хотя и несколько отступившее под его натиском, преградило ему дорогу. В темноте священнику удалось убедиться на ощупь только в том, что это — бечёвка или шпагат, протянутый поперек комнаты на аршин от пола. Недоумевая, зачем понадобилось матушке развешивать белье для просушки именно в гостиной, да и к тому же над самым полом, о. Нектарий попытался свернуть вправо, но, к чрезвычайному его раздражению, и там дорогу ему преградила верёвка. Он подался влево, наткнулся на невидимую препону в третий раз, и в ту же секунду силуэт большого фикуса, смутно выделявшийся в отдалении на фоне окна, качнулся — и внезапный грохот, соединённый со звоном разбивающегося цветочного горшка, возвестил о печальной судьбе экзотического растения, слишком хрупкого для наших жизненных условий.

Наставительный и требовательный по своей природе о. Нектарий, однако, редко сердился на свою супругу так, как в этот раз. Когда матушка, поднятая с перин шумом опрокидываемой мебели и голосом владыки дома, вбежала в гостиную со свечою в руке, ей пришлось выслушать суровое обличение в том, что, найдя будто бы для сушки белья столь неподходящее место как гостиная, она даже не озаботилась вовремя снять веревки, чем подвергнула опасности жизнь богом данного ей мужа. Тщетно божилась бедная старушка, что она здесь ни при чем и что это — проделки домового. Наставник человеческих душ остался непоколебим в своем заблуждении до самой осени, пока ход событий сам собою не привел хозяев домика к пониманию истинных причин загадочных явлений.

Но ограничивать поле своей деятельности пределами этого домика отважный исследователь не намеревался. Сведя знакомство с окрестными мальчишками, в числе которых было и два гимназиста, он проводил каникулы среди детворы, разделяя все её забавы и всё глубже проникая в неисследованные пласты детской психологии. Рыбная ловля, хождение за грибами и ягодами, ловля раков, игра в бабки, купанье в речке — всё было испробовано и изучено, и Я. чувствовал, как молодеет его дух, как бы возвращаясь к девственной поре своего существования. Дети, сначала никакого удовольствия от проникновенья взрослого, да и к тому же учителя, в их жизнь не испытывавшие, постепенно прониклись к Я. доверием. Он убедился, что ничто в такой мере не способствует крепкой спайке и установлению дружеских привязанностей, как совместные шалости с их круговою порукой.

Известно, что мальчик, для которого не таилось бы острых наслаждений в набегах на чужие сады за зелеными яблоками, — лицо абстрактное, мифическое, выдуманное морализирующими наставниками, ничего не понимающими в детской душе. Разумеется, и в Трубчевске набеги эти совершались постоянно, но Я. всё-таки не решался принять в них участие из опасения, что кто-нибудь из малолетних может разоблачить тайну. Но потребность изведать и это детское переживание была столь велика, что наш исследователь решился предпринять набег на яблоки в одиночестве. В безлунную ночь прокрался он к забору, опоясывавшему плодовый сад купца Гамова, и, царапаясь о гвозди, которыми был утыкан конек забора, кое-как перевалился в сад. Эксперимент удался как нельзя лучше: все переживания, которые так страстно хотелось испытать отважному мыслителю, были испытаны — и не шутя, а всерьёз: он крался по росистой траве среди яблонь, он карабкался на деревья, он настораживался от шума трясомых веток и падающих яблок, он замирал от поднявшегося во дворе лая и топота бегущих ног, он срывался с дерева и опрометью бежал к забору, чуть не выкалывая себе глаза встречными ветками, он ухватывался за верхнее прясло и судорожно подтягивал туловище, он уже перекидывал на ту сторону одну ногу — и чувствовал, как преследователи ухватываются за другую. С торжеством, с чувством освобождения от величайшей опасности он пережил то мгновение, когда в руках преследователей остался только его левый сапог, и, возбуждённо дыша, помчался по улице, в темноте оступаясь с дощатых тротуаров и попадая разутой ногой в лужи. Упоительно прекрасен был и завершающий момент опыта, когда в безопасности, уже в своей комнате, психоиспытатель мог предаться чисто детской весёлости, вспоминая пережитое и убеждая себя в прелестном вкусе яблок, таких кислых, что начинали ныть зубы и сводило скулы.

К началу учебного года Я., по свидетельству трубчевских старожилов, изменился так заметно, что это не могло укрыться от взора директора гимназии. Возбуждённое, всегда приподнятое настроение, безразличное отношение к своему костюму, загадочная улыбка, постоянно блуждавшая на его устах, неожиданный и беспричинный хохот — всё это заставило директора гимназии повнимательнее присмотреться к педагогу, дозволявшему, как это казалось другим учителям, «что-то слишком уж фамильярное отношение к себе» со стороны гимназистов. Однако то, что могло показаться со стороны фамильярностью, в действительности было новым типом отношений: активное вживание в детскую психику и практика сознательного инфантилизма привели к исчезновению всех естественных границ между воспитателем и воспитуемым, в то же время сделав Я. в глазах подрастающего поколения высшим авторитетом по части всевозможных затей.

В нашей художественной литературе не раз отмечалось уже, что романтическая мечта о бегстве в Америку, издавна знакомая русским школьникам, в конце прошлого века приобрела особую остроту. Естественно поэтому, что вскоре Я. обнаружил существование проекта такого рода среди своих учеников и не замедлил придать ему ту художественную законченность, которая отмечает все начинания нашего исследователя. Во всяком случае, без участия взрослого человека вряд ли удалось бы юным конквистадорам убежать дальше ближайшей железнодорожной станции. Следовательно, тот факт, что обнаружение и поимка беглецов состоялись только уже на Берлинском вокзале в Варшаве, неоспоримо доказывает вдохновляющую роль и творческое воздействие Я. Так или иначе, 35-летний мыслитель и два гимназиста IV класса после четырехдневного преследования были задержаны и доставлены в г. Орёл. Это прискорбное сообщение, заставившее Я. немедленно подать в отставку, совпало с выходом в свет издания Орловского книжного магазина Волкова знаменитого исследования «Стань ребёнком», где с обезоруживающей искренностью изложены не только заветные идеи автора, но и открытая им методика, опирающаяся на ряд подробно описанных экспериментов, лишь малая доля которых была упомянута нами здесь.

Невозможно освободиться от чувства горечи и, мы бы сказали, некоторой неловкости за педагогику 90-х гг., за её косность и страх перед всем новым и свежим, когда знакомишься с теми откликами на этот труд, полными рутинерского негодования, глубокого непонимания и даже глумления, которые не замедлили появиться в общей и специальной печати не только в Орле, но и в Петербурге. На этом фоне позиция известного педагога-теоретика Щукина, занимавшего в то время пост попечителя Учебного округа (именно от него зависела дальнейшая судьба Я. Как педагога), кажется сравнительно гуманной и, во всяком случае, честной. Ознакомившись со всеми обстоятельствами дела, Щукин категорически отверг версию об умопомешательстве Я., равно как и оскорбительное подозрение в злонамеренно-хулиганском характере его опытов. Опубликованная в «Журнале Министерства народного просвещения» статья Щукина радует той принципиальной высотой, до которой смог подняться в этом случае непримиримый противник теории сознательного инфантилизма.

Невозможность продолжать педагогическую деятельность в условиях царской России заставила Я. подумать о приложении своих сил и об осуществлении своих заветных идей вне отвергшего его отечества. Опасаясь, что в любой другой цивилизованной стране он может встретить столь же глубокое непонимание, Я. остановил свой взор на одной из стран, с древних времен пребывающих в состоянии неомрачённой инфантильности, где дети народа, не искалеченного европейской цивилизацией, с распростертыми объятиями встретили бы автора учения «Стань ребёнком»: на Абиссинии. Как раз в эти годы отбытие русской миссии к Менелику II, научные экспедиции д-ра Елисеева, Булатовича, Артамонова, укрепление связей между русской и абиссинской церквями повысили интерес русской общественности к далекой империи «чёрных христиан».

Надежда Я. на Менелика, преобразователя своей страны, вполне оправдалась: обласканный императором, русский мыслитель получил возможность устроить школу в недавно присоединённом к Абиссинии городе Харраре, где училище, основанное на принципах русского (т. е., как казалось Негусу, христианского) воспитания, должно было служить противовесом влиянию магометан, издавна обитавших в этом городе. Незнание абиссинского языка вполне возмещалось изобретённым Я. специально для этого случая языком жестов.

К сожалению, почти единственным источником, позволяющим нам составить представление о жизни Я. в Харраре, остаются его письма в родной Арзамас брату Порфирию Лукину — письма всё более редкие, более лаконичные и, наконец, после одного сообщения колоссальной важности прекратившиеся вовсе. Очевидно, своеобразие жизненных условий, в которых оказался русский педагог, ещё усугублялось им по собственной воле.

В короткое время он сделался в буквальном смысле слова кумиром воспитанников, ибо основная мера его воспитательного воздействия, развивавшая в учениках смелость, отвагу, волю, предприимчивость и весёлый, легкий характер, заключалась во всевозможных проказах, проводимых группой мальчиков сообща с педагогом. К сожалению, местные землевладельцы и духовенство не сумели в должной мере оценить этот передовой метод. Из одного глухого замечания Я. можно заключить даже, что он сделался объектом покушения, к счастью — неудачного. Остается не вполне ясным, как именно был организован этот возмутительный акт варварства; во всяком случае, во время скачки Я. со своими учениками на жирафах животное, нёсшее на себе воспитателя, было вероломно загнано с открытой местности под древесную сень; не умея остановить невзнузданное животное, Я. запутался растрёпанной шевелюрой в древесных ветвях и, сорванный с жирафа, повис, подобно библейскому Авессалому, на аршин от земли.

Неизвестно, чем окончилась бы для Я. эта фанатическая вражда, которую он возбудил к себе со стороны реакционных кругов абиссинского общества, если бы новый перелом в его жизни не расторг его связей не только с абиссинским, но и со всяким человеческим обществом вообще.

«Поделюсь с тобой, любезный Порфиша, — пишет он брату в своем последнем письме, — ослепительными перспективами, передо мною открывшимися. Язык жестов, об усовершенствовании мною которого ты уже знаешь, оказывается ключом к целому миру открытий. Это тот самый язык, отсутствие которого мешало нам до сих пор перебросить мост через пропасть, отделяющую человека от высших животных. Я убедился, что обезьяны понимают меня порою не хуже, чем абиссинская детвора.

Будь что будет, но в интересах гуманнейшей из наук — педагогики я решил отныне посвятить себя просвещению при помощи этого языка несчастного отверженного племени, вся вина которого состоит в обладании хвостом».

В итальянском католическом журнале «Fides Apostorica» за 1907 г. нам удалось обнаружить интереснейший документ, проливающий свет на роковую минуту в биографии Я. — минуту его исчезновения из человеческого общества. Документ этот — воспоминания настоятеля католической церкви в Харраре Бонифацио Кончины о его деятельности в Абиссинии. Страницу этих воспоминаний, относящуюся к Я., приводим полностью.

«С некоторого времени все, кому было доверено духовное руководство населением г. Харрара, были обеспокоены появлением некоего русского по имени Черкино (Cerhino). Этот авантюрист или, как думали некоторые, помешанный имел, по-видимому, на своей стороне связи в правительственных сферах, ибо ничем иным невозможно объяснить покровительство, которое оказывал ему император Менелик. Черкино основал в Харраре некое подобие, вернее, странную карикатуру училища, общаясь с воспитанниками путем жестикуляций. Вместо передачи абиссинским детям полезных знаний этот самозваный педагог занимался только тем, что выдумывал и вместе с воспитанниками совершал дикие непростительные выходки. Особенно пострадали от его бесчинств следующие лица: армянский негоциант Мирзоянц, которого этой компании удалось испугать, инсценировав появление льва, вследствие чего негоциант, спасавшийся бегством, вывихнул себе ногу; священник-ортодокс Дебра Либанос, которого хулиганы довели до обморока, мороча его привидениями; мулла Хассан-Керим, поставленный ими в положение, о котором стыдливость заставляет умолчать, и многие другие. Жалобы императору и митрополиту в Энтото, равно как и вмешательство раса Заиту, ни к чему не приводили. Наконец к счастью для Харрара, в мозгу этого русского мелькнула светлая идея, и он уразумел, что общество обезьян подходит ему гораздо больше. Так как обезьяны в изобилии водятся в окрестных лесах и являются свирепыми истребителями фруктов, то владельцы садов в Харраре обращаются с этими животными без излишней нежности. Черкино взял животных под свою защиту, и много раз его видели с группами обезьян, обменивающегося с ними недвусмысленной жестикуляцией, способной погрузить в печальные размышления всякого христианина. Наконец, автор этих строк вместе с другими жителями оказался непосредственным свидетелем странной и возмутительной сцены.

Однажды в лунный вечер подле городских ворот обезьяны подняли ужасный шум. Выйдя из ворот, я увидел, что шум этот, как и вообще всякий беспорядок в Харраре, вызван всё тем же Черкино: залитый лунным светом, он носился по лужайке с обезьянами в экстатическом танце. Приблизившись к опушке леса, несчастный обернулся к городским воротам и, видя нескольких человек, с нескрываемым осуждением наблюдавших его действия, стал совершать нечто вроде реверансов и особых движений руками, имевших, несомненно, смысл прощального приветствия. Затем, подхваченный с обеих сторон обезьянами, он устремился к деревьям и, с поразительной ловкостью вскарабкавшись по сучьям, исчез в листве. По ликующим крикам стаи можно было заключить о том, как она удалялась со своим новым товарищем в направлении девственных тропических лесов Шоа. Никаких известий о дальнейшей судьбе этого русского население Харрара не дождалось».





 
Ящеркин — yascherkin_p.gif

ЯЩЕРКИН
Порфирий Лукич

1872 — 1914
Изобретатель-самоучка


Талантливейший самородок Порфирий Лукич Ящеркин родился в г. Арзамасе в семье мещанина, торговавшего солью в небольшом собственном лабазе на городском рынке. Младший брат известного педагога Е. Л. Ящеркина (см. его биографию в настоящем выпуске), в противоположность участи своего старшего брата, сумевшего благодаря настойчивости и твёрдости характера вырваться из захолустной среды, П. Л. обречён был печальной судьбе: гениальный изобретатель не смог получить сколько-нибудь широкого образования и должен был подчиниться категорическому требованию отца продолжать собственное торговое дело. Я. закончил четырёхклассное городское училище и в дальнейшем лишь случайным чтением пополнял свои представления о достижениях техники и перспективах её развития. Изобретатель почти не покидал родного города, за исключением деловых поездок в Нижний Новгород на ярмарку, в Соликамск на солеварни и на Баскунчакские соляные промыслы.

Тем не менее именно Я., жителю скромного провинциального городка, известного в ту пору лишь отменным качеством разводимых обывателями гусей, суждено было самостоятельно прийти к научно-техничесским обобщениям исключительного значения, на много десятилетий опережавшим свою эпоху, одинаково важным как для мирной экономики, так и для стратегических и тактических целей.

Свои опыты и наблюдения Я. описал и издал на собственные средства в виде брошюры «Бескровная победа, или Способ сделать российское воинство неуязвимым в боях» (Арзамас, 1909).

Как многие гениальные изобретения, предложения Я. не встретили поддержки ни со стороны косных руководителей тогдашнего Военного ведомства, ни со стороны технических учреждений и периодической печати. За пределами России мысли Я. оценил только выдающийся военный писатель полковник Гочкис, опубликовавший в 1912 г. статью «Магнитная война» в журнале «The Illustrated London News» (откуда мы заимствуем иллюстрации), где предсказывал, что использование идей Я. в будущей войне может принести победу и таким образом «повлиять на судьбу мира».

Эта статья произвела сильное впечатление на английское общественное мнение. На заседании парламента в 1913 г. консерватором м-ром Бруксом был сделан запрос морскому министру: «Что думает предпринять министр для защиты флота его величества, если Россия или Германия прибегнут к «магнитной войне», используя изобретения м-ра Ящеркина?» — запрос, наделавший в своё время немало шума.

В чем же состояла основа предложений Я.?

Обратимся к труду гениального изобретателя.

Рисунок П. Л. Ящеркина. Основной опыт
Основной опыт
Рисунок П. Л. Ящеркина. Принципиальная основа изобретения
Принципиальная основа изобретения

«То, что моё изобретение не является простой фантазией, каких много бывает, видно из проделанных мною многочисленных экспрементов (опытов). Один из этих экспрементов (опытов) я опишу сейчас. Вот рисунок этого опыта. К нижней части обыкновенной керосиновой лампы привязана обыкновенная нитка (можно № 40 Морозова или другую). На конце этой нитки за ушко привязана обыкновенная стальная швейная иголка. Если поднять эту иголку набок повыше, всё время натягивая нитку (осторожно, чтобы не опрокинуть лампу), и потом отпустить из рук, то иголка будет качаться взад и вперёд, всё равно как маятник. Теперь нужно взять магнит. Я брал магнит мастерских наглядных пособий Вятского губернского земства. Цена этого магнита 1 р., в полированном футляре из берёзового дерева — 1 р. 20 к. Одна половина его покрашена в красную краску, но это неважно. После первых опытов краску я содрал столярной шкуркой, и магнит всё равно действовал. Потом я его покрасил голландской сажей, и он тоже действовал. Если этот магнит подносить сбоку к той линии, по которой качается нитка, то иголку, когда магнит близко, вдруг притягивает к нему. Силы магнита хватало, чтобы оттащить иголку вбок почти на вершок, особенно когда она качалась уже не очень сильно. Ясно, что, если только взять магнит побольше, то он будет притягивать не только иголку, но и пушечные снаряды. А также и любые другие железные и стальные предметы, например корабли и паровозы. Рельсы он, наверное, не выдернет, потому что они прибиты к шпалам, а шпалы зарыты в землю» («Бескровная война» и т. д., с. 6—7).

Приведённый отрывок и собственноручные чертежи Я. ясно показывают безупречную логичность и обоснованность аргументации нашего изобретателя. К сожалению, не владея в должной мере математическим аппаратом, он не даёт цифровых расчетов габаритов магнита, необходимых для осуществления поставленных им целей.

Спасайся кто может!

«Даже гигантские плавучие крепости бессильны бороться с магнитом мистера Ящеркина: магнит притягивает неприятельские корабли к берегу, заставляя их разбиваться о скалы». («Illustrated London News», 1912 — № 17)

Соответственные данные, представленные специальными экспертизами, показали некоторую затруднительность практического разрешения идеи автора. Дело в том, что соотношение массы магнита (МI) и массы притягиваемых им тел (МII) должно быть достаточно велико; числитель в выражении (МI / МII) должен превосходить знаменатель по крайней мере в несколько сот раз.

Бронекорыто Ящеркина

«Наступление пехоты, несмотря ураганный огонь противника, превращается в увеселительную прогулку; неприятельские снаряды обезвреживаются, разрываясь в передвижных бронированных лоханях». (Ibid.)

Бронепоезда не проедут!

«И тыл противника подвержен на воздействию нового страшного оружия: железнодорожный состав не «сходит», а «взлетает» — с рельсов». (Ibid.)

Кроме того, сила притяжения магнита, убывающая, согласно законам распределения энергии поля, как известно, пропорционально квадрату радиуса (R2), будет достаточно эффективной лишь в довольно ограниченной сфере. Указанные соображения, однако, отнюдь не снижают ценности основной идеи, так как если вместо естественных магнитов применить электромагниты с большой мощностью питающего их тока (к сожалению, опыты Фарадея, проделанные за много десятилетий до Я., остались последнему неизвестными) и не задаваться чересчур далеко идущими целями, выдвинутыми смелой мыслью нашего автора, то его изобретение становится на вполне реальную почву. Широкое применение мощных электромагнитов в современном внутризаводском транспорте, в сущности, и представляет собой посильную для существующей техники реализацию принципа Я. Справедливость требует, таким образом, восстановления его приоритета и признания его первоизобретателем использования магнитного (соответственно электромагнитного) поля для практических целей. Применение в наше время атомной энергии, создающее небывалые до сих пор возможности, так сказать, концентрации энергии в весьма ограниченном объёме пространства, может быть, сможет указать пути и для осуществления смелой мечты Я. в её буквальном смысле.

Тщетно в течение многих лет Я. пытался пробить стену равнодушия. Жизнь не пощадила гения, дерзко пытавшегося вырваться из своего времени в будущее. Непризнанный и забытый изобретатель ещё сравнительно молодым погиб от порока, столь распространённого среди талантливых людей старой России, — от пьянства.

Во время одного из научных опытов Я. неосторожно дохнул на горящую спичку. Произошёл почти неслышный взрыв. Изобретатель вспыхнул неярким синим пламенем. Только по обручальному кольцу и нательному кресту удалось опознать его труп.



Примечания

(*) «The Illustrated London News» — «Иллюстрированные лондонские новости» (англ.). — Примеч. ред.

(*) Мы сохраняем орфографию подлинника.



[ Библиотека сайта «Роза Мира» ] 2005