НОВЕЙШИЙ ПЛУТАРХ
воображаемых знаменитых деятелей
всех стран и времён.
Иллюстрированный биографический словарь

Содержание

• Агафонов Ф. А. — художник-баталист (Л. Раков)
• Альте-Торре А.-Л.-М. — герцог, государственный деятель (Л. Л. Раков)
• Бэрд Д.-Л. — птицевод (В. В. Парии и Л. Л. Раков)
• Вараксин Н. Н. (Рост. Полынский) — поэт (Л. Л. Раков)
• Гальбидий Э. Л. — философ (В. В. Ларин)
• Гё Нан Джён — политический и военный деятель (Д. Л. Андреев)
• Генисаретский С. П. — воздухоплаватель (Д. Л. Андреев)
• Джонс Р. Т. — основатель секты акцелерантов (В. В. Ларин)
• Жанэн П. — конструктор сверхскоростных локомотивов (Л. Л. Раков)
• Знобинская М. Ф. — балерина (Л. Л. Раков)
• Иззагардянер И. — стоматолог (Д. Л. Андреев)
• Иниго ди Виченца А. Б., маркиз, военный деятель (Л. Л. Раков)
• Квак-Ма-Лунг (Браунинг Э. А.) — мнссионерша, супруга вождя племени Лу (Д. Л. Андреев)
• Красович Г. В. — адвокат (Л. Л. Раков)
• Левенштерн К., барон Штрейхенфельд, — рыцарь, участник III крестового похода (В. В. Парин и Л. Л. Раков)
• Леко-де-Лягиш М.-Ж.-Б. — археолог (Л. Л. Раков)
• Лигейро Э. — биохимик (В. В. Парин и Л. Л. Раков)
• Менандр — врач (В. В. Парин)
• Монкс У. — киноартист (Л. Л. Раков)
• Нисики-Коодзи Кикумаро — артист, художник и политический деятель (Л. Л. Раков)
• Ноорден ван Д. — писатель (Д. Л. Андреев)
• Осборн М.-Б.-О. — религиозная деятельница (Д. Л. Андреев)
• Пинар Э.-М.-А. — писатель (Л. Л. Раков)
• Поркутелла — философ (В. В. Парин)
• Пучков-Прошкин Н. А. — военный педагог (Л. Л. Раков)
• Пшедомбский  С. — живописец  (Л. Л. Раков)
• Рамадас А. Ч. — мыслитель, религиозный и общественный деятель (Д. Л. Андреев)
• Росс Р.— биолог (В. В. Парин)
• Смит Р. (Риччи Рэй) — дрессировщик (Л. Л. Раков)
• Тачибано И. — полководец и политический деятель (Д. Л. Андреев)
• Тимей Галикарнасский — полководец (Л. Л. Раков)
• Умберти Б. — архитектор (Д.  Л.  Андреев)
• Феншоу Д.-Э. — филолог, этнограф и путешественник (В. В. Парин)
• Филиппов М.  Н. — писатель (Д. Л. Андреев)
• Хозенкант аф X. — историк культуры (Л. Л. Раков)
• Хрипунов О. Д.— деятель опричнины (Даниил Альшиц)
• Цхонг И. М. К. — мыслитель и общественный деятель (Л. Л. Раков)
• Ченчи Э. — графиня-актриса (Л. Л. Раков)
• Четтерс Г. В. — писатель (Л. Л. Раков)
• Шварцдорф ф. Моргенштраль — дипломат (Л. Л. Раков)
• Эриксен Э. (Сигурд Мйольнир) (Д. Л. Андреев)
• Эскимосьянц В. Т., князь — военный деятель (Л. Л. Раков)
• Ящеркин Е. Л. — педагог (Д. Л. Андреев)
• Ящеркин П. Л. — изобретатель (В. В. Парин и Л. Л. Раков)

---

 

Знаменитый баталист Фёдор Антонович Агафонов родился в Вологде в семье чиновника. По окончании шести классов гимназии, наперекор воле отца, желавшего воспитать в сыне юриста, А. уехал в Петербург. Юноша ясно сознавал своё призвание: он отлично выдержал испытание в Училище общества поощрения художеств, а через три года поступил в Академию художеств, которую и окончил по классу батальной живописи в 1900 г., получив золотую медаль за программную работу «Засадный полк воеводы Боброка вступает в битву на Куликовом поле». Полотно это, заставляющее вспомнить величавые строки русских былин, представляет собою огромную композицию, отличающуюся необычайной экспрессией фигур и скрупулёзнейшею историческою точностью всех деталей (см. Приложение № 1).

Блестящий и заслуженный успех А. привел к получению им заказа от военного министерства на большую картину — «Атака кавалергардов при Аустерлице». Этот выдающийся эпизод родной истории, подвиг, вызвавший восхищенье Наполеона и воспетый автором «Войны и мира», дал повод А. ещё раз доказать своё уменье глубоко проникать в характер изображаемой им эпохи. Через два года напряжённой работы А. закончил этот свой шедевр (см. Приложение № 2).

В 1903 г. «Атака кавалергардов» была выставлена в Париже, где А. получил премию Мейсонье, а с нею и европейское признанье. Не приходится удивляться, что в том же году маститый артист по заказу французского правительства принялся за новое полотно — «Атака французских кирасир при Гравелоте», потребовавшее два года напряжённой работы. Художник, овладевая этой новой для него темой военной истории, казалось бы, чуждой ему страны, органически сроднился с атмосферой героической, но несчастной кампании 1870 — 1871 гг., воспетой А. Доде и Э. Золя, и нашёл образы, воплощающие галльскую доблесть и неустрашимость, вызывавшую, как было в данном случае, восторг и уваженье врагов (см. Приложение № 3).

В 1912 г. А. закончил две картины — «Атака лейб-казаков при Бородине» и «Атака бранденбургских гусар при Лейпциге». (Последнее полотно — по заказу Военно-исторического музея в Берлине). Если в первом случае А. со свойственным ему живописным блеском, мастерством и воодушевлением повествует о беспримерной лихости наших воинов в сражении, воспетом Лермонтовым, то во втором — он как бы перевоплощается, становится одним из мстителей за позор Иены и Ауэрштедта, превращается в одного из храбрецов, прославленных Кернером и Уландом (см. Приложение № 4).

В 1914 г. А. демонстрирует новые выдающиеся произведения: «Атака александрийских гусаров под Фридландом» и «Атака тяжёлой конницы Александра Македонского при Гранике». В то время как первое полотно воскрешает красочную оргию кавалерийского боя, одного из тех «пиров славы», которые любил воспевать Д. Давыдов, второе — как бы волшебством переносит нас в далекие дни легендарных побед юного полководца, некогда воспетого Курцием Руфом.

Преждевременная смерть помешала художнику закончить картину — «Атака конной гвардией германской батареи под Гунбиненом».

А. недолго прожил после удара, парализовавшего его правую сторону и тем самым правую руку. Он умер от переутомления, вызванного слишком напряжённой, разнообразной художественной деятельностью.

ПРИЛОЖЕНИЕ к биографии Ф. А. Агафонова

№ 1. «Засадный полк воеводы Боброка вступает в битву на Куликовом поле»	№ 2. «Атака кавалергардов при Аустерлице»
№ 3. «Атака французских кирасир при Гравелоте»	№ 4. «Атака Бранденбургских гусар при Лейпциге»

---

 

Судьба имени герцога Альта-Торре в исторической науке весьма своеобразна: только за последнее десятилетие были обнаружены источники, сообщившие нам полные сведения об этом государственном деятеле, позволяющие достойно оценить его.

Воспитанный в строго католическом духе выдающимся испанским богословом и крупным деятелем инквизиции Толедским Епископом Игнацием, который был известен как проповедник под именем «Простодушный» («El Naivo»), а как член Священного Трибунала — под прозвищем «Мучитель» («El Martirore»), А. Т., по-видимому, с ранней юности перенял от своего учителя склад характера, определяемый в современной психологии термином «раздвоение личности».

Друг и дальний родственник короля Филиппа II, А. Т. с детства и до старости жил жизнью придворного. Благодаря знатному происхождению он быстро и легко поднимался по ступеням дворцовой иерархии, достигнув высокой должности главного церемониймейстера. По-видимому, именно этими узкими границами службы герцога А. Т. объясняется то обстоятельство, что источники так мало сообщают о нём. Положение резко меняется того момента, когда в 1567 г. А. Т. отправляется в Нидерланды, в качестве «брата и друга» герцога Альба, т. е. без определенных официальных обязанностей, но фактически являясь, как теперь выяснилось, его ближайшим помощником и советчиком, alter ego короля. Обнаруженный недавно «Архив Нидерландской Короны» даёт целый ряд драгоценных подробностей деятельности А. Т. в Нидерландах. Оказывается, под его непосредственным наблюдением осуществлялись испанские репрессалии в Антверпене, Брюгге, Генте, Лейдене, Льеже и других городах и селениях, унесшие десятки тысяч жизней в результате сожжений на кострах, обезглавливаний, повешений и других мероприятий.

Но наряду с подобными данными мы встречаем многочисленные указания о трогательном внимании А. Т. ко всем местным католикам и его щедрой помощи потерпевшим от постоя войск, понёсшим убытки от беспорядков, испытывавшим неудобства от трудностей кредитования в условиях войны и т. п. Более того: в Архиве Казначейства нашлись документы, свидетельствующие о выдаче А. Т. из собственных средств специальных сумм как девушкам-бесприданницам, так и молодым людям из нуждающихся католических семей, желающим вступить в брак. Найдены расписки стариков, получавших безвозмездную ссуду, обеспечивающую их существование «до того часа, когда Всевышнему будет угодно призвать к себе своих бедных, но верных рабов». И этого мало: А. Т. сам лечил прокажённых и устраивал вблизи крупных соборов общежития для безногих нищих в целом ряде городов Нидерландов.

Опубликование всех этих новых данных привело к тому, что в новейшей исторической литературе обозначились резко противоречащие друг другу взгляды на деятельность А. Т.

Первая из этих точек зрения, связанная с католической клерикальной традицией, несомненно, переоценивает положительные моменты, считая А. Т. носителем религиозно-нравственного духа эпохи, наиболее полно воплотившим в себе добродетели милосердия и любви.

Сторонники второго взгляда определяют роль А. Т. как беспощадного реакционера, фанатически-последовательного проводника испанской экспансии, палача нидерландского народа. Наконец, в последнее время появилось и третье теченье, утверждавшее, что с точки зрения объективного понимания исторического процесса политика А. Т. в Нидерландах является будто бы недостаточно последовательной и тем самым более умеренной, чем того требовали обстоятельства: самый факт успешного сопротивления иноземному владычеству доказывает якобы слабость и неуместную либеральность А. Т.

Отметая крайности, мы считаем единственно правильным тот взгляд, что незаурядный государственный деятель оставался человеком своего времени, со всеми достоинствами в недостатками, свойственными той эпохе.

---

Примечания

(*) Alter ego — второе «я» (лат.).

---

 

Джон-Линкольн Бэрд родился на ферме Клир-Брук, неподалеку от города Нью-Коринф в штате Канзас. Семья Б. насчитывала несколько поколений канзасских фермеров. Б. получил скромное образование в начальной школе. Всю жизнь он хозяйствовал на своей ферме, не выезжая дальше Н.-Коринфа.

Рачительный хозяин, Б. особенно энергично начал развивать птицеводство, превратив свою ферму в крупный образцовый питомник. Обеспечив таким образом твёрдый материальный доход, Б. приступил к широкой оригинаторской деятельности, выведя ряд новых пород кур, индюшек и уток, что доставило ему известность как в фермерских кругах, так и среди специалистов по птицеводству. Приобретя значительный опыт в этом деле, Б. поставил перед собой смелую цель создать совершенно новую породу птиц. Он стремился соединить быстроту полёта, выносливость и высоко развитую способность к пространственной ориентировке почтового голубя с умом попугая и его способностями к речи. В течение почти двух десятков лет Б. неотступно трудился, стремясь получить этот межвидовой и даже межродовой гибрид. Эта цель превратилась для него прямо-таки в настоящую навязчивую идею, и он не мог успокоиться, пока, наконец, не добился долгочаемого и действительно поразительного результата. Когда В. выступил перед общественностью с сообщением о своих достижениях, он мог уже опираться на большой фактический материал: солидный птичник из нескольких поколений нового вида птиц — Б. назвал его «голупугай» (англ. Pigerot, нем. Taupagei, франц. — Colroquet) — доказывал, что речь идёт не о случайном исключительном явлении, но о подлинном овладении творческими силами природы. Джон и Полли — родоначальники нового вида живых существ на земле — стали любимцами их создателя.

Скорость полёта голупугая доходит до 250 км в час, превосходя вдвое скорость почтового голубя. Голупугай крайне вынослив и может лететь без отдыха до пяти часов. После получасового перерыва и приема пищи он может снова лететь ещё 4–5 часов, покрывая, таким образом, до 2500 км за день. Необходимую порцию корма он несет в полёте на себе в небольшом мешочке.

Голупугай очень устойчив в отношении метеорологических факторов. Природные качества птицы были усилены, когда заинтересовавшиеся опытами Б. крупнейшие учёные разных специальностей начали сотрудничать с ним. Так, химикам удалось разработать рецепт состава для пропитки перьев голупугая, предотвращающего возможность намокания, отяжеления и промерзания под влиянием дождя, снега, града. Поразительное увеличение скорости полёта голупугая, по сравнению с соответственными свойствами исходных родительских форм, связано с планомерно проведённым отбором экземпляров с наиболее объёмистой формой грудной кости, обеспечивающей вместе с тем наиболее выгодные условия для прикрепления, развития и наивысшей продуктивности летательной мускулатуры. Большое значение имела систематическая тренировка птиц под руководством наиболее выдающихся спортсменов, тренеров и теоретиков физической культуры. Обучение голупугаев летчиками, охотниками и офицерами-топографами резко повысило способность птиц ориентироваться в пространстве и развило в них быстроту реакции. Привлечение к делу лучших логопедов, профессоров декламации и пения из консерватории изумительно преобразило голос голупугаев и их речевые способности. Общеизвестная сиплость и картавость голоса попугаев уступили место благозвучному и мелодичному звучанию. Наиболее часто среди голупугаев встречается баритон у самцов и контральто или меццо-сопрано у самочек, но нередки и экземпляры, обладающие прекрасным басом, тенором, сопрано.

Консультации психологов и философов позволили значительно развить и умственные способности голупугаев. Возможно, однако, что именно влиянию этих специалистов следует приписать некоторую мечтательность и задумчивость, характеризующие наиболее солидно обученные экземпляры. Само собою разумеется, что для сохранения чистоты произношения птицы, по окончании курса обучения, содержались в изолированных друг от друга отделениях птичника — английском, французском, немецком, русском, испанском и т. д. Следует упомянуть об особо выдающихся по своим способностям экземплярах — «Stars», которые в совершенстве овладевали двумя и даже тремя языками. Как правило, все птицы обучались также насвистывать знаками Морзе все общепринятые формулы международного радиотелеграфного кода.

Основными условиями для наилучшего развития и использования способностей голупугаев являются систематический и любовный уход, обильное и разнообразное питание и обеспеченье возможности удовлетворения очень сильно выраженного у этих птиц «sexappeal».

Большую проблему представляла собой задача обезопасить полёт голупугая от нападения хищников. Конечно, уже сама скорость полёта новой породы птиц помогала делу. Дополнительное же обучение голупугаев пикировке, во время которой приводится в действие укрепленная на шее птицы сирена, и оснащение их автоматическим пугачом — ракетной пушечкой, — фактически совершенно устранило угрозу нападения не только ястребов, но даже орлов и кондоров.

Интерес общественности к голупугаям значительно оживился со времени организации их регулярной почтовой службы — «ГПС» (англ. «P. P. S»). Появилась настоящая мода на доставку голупугаями «говорящих любовных посланий», воспроизводящих, благодаря хорошей тренировке птиц, все модуляции и оттенки голосов авторов писем.

«Долой безличную мёртвую бумагу! Наслаждайтесь любимым голосом!» — гласили плакаты Акционерного об-ва «P. P. S. — Бэрд». Сравнительно частые недоразумения, вызванные тем, что голупугаи, вследствие большой и разнообразной нагрузки со стороны некоторых клиентов, путали имена, стали абсолютно невозможными после изобретения пилюль забвения «Лета»: приняв пилюлю, голупугаи полностью освобождал свой мозг от каких бы то ни было следов предыдущих посланий.

Имеются основания полагать, что голупугайная служба уже развилась за пределы, значительно превосходящие то, что является достоянием гласности.

Так, например, известно, что в целом ряде случаев доставка голупугаями личных посланий глав государств помогла разрядить напряжённую политическую обстановку, обеспечив переговорам полную тайну и необходимую при обсуждении сложных и спорных вопросов точность формулировок. Это послужило для журнальных обозревателей и радиокомментаторов поводом присвоить голупугаям остроумные прозвища «тайных советников» и «серых кардиналов». С другой стороны, намечаются широкие перспективы применения голупугаев в военном деле. При всей естественной ограниченности сведений о деятельности военных ведомств в этом направлении, по-видимому, можно не сомневаться в целесообразности использования этих птиц для проведения фотосъемок неприятельских позиций, для целей военной пропаганды, для дезорганизации войск противника во время боя, путем передачи голупугаями противоречивых команд, воспроизводящих голоса высших офицеров противника, для расстройства вражеского тыла при помощи усиленных летной радиоаппаратурой агитационных сообщений, передаваемых птицами над неприятельскими городами, для доставки и сбрасывания микробомб и т. д. и т. п.

Счастливый успехом дела своей жизни, Б. скончался и был похоронен в имении-питомнике Клир-Брук. Через два года после его смерти мраморный памятник создателя голупугаев был украшен урнами с останками Джона и Полли.

---

Примечания

(*)И сирена и пушечка приводятся в действие посредством ниток, привязанных к правой и левой лапкам птиц.

---

 

Никита Никитич Вараксин родился в Костроме в купеческой семье. Окончив гимназию, он в 1896 г. поступил в Казанский университет, но курса не окончил.

В 1898 г. В. уехал из Казани с артисткой оперетты г-жою А. в Астрахань. Вместе с труппой оперетты В. побывал в Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, в Одессе, Севастополе, Ялте.

Двухлетнее путешествие явилось плодотворной образовательной школой для будущего поэта, впоследствии называвшего этот период «годами странствий», в противоположность предшествовавшему — «годам учения». Действительно, В. как бы шёл в этом отношении по стопам Вильг. Мейстера.

Вернувшись в родную Кострому после смерти отца, В. начинает литературную деятельность.

Порядочный доход от мануфактурной торговли и отцовское состоянье позволяли ему жить, пользуясь всеми удобствами, в обширном собственном доме, с хорошей библиотекой, постоянно пополнявшейся всеми новинками из обеих столиц. Гостеприимный хозяин, В. устраивал у себя любительские спектакли, литературные чтения, концерты и маскарады, отличавшиеся непринуждённой весёлостью и артистичностью. Особый успех имел бал-маскарад под названием «Оргия дикарей», разделивший костромскую интеллигенцию на партию либералов, приветствовавшую это начинание, и партию консерваторов, осуждавшую подобные затеи. Все гости являлись костюмированными, изображая представителей разнообразных диких племён. Сам хозяин принимал гостей одетым в костюм тунгусского шамана из чудесных оленьих шкур, а провожал — в скромном профессиональном наряде туземца-водолаза с островов Фиджи.

Подобные культурные развлечения не мешали, разумеется, творческой деятельности В. В 1901 г. он выпускает на собственные средства книгу стихов — «Страстные зовы», посвящённую артистке гастролировавшей в Костроме труппы оперетты г-же В.

Уже эта первая книга была тепло встречена и столичной и провинциальной критикой.

В основе творчества В. в этот период можно ясно различить две линии. С одной стороны, В. продолжает классическую традицию прославления природы и любви, лирическую традицию Фета.

Ярким выражением этой линии являются, например, стихи «Проводы»:

Ложится снег. Его ковром пушистым Покрыты улицы, дома, сады, крыльцо, И мехом золотистым и душистым Ты закрываешь плечи и лицо. Мороз тебе не страшен, но страшна В такую ночь спокойствием луна.

С другой стороны, поэт близко подходит к тем настроениям, которые развивали ранние символисты, в особенности К. Бальмонт.

Мы встречаем у В. ярко выраженный индивидуализм, поклонение любви как всеобъемлющему жизнеутверждающему началу, воспевание эроса в стихах, напоминающих оргиастические культы древности.

Понятно, как ново, заманчиво и вызывающе звучали такие стихи, например, как «Полдень»:

Полдень. Жарко. Бархатистый Мох — нам мягкая постель. За рекою серебристой Заливается свирель. Будто мехом золотистым, Что овал плеча скрывал, И пушистым и душистым, — Я косой твоей играл. Дай, сорву с тебя покровы, Обнажу тебя до дна: Нимфы, фавны вечно новы И в любви всегда весна. Поцелуи крепче вдвое! Взор угас от страстных мук... Только крик «Эван! Эвоэ!» — Повторяет всё вокруг...

Прибавим ещё, что В. превосходно читал свои вещи. Неудивительно поэтому, что фразы: «Приходите сегодня к нам — обещал читать Полынский», или: «У нас обещал сегодня читать свои стихи огненный Ростислав» (В. был блондин, с несколько рыжеватым оттенком), — служили обычной, но неотразимой приманкой для интеллигенции Костромы, часто предпочитавшей творчество В. стихам представителей столичного Парнаса. На огромную популярность нашего поэта указывает и то обстоятельство, отмеченное статьёй «Поэты родной реки» в газете «Нижегородский листок», что ещё в 1901 г. его стихи распевались в виде частушек во многих приволжских городах, а в Самаре исполнялись частями гарнизона в качестве солдатских песен (на мотив — «Соловей, соловей, залётная пташка» и др.). При этом любопытно отметить, что текст стихов значительно перерабатывался анонимными редакторами, упрощаясь, но в то же время приобретая новую выразительность.

Так, например, стихотворение «Свиданье» выглядело у автора следующим образом:

Для восторгов тайной встречи Ты пришла на страстный зов. Обнажи скорее плечи Из сверкающих мехов!

Редакция частушек существенно отличалась от оригинала:

Для любовной нашей встречи Ты пришёл без лишних слов. Затуши скорее свечи, Задвигай скорей засов!

В 1906, 1907 и 1908 гг. В. проводит несколько месяцев в Петербурге и в Москве. Ряд его стихов печатается в «Весах» и «Золотом Руне». В том же 1908 г. поэт совершает путешествие в Италию. Он побывал в Риме, Флоренции, на Капри и на обратном пути в Россию — в Афинах и Константинополе. Творчество В. достигает в эти годы высшей точки расцвета. Он живет многогранной жизнью, обильной и внешними впечатлениями и внутренними переживаниями. Он любит и любим. Его окружают успех и признание. Он, так сказать, «пьёт из чаши бытия», со свойственной ему манерой, — жадными, глубокими глотками.

Весь этот мир новых ощущений раскрывается В. в сборнике стихов «Сверкающие миги», посвящённом спутнице поэта по заграничному путешествию, артистке оперетты, гастролировавшей в Костроме, г-же В. Книга «Сверкающие миги» получила одобрение в столичной прессе. Критика подчёркивала рост мастерства поэта, углубление его философских взглядов, возмужанье духа. Теперь поэт предстаёт перед нами не только выразителем стихийных сил, но певцом интеллектуальных раздумий, наследником и обладателем многих культур. Подчас его стихи теряют даже прежнюю легкость, обретают «державинскую тяжеловесность», наполняются сложными образами, метафорами, гиперболами. Только постепенно раскрывается их величавый смысл, их внутренняя музыкальность. Таково его известное стихотворение «Когда не звали», относительно смысла и значения которого в критике существуют самые различные толкования. Нам представляется бесспорным, однако, что именно здесь В. дал своё эстетическое credo: искусство обладает особыми закономерностями, его звезда течет собственным путём, или, проще говоря, судьба поэта, являющегося в мир в виде неизвестно откуда взявшегося, стремительно несущегося метеорита, обладает трансцендентальной сущностью, лишь отчасти выявляющейся в соединении его лучей с ограниченным пространством жизненной сферы. Таковы же и законы, управляющие любовью. Приводим эти строфы целиком:

Когда не звали — Капри, Кострома ли, — Везде одно... И жизнь, как сон, бежит, И сон, как жизнь, бежит метеорит, Что Чацким в «Горе от ума» назвали, Летит насквозь... А занавес шумит. Пускай райка безумствует синклит, В орхестре хор появится едва ли: Звезда искусства всходит в свой зенит.             Когда не звали. Мохнатых звёзд созвездие горит, Зовёт, манит из неизвестной дали... Пусть мрамор плеч заветный мех хранит, Чтоб красоты их люди не видали, Звезда взойдёт! Приди ж в мой тёмный скит,             Когда не звали!

Критики часто сопоставляли строки этого стихотворения с произведениями Вяч. Иванова и Вал. Брюсова. Нам эта близость представляется выражением однородного мировосприятия. Говорить здесь о влиянии было бы, по нашему мнению, неправомерно, а о подражании — просто нелепо: самобытность В. слишком очевидна.

Говоря о самобытности В., невольно вспоминаешь его многочисленные стихи, обращенные к родному городу. А многие ли поэты, достигнув славы, сохраняли эту трогательную привязанность к отеческому краю? Как лирично звучат, например, эти строки, написанные в столице:

И я узнал просторы площадей, Гул людных улиц, острова, балеты, Сверканье электрических огней И сумрак светлых северных ночей, За кружевом оград — теченье Леты... Но сердце оставалось в Костроме; Ему всегда звучали те же речи, В гостях, театрах, на балах, во сне, Что ты тогда нашептывала мне, Когда, отбросив мех, я обнял плечи.

Глубокой и оригинальной самобытности В. посвящена специальная глава фундаментального труда профессора Беседкина «Вдохновение и одержимость», где талантливый исследователь на основании тщательного, хотя на наш взгляд и несколько спорного, формального анализа произведений поэта устанавливает (в свою очередь, несколько спорное) положение о «центральном образе поэзии В.», будто бы могущего быть охарактеризованным как «магия меха и плеча».

Вернувшись в Кострому в 1915 г., после очередного пребывания в столицах, поэт издает книгу «Предчувствия», посвящённую артистке оперетты г-же Я. Как бы предвосхищая приближающуюся болезнь, В. пишет мрачные строки о скоропреходящести жизни, о неизвестном будущем. Это ясно чувствуется в стихотворении «Проходит всё»:

Проходит всё! Несносная помеха — Года и дряхлость! Скоро и закат... В последний раз серебряного меха Дай мне вдохнуть знакомый аромат! А там — в ничто! Морозная дорога... Путь в пустоту... Но память горяча... Пускай опять знакомая тревога Пронзит насквозь, едва коснусь плеча... Не уходи! Повремени немного!..

Всё яснее проступают у нашего недавно ещё столь жизнерадостного поэта эсхатологические ноты; он всё чаще говорит о судьбах войны, о неизбежной гибели старой культуры. Наиболее ярко подобный строй мыслей выступает в стихотворении «Трудись и жди»:

Трудись и жди! Но скоро Настанет страшный час: И короля и вора Настигнет некий глас. Тогда никто не сможет Укрыться, убежать... И царственное ложе И скромная кровать Не скроют от расплаты — Расплата горяча... Твои целую латы В то место у плеча, Что мехом ты любила Порою закрывать... О, тихая могила, Сестра, жена и мать!..

В конце 1915 г. В. заболел острым психозом: поэт отказывался от любой одежды, кроме меховой. Более того: он не мог видеть одетых людей. Даже вид носового платка приводил его в ярость. Помещённый в частную клинику, несмотря на заботливый уход, поэт не мог долго вынести неволи. Через полгода его страдания окончились.

Обозревая творчество В. — Ростислава Полынского — в целом, мы видим, что этот талантливый самородок смог, благодаря собственным энергии и дарованию, вырваться из тенёт провинциальной жизни в мир интеллектуальной силы, прочно заняв своё место в блестящем созвездии поэтов-символистов. Он является, так сказать, звездой второй величины. Но в этих пределах творчество В. остается незабываемым.

---

 

Римский философ Гальбидий был близким другом Плиния Старшего. Г. считается предшественником Сенеки, в сочинениях которого несомненны прямые заимствования из Г.

Из творений Г. до нашего времени дошли: конец его письма к племяннику (около 20 строк, содержащих моральные увещевания и отказ от уплаты долгов молодого адресата письма) и начало двух приписываемых ему писем к Плинию Старшему.

Г. погиб вместе с последним во время извержения Везувия.

---

 

В самом имени Гё Нан Джёна заключен глубокий философский смысл. Тому, кто не пожалел отдать долгие годы изучению многоплановой символики китайских иероглифов, достойной наградой будет высокое искусство — уменье постигать через лаконичные знаки имён судьбу их носителей и то положение, которое эти люди занимали при жизни. Стремясь облегчить европейскому читателю проникновение в эту пучину премудрости, мы счастливы поделиться с ним нашими скромными, чтобы не сказать ничтожными, познаниями и сообщить, что фамилия Гё означает «граница», а прозвище Нан Джён — «хранитель юга».

Г. Н. Д. родился в провинции Шаньдун в семье писца и первоначально носил имя Ту Coy, что значит «Головастик». Когда мальчику исполнилось семь лет, отец, на каждом шагу убеждавшийся в необыкновенных дарованиях сына, отправил его учиться в знаменитый буддийский монастырь Ван Ду. При этом, как бы проникнув внутренним взором в судьбу сына и провидя его будущую славу, он дал ему прозвище Нан Джён.

С примерным трудолюбием и усидчивостью Г.Н.Д. — сначала мальчик, потом юноша и, наконец, зрелый муж — изучал в монастыре науку иероглифов. Не меньше внимания уделял он проникновению в создания великих китайских мыслителей; благоговение перед философией бессмертного Конфуция с каждым годом всё более охватывало его сердце и разум.

Его доброта и углублённое понимание им этики конфуцианства прекрасно отразились в следующем трогательном эпизоде его биографии. Будучи отпускаем своими наставниками время от времени домой, чтобы проведать родителей, Г. Н. Д. не мог не испытывать грусти и сожаления при виде того, как неумолимые годы заставляют сгибаться всё ниже спину его отца и накладывают морщины на лицо матери. Он понимал, что его появление в родном доме раз в два года, сначала подростком, а затем и взрослым человеком, может напомнить его родителям об их собственном возрасте. И, чтобы создать для отца и матери иллюзию остановившегося времени и возвратившейся молодости, любящий сын стал являться к ним каждый раз не в обычной одежде, соответствующей его летам, а в детском платьице, не доходившем ему и до колен. Такова была доброта его сердца.

По окончании 54-летнего курса обучения почтенный кандидат был допущен к государственному экзамену. Этот экзамен превратился в настоящее торжество Г. Н. Д., ибо проявленное им знание всех иероглифов, относящихся до оружейного дела и военного искусства, поразило самых глубокомысленных ученых, составлявших экзаменационный совет. Неудивительно поэтому, что на 61-м году жизни Г. Н. Д. получил назначение на пост «Командующего телохранителями Драконолицего» . Занимая эту должность и пользуясь обширной императорской библиотекой, Г. Н. Д. продолжает свои ученые изыскания и в 1834 г. издает сводный труд «Дипломатия и война» («Бай-гау Та-чан»): это словарь всех иероглифов, обозначающих чужеземцев и чужеземное или же имеющих отношение к оружию и военным действиям. Естественно, что благодаря этому труду, достойному легендарных богатырей времен императора Яо, Г.Н.Д. становится общепризнанным авторитетом в вопросах дипломатии и военных наук. В 1837 г. он возводится в сан мандарина и, как прославленный знаток международных отношений и стратегии, назначается Командующим армией при Наместнике Императора в Гонконге. Вот когда судьба пожелала раскрыть сокровенный смысл его имени «Хранитель юга», ещё раз поучительно указывая всякому, имеющему разум, на великую связь между именем и жизнью человека.

Находясь на посту Командующего, Г. Н. Д. своими деяниями подтверждает мудрость правительственного назначения его на эту Должность: он издает книгу «Танец таинственных иероглифов» («Му-Дзи мей»). Философская идея, которую автор блестяще доказывает в этом труде, заключается в том, что для победы над врагами воины должны прежде всего уметь выражать своими телодвижениями иероглифы, символизирующие грозное оружие, разгром противника и торжество над ним. Мир полон соответствий. Жизнь течет миллионами параллельных русел, которые кажутся отделёнными друг от друга только непросвещённому взору. В действительности поток — един, и русло — одно. Всё связано, подобное вызывается подобным. Действие, совершаемое в уединённом доме, неизбежно отражается в явлениях, происходящих в открытом поле.

Символические телодвижения, имитирующие нанесение врагу сокрушительного удара, не могут не ощутиться этим врагом, хотя бы он и остался в неведении об их действительном источнике.

Учение Г. Н. Д., применяющее к задачам нашего времени вечные истины философии Тао, произвело огромное впечатление на всю мыслящую часть китайского общества. В 1839 г. Гонконгский Наместник пригласил философа-командующего на торжественный приём, устроенный им офицерам английских военных кораблей, стоящих на рейде. Главный смысл церемонии заключался в показе чужеземцам и возможным врагам больших маневров китайских войск. Философским же стержнем маневров являлся «танец воинственных иероглифов» в исполнении всех частей и соединений под руководством самого Командующего. По-видимому, зрелище пляшущего войска действительно устрашило англичан; во всяком случае, в продолжение целой недели после этого Гонконг наслаждался тем же спокойствием, как и долгие века перед тем. Довольный явными плодами церемонии, Наместник послал императору специальное донесение, и Гё Нан Джёну за его подвиг была пожалована земля в окрестностях Пекина размером в 17 му и подарены пять кусков красного шёлка. Правда, в день получения Командующим известия об этом знаке благоволения и высокой оценки его заслуг Гонконг был занят англичанами, но это не имеет принципиального значения. Более чем вероятно, что если бы не «танец воинственных иероглифов», это несчастье произошло бы ещё раньше.

В 1842 г. Г. Н. Д. участвовал в Нанкинских переговорах. Здесь, с целью добиться от англичан отказа от их чрезмерных требований, он не раз собственнолично исполнял новую магическую церемонию, разработанную им на основе указаний древнейших китайских источников: танец дипломатических иероглифов. Здесь во время танца и закончился его земной путь. Не приходится удивляться, что церемония, прерванная этим несчастьем, не смогла оказать желаемого действия на английских дипломатов.

Прямой причиной безвременного ухода из жизни этого разностороннего и энергичного деятеля послужили, очевидно, ветры в печени.

Похоронен был Г. Н. Д. в Нанкине с большим почётом и торжественностью. На его каменной гробнице высечено посмертное имя — «Ай-дзи мей-дзе», что значит «сын духа Танцев и богини Иероглифолюбия».

---

Примечания

(*) «Драконолицый» — сына неба, император.

(*) 17 му — т.е. немногим больше одного гектара.

(*) Ветры в печени — термин китайской медицины, видимо соответствующий европейскому понятию «камни желчного пузыря».

---

 

Сидор Пантелеимонович Генисаретский родился в Сибири, в с. Благовещенском Красноярского уезда, в семье дьякона. Окончив 4-классное училище, служил писарем Губернского Правления, затем помощником делопроизводителя, делопроизводителем, помощником столоначальника, а после учреждения Акцизного Ведомства перешёл на службу в это последнее в чине титулярного советника. Добрый семьянин, человек необычайной скромности, любивший преферанс и некоторые другие незатейливые развлечения в тесном кружке приятелей и питавший неослабевающий интерес к той отрасли отечественного производства, с которой была связана работа в Акцизном Ведомстве, Генисаретский не помышлял ни о лаврах смелого исследователя, ни о славе учёного. Его судьба являет собою поучительный пример и обнадеживающий образец того, как честность и скромность могут быть иной раз вознаграждены таким взлётом фортуны, о каком и мечтать не мог благодушный сын дьякона.

В 80-х годах на неярком фоне провинциального общества г. Красноярска заметно выделялась своеобразная фигура удачливого золотопромышленника Ф. К. Полуярова. Неукротимый темперамент и могучая творческая фантазия натолкнули этого настоящего русского самородка на оригинальное, весьма необычное для того времени увлечение воздухоплавательным спортом. На обширном пустыре вблизи своего великолепного дома, получившего вследствие хлебосольства своего хозяина прозвище «Ноева ковчега», Полуяров устроил нечто вроде примитивного лётного поля, с которого стартовал однажды на аэростате конструкции талантливого инженера-самоучки Алмазова. Полет завершился благополучным приземлением в полусотне верст от Красноярска. Эта удача вдохновила Полуярова на смелый замысел: внеся кое-какие изменения в конструкцию аэростата, совершить на нём полет через Алтайский хребет. Подготовительные работы были вскоре закончены, и в одно воскресное утро в июне 1888 г. должен был состояться старт.

Среди публики, привлечённой необычайным зрелищем и толпившейся вблизи воздушного шара, который слегка покачивался на своих стропах резвыми порывами северного ветра, находился и Г. По-видимому, безобидные удовольствия, которым отдал дань накануне вечером, в субботу, Сидор Пантелеймонович, слегка нарушили обычно свойственный ему трезвый подход к вещам; во всяком случае, в нарушение своего правила — никогда не выдаваться вперёд — он позволил себе протиснуться в первый ряд зрителей и здесь с неосмотрительной громогласностью произнес несколько скептических суждений о перспективах воздухоплавания. Эти замечания были услышаны Полуяровым, уже готовившимся подняться в гондолу аэростата. Разгневанный недоверием к науке, отважный экспериментатор в эту же секунду приподнял дерзкого скептика на воздух и толкнул его в гондолу с раздражённым восклицанием, повторять которое дословно мы считаем неуместным. Но на этот раз судьба не пожелала отнестись с обычною снисходительностью к нетерпеливым выходкам русского мецената: по невыясненным до сих пор причинам шар тотчас же рванулся вверх, последние стропы лопнули, и Г. внезапно очутился совершенно один несущимся в корзине аэростата неизвестно куда и зачем, со скоростью 10 сажен в секунду.

В изложении дальнейших событий мы принуждены руководствоваться единственным имеющимся у нас источником — воспоминаниями Г. «В стране далай-лам», опубликованными в газете «Вестник Красноярского края» в июле 1891 г. К сожалению, неподготовленность нашего соотечественника к подобному путешествию и необычайные обстоятельства самого отбытия его из Красноярска придают его свидетельству о первых сутках полета несколько туманный характер. Драматизм его положения усугублялся тем, что, будучи незнаком с устройством аэростата, он и не подумал принять меры к скорейшему приземлению. Кроме того, отмеченное нами выше недоверие его к научным и техническим новшествам способствовало его твёрдой уверенности в том, что шар будто бы не может продержаться в воздухе больше нескольких минут. Поэтому сначала, спрятавшись на дне гондолы и не решаясь приподнять голову над бортом её, Г. размышлял лишь о том, как и на чём будет он добираться обратно в город после того, как шар опустится. Но когда прошло около получаса, а шар поднялся выше облаков, Г. рискнул глянуть вниз и по сторонам. Внизу простиралась покрытая лесом волнообразная равнина, а навстречу, с юга, приближались какие-то горы. Поэтому нам не кажется странным, что прежняя мысль, тревожившая воздухоплавателя, сменилась новой: беспокойством о том, успеет ли он вернуться в Красноярск к 7 ч. утра в понедельник, т. е. к началу служебного дня в Акцизном Управлении. Однако весьма скоро сделалось ясно, что высокому чувству служебного долга нашего титулярного советника готовится новый удар. Не ощущая непосредственной силы ветра, т.к. шар нёсся с его скоростью, Г. видел по изменениям ландшафта, что эта скорость огромна. Точно по аэродинамической трубе, аэростат несло между горных вершин, над перевалами, где несколько раз он едва не задел за скалы, а часа через два перед жертвою жестоких шуток судьбы открылась безбрежная даль пустыни. Земля ушла глубоко вниз. Однажды среди пустынных пространств заголубели изгибы большой реки; можно думать, что это была р. Тарим, хотя Г. почему-то утверждает в своих воспоминаниях, будто бы он пролетел над Нилом.

Неотчетливость географической концепции нашего путешественника отразилась и в том, что снежные горы Куэнь-Луня, которые он благополучно, хотя и с ужасающим риском, миновал уже в вечерних сумерках, были приняты им за Кавказский хребет. Вообще, нетрудно вообразить душевное состояние воздухоплавателя, если учесть рисовавшееся ему страшное будущее: быть выброшенным где-либо в дикой местности, откуда придётся добираться домой пешком через пустыню, с тем, чтобы в конце концов стать перед лицом грозного начальника, требующего объяснения дерзкой самовольной отлучки. Не могла способствовать подъёму настроения и перспектива объяснения с Полуяровым. Зато физические испытания, выпавшие на его долю, Г. выносил с беспримерным мужеством. Ни тени ропота или возмущения не чувствуется в его безыскусственном рассказе о полете.

Был ужасный холод. В шаре была шуба и одеяло, и я их одел. Провизии мне хватило. Водка тоже была в шаре, и я не замёрз.

Но, по-видимому, живительный напиток помог игрушке воздушной стихии не только в физическом, а и в психологическом отношении: лаконичность дальнейших сообщений Г. заставляет нас предположить, что смилостивившаяся над ним судьба послала ему долгий, спокойный, подкрепляющий сон.

Из состояния забытья Г. был выведен сильным толчком, за которым последовали второй и третий. Плохо ориентируясь спросонок, путешественник успел лишь сообразить, что шар приземляется и что солнце стоит высоко на небе. В ту же минуту гондолу тряхнуло ещё энергичнее, воздухоплаватель был выброшен на поросший травою склон горы, а освободившийся от его тяжести шар исчез в неизвестном направлении. На некотором расстоянии виднелась большая отара овец, а ещё дальше — селение обитателей этого загадочного края. Оттуда уже спешила группа людей. Но, подбежав к своему неожиданному гостю, эти дети природы, вместо ожидаемого приветствия, высунули языки, делая при этом оригинальные, но маловразумительные движения кистью правой руки, и в особенности большим пальцем. В свете современной науки можно с уверенностью сказать, что Г. был первым европейским исследователем, описавшим тибетский способ приветствия, хотя и не проникнув в его смысл. «Одно слово: язычники!» — с мягким юмором резюмирует он это наблюдение. С чисто русскою сметкою он подметил также, что попытка его заговорить по-русски привела к тому, что вся группа туземцев поверглась перед ним ниц: очевидно, его принимали за сверхъестественное существо, явившееся с неба. Таким образом, можно было не сомневаться, что перед ним люди, чуждые христианской цивилизации. Чрезвычайно любопытно и лингвистическое наблюдение, сделанное Г-м: он решительно утверждает, что туземцы, простираясь перед ним, выкрикивали: «Митрея! Митрея!» Надо думать, так прозвучало русскому уху слово «Майтрэйя».

Невозможность вступить в человеческое общение с туземцами чрезвычайно упростила научно-исследовательские задачи русского культуртрегера. Скупыми, но яркими штрихами живописует он свои дальнейшие приключения. Торжественно приведённый в деревню, он был водворён в помещение храма подле изваяния Будды. Возжигание благовонных палочек и монотонное пенье чередовались с трапезами, о которых Г. сообщает драгоценные подробности. «Они без конца заставляли меня пить крепкий чай с коровьим маслом: Это настоящее пойло. На крёщеной Руси такого не стал бы пить последний зимогор».

За эти дни, безвыходно проведённые в ламаистской кумирне, Г. отдохнул от перенесённых мытарств, и это дало ему силы мужественно встретить новый этап путешествия, когда набожные тибетцы решили отправить небесного гостя для выяснения личности в духовный и административный центр своей феократии. Предоставим слово самому путешественнику.

«Меня посадили на рогатое животное вроде быка. Меня сопровождало 12 туземцев. Главным был далай-лама.Мы ехали долго через горы. Некоторые горы были высотой в 20 вёрст. Если бы меня бы не закутывали бы в мех целиком, я бы замерз. Наконец мы спустились куда-то. Стало тепло. Мы останавливались в юртах кочевников или в языческих монастырях. Народ добродушный, только все они очень глупы. По-русски не знает ни один далай-лама. Наконец меня привезли куда надо. Это был город и дворец в десять этажей».

Итак, наш исследователь оказался первым европейцем, проникшим, ценой всевозможных лишений и риска собственной жизнью, в тибетскую столицу, где его личность очутилась в центре внимания высшего ламаистского духовенства. Целомудренная, скупая литературная манера Г. не позволяет нам заключить ничего определённого ни о том, кто именно из лхасских сановников и какими способами пытался выяснить его происхождение, ни о той обстановке, которою Г. был окружён в таинственном городе. Слишком скромное представление о собственных возможностях помешало исследователю проявить свойственную ему наблюдательность, способность к глубокому анализу и широкому синтезу. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что в его воспоминаниях мы не находим никаких сведений о внешнем виде Лхассы и знаменитого дворца Поталы, равно как и об одежде, обрядах, быте, ремёслах, художественных изделиях, утвари и т.п. Так или иначе, после двухмесячного пребывания в Лхассе в условиях почётного заключения Г. был снова посажен на яка и, на этот раз уже без особых церемоний, перевезен торговым караваном в Сринагар — главный город индийской провинции Кашмир. Надо полагать, лхасские власти убедились в земном происхождении своего гостя и, с грубоватостью людей, чуждых гуманной цивилизации нашего века, выпроводили его за границу. Только в Бомбее встретился наконец Г. с первым человеком, говорившим по-русски: с русским консулом. Здесь наконец он узнал, что исследованная им страна называется Тибетом и до этого времени оставалась недоступной для европейцев.

Путевые воспоминания Г. об Индии представляют, естественно, меньше интереса, чем его талантливые зарисовки Тибета. Если мы припомним описание путешествия по Индии великого русского исследователя XV века Афанасия Никитина, фактически открывшего эту страну для учёного мира, мы убедимся, что данные, сообщаемые об Индии Г., уже нашли своё место в книге его гениального предшественника.

Зато бесконечную ценность для историка русского быта и нравов представляют страницы из воспоминаний, посвящённые возвращению в родной Красноярск. Безыскусственно, просто, но со множеством интереснейших подробностей повествуют они о восторженном приёме, устроенном герою воздухоплавания красноярским обществом; о том, как Полуяров, считавший Сидора Пантелеймоновича невинной жертвой своей необузданной вспышки, обнял его, рыдая, и осчастливил ценным подарком — бронзовыми настольными часами в форме аэростата, каждый час наигрывавшими «Во саду ли, в огороде»; о том, как начальник Акцизного Управления, вместо того чтобы распечь подчинённого за самовольную отлучку, принял его с благосклонною шуткой и целых полчаса расспрашивал о подробностях путешествия; о том, наконец, какие обеды устраивались красноярской общественностью. Если бы погибли все документы, по которым мы судим о видах и родах спиртных напитков и праздничных кушаний, употреблявшихся в Сибири в конце XIX столетия, записок Г. было бы достаточно, чтобы восполнить эту роковую утрату.

Публикация его труда «В стране далай-лам» вызвала живой отклик не только в отечественной, но и в заграничной, особенно английской печати. К сожалению, мы не имеем права обойти молчанием некоторых выступлений, прозвучавших неприятным диссонансом среди голосов признанных учёных, указывавших на огромное значение подвига Г. для географической науки. В Англии нашёлся даже некий Джемс Кларк, не постеснявшийся иронизировать над самоотверженным исследователем в том смысле, что признание Г. первым европейским аэронавтом, посетившим Лхассу, не имеет будто бы под собой почвы ввиду того, что он уроженец Сибири. Рассужденье столь же смешное, сколь и некорректное! Как будто нельзя родиться в Сибири и оставаться больше европейцем, чем заносчивый м-р Кларк, всю жизнь свою прозябавший, вероятно, в каком-нибудь английском захолустье.

Тибетским путешествием заканчивается период жизни Г., имевший значение для мировой науки. Возвратившись к служебной деятельности в Акцизном Ведомстве, путешественник, видимо, окончательно убедился в том, что никакие приключения в экзотических странах, сколь бы ярки они ни были, не могут идти в сравнение с радостями скромного существования в лоне любящей семьи и круга приятелей, объединённых общими вкусами и интересами. Мирно и незаметно прожил Г. остаток своих дней.

На незатейливом памятнике, водружённом над его могилою безутешной вдовой, можно и теперь ещё разобрать трогательные строки:

«Листья, ветры, не шумите, Моего мужа не будите! Пусть спит, не зная ни тревоги, ни муки, А памятник сей поставили супруга, дети и внуки!»

---

Примечания

(*) В этом, думается нам, сказалось поблёкшее с годами воспоминание об уроках закона Божия, из которых Генисаретский вынес, между прочим, несколько поспешное заключение о том, что Нил будто бы единственная в мире река, способная протекать через пустыню.

(*) Как было известно, впрочем, ещё до Г., Майтрэйя есть одно из лиц ламаистского пантеона, Будда грядущего мирового периода, в настоящее время проходящий подготовительный этап бодисаттства.

(*) Исправим маленькую неточность: коровьего масла в Тибете не употребляют за отсутствием коров, а заменяют его маслом из молока яков.

(*) Зимогор —праздношатающийся, бродяга, люмпен-пролетарий (сибирский диалект).

(*) Г. упорно называет далай-ламами всех вообще представителей тибетского духовенства.

---

 

Роберт Томас Джонс родился в семье клерка в Портсмуте — одном из крупных портовых городов Англии. Через два года после рождения Роберта отец его умер и семья, состоявшая из вдовы и трёх детей, вскоре же впала в крайнюю степень бедности. Детские воспоминания Д. были безрадостны. В тех немногих случаях, когда он делился ими, он, со слезами на глазах, рассказывал о том, как его мать, перебиваясь разной случайной работой, героически боролась с нуждой, как умерли от какой-то инфекции его старшие брат и сестра, истощённые постоянным недоеданьем, как он, оставшись единственным ребёнком, рос среди соседей, таких же бедняков, как и его мать. Мальчик рано развивался и был на редкость смышлёным и любознательным. В приходской школе для бедных на его способности обратил внимание старик учитель, сумевший добиться для мальчика материальной помощи попечителей школы. Эта, хотя и мизерная, помощь дала ему возможность после окончания приходской школы получить среднее образование и даже поступить в университет в Лидсе. Получив медицинское образование, Д. возвращается в родной город и поступает на муниципальную службу в качестве врача для бедных.

Бескорыстный идеализм молодого врача, искреннее понимание нужд бедняков, всегдашняя готовность помочь им не только своими профессиональными знаниями и добрым словом, но и деньгами из своего скудного жалованья быстро завоевали ему самую лучшую репутацию среди его многочисленных пациентов.

Трогательная забота о матери, с которой Д. поселился по возвращении на родину, стремление всячески скрасить её отягощённую болезнями и скорбными воспоминаниями старость без остатка заполняли всё время, которое оставалось у него свободным от работы, и составляли всю его личную жизнь. К несчастью, мать Д. не смогла долго пользоваться скромным уютом и покоем, созданным для неё любящим сыном. Старушка заболела раком желудка — болезнью, диагноз которой в то время был, в сущности, равносилен смертному приговору для больного. Несколько месяцев больная мужественно старалась не выдавать сыну степень своих страданий. Однако от внимательных глаз любящего человека, умудрённого к тому же опытом и знаниями врача, этих мук не скроешь, и молодой человек всё это время терзался сознанием своего бессилия и бесплодности всех попыток хоть чем-либо скрасить последние дни горячо любимой матери. Наступила роковая развязка, и Д. остался один, без всякой личной жизни, с душой, надорванной многими неделями мучительного переживания страданий самого близкого ему человека.

Стараясь заполнить возникшую в его существовании брешь и отделаться от тягостных мыслей о неправомерности и незаслуженности мучений, завершивших и без того тяжёлую и скорбную жизнь его матери, Д. с ещё большим рвением, чем прежде, отдался своей врачебной работе среди бедняков. Каждодневные сцены вопиющей нужды и неисчислимые страдания, свидетелем которых он являлся, не могли, однако, послужить действенным средством для того, чтобы вызвать благотворные сдвиги в общем направлении его мыслей.

Он всё больше и больше впадает в отчаяние, перерастающее в общее пессимистическое мироощущение. Работа врача начинает казаться ему жалким паллиативом, не устраняющим подлинных причин страданий. Ещё меньше может помочь в облегчении людского горя и благотворительность в её самых разнообразных формах. Нет выхода, по мнению Д., и в каких-либо государственных мероприятиях и даже в радикальном социальном переустройстве жизни. Он продолжает свою работу просто потому, что нужно же ведь что-то делать, но каждый день несёт ему новые и новые разочарования.

Находясь постоянно в таком настроении безысходности и бесполезности жизни, Д. наталкивается в одном из медицинских журналов на отголоски дискуссии о так называемой эйтаназии — праве врача на сокращение мучений безнадёжного больного, на ускорение неизбежного конца, на вызывание безболезненной агонии путем впрыскивания смертельной дозы какого-либо наркотического средства. Эта проблема, одна из старейших и вместе с тем всегда волнующих проблем врачебной этики — как мощный магнит притягивает к себе все мысли Д. Как человек, он готов согласиться с тем, что многие из его пациентов, да и его собственная мать, переносили, будучи в безнадёжном состоянии, страдания, которые из чувства простого сострадания хотелось бы устранить, чтобы сделать их расставание с жизнью не отягощённым хотя бы этими ненужными физическими муками.

Но как примирить это инстинктивное чувство с долгом врача? Разве всегда можно быть абсолютно уверенным в непогрешимости твоего заключения о полном отсутствии шансов на выздоровление? Как решиться на то, чтобы вместо борца за жизнь человека стать пособником смерти, пусть даже желанной для самого больного? Можно ли посягнуть на жизнь человека даже при этом обстоятельстве?

Д. становится ясно, что весь вопрос об эйтаназии является только частью гораздо более значительной этической проблемы — имеет ли право человек при каких-либо обстоятельствах распоряжаться жизнью другого? Практика жизни давно делает в этом вопросе многочисленные оговорки, разные для разных времен и для разного уклада жизни. Но не из этих софизмов, временных, преходящих, нужно исходить при решении дела. Необходимо попытаться найти более общие, более прочные, незыблемые этические обоснования для того, чтобы покончить с этим мучительным сомнением, которое хоть раз в жизни возникало перед каждым настоящим врачом.

Д. лихорадочно уходит в поиски таких обоснований. Он перечитывает массу философских и религиозных сочинений. Он убеждается, что философские системы, построенные на логических доводах разума, мало что добавляют к тому, что он передумал сам по волнующему его вопросу. Обращение к изучению различных религиозных систем, признающих абсолютную ценность души человека, покорность высшим силам, безусловную греховность убийства и самоубийства, как противоречащих воле Верховного начала, с одной стороны, показало Д. как будто бы единодушное осуждение большинством религий насильственного лишения жизни при любых обстоятельствах. С другой стороны, однако, Д. кажется, что во всех религиях есть и какая-то явная непоследовательность в основном вопросе о соотношении ценности земной и потусторонней жизни. Он начинает считать вопрос об эйтаназии гораздо менее значительным, чем это ему казалось сначала. Его общее мироощущение влечёт его к более глубокому пересмотру основного представления о жизни земной и жизни вечной. Вера в последнюю, бессознательно хранившаяся в нём с детских лет, окрепла теперь под влиянием перенесённых им потрясений и глубокого изучения религиозной литературы.

Д. всё пристальнее задумывается над этими краеугольными проблемами. В нём зреют новые убеждения. Он решается, наконец, изложить их систематически и в течение двух лет пишет книгу, ставшую теоретической основой «акцелерантизма».

Книга Д. — «Активная религия» — не отличается плавностью и красотой стиля и логической убедительностью, которыми так любят щеголять многие современные богословы. Нет в ней ссылок на разнообразные открытия современной науки, обнаруживающих глубину и разносторонность эрудиции автора и показывающих стремление доказать, что все эти открытия не только не противоречат учениям религии, но даже подтверждают их. С первых же страниц книги мы видим, что её написал не профессионал-теолог, не философ-мистик, а человек, пришедший к своим мыслям только в результате огромной внутренней работы, бессонных ночей и неотступных мучительных раздумий. Именно поэтому книга Д. поражает даже тех, кто не может согласиться с его положениями, своей страстностью, искренностью, взволнованностью и убеждённостью.

Попытаемся сформулировать в сжатой форме основные положения учения Д.

1. Все религии, признающие загробную жизнь, считают её вечной, высшей, истинной жизнью, земную же жизнь — лишь временным этапом на пути к этому вечному существованию.

2. В земной жизни дух человека отягощён плотской оболочкой.

3. Потребность духа — одна: стремиться к вечной истинной жизни. Потребности плоти — многообразны. Они вступают в постоянное противоречие с потребностью духа, вводят человека в соблазн, заставляют его совершать вольные и невольные прегрешения.

4. Основной непоследовательностью всех признающих загробную жизнь религий является призыв к пассивному ожиданию высшей формы жизни — вечного блаженства.

5. Истинно верующий человек должен действительно стремиться к скорейшему переходу к истинной жизни, не отягощенной веригами плоти.

6. Аскетизм, ограничение плоти являются лишь паллиативом, основанным на упомянутой выше (4) основной философско-религиозной непоследовательности.

7. Истинная действенная религия требует сознательного уничтожения плотской оболочки для ускорения перехода к вечному блаженству. (От слова «ускорение» — по-английски «acceleration» — произошло и название секты, основанной Д.)

8. В чем более раннем возрасте совершается активный переход к вечной жизни, тем скорее душа присоединится к сонму блаженных, ибо ей меньше придётся искупать прегрешений, в которые вовлекала её плоть.

9. Равным образом и по тем же основаниям наиболее праведные взрослые люди заслуживают скорейшего перехода к вечной жизни.

10. Истинно верующие люди не могут ограничиваться личным спасением. Их долг — помочь созревшим, но по своему смирению считающим себя ещё не достойными вечной жизни, избавиться от их телесной оболочки.

11. Религия действенного преодоления земной жизни разрешает все сложнейшие вопросы личной и социальной жизни человека.

Выпустив книгу, Д. решает отдать все свои силы распространению своего учения. Не ограничиваясь пропагандированием своих взглядов через печать, он считает своим долгом обратиться к современникам и с живым словом. Отказавшись от своей работы в Портсмуте, Д. перебирается в Лондон и ежедневно является в Гайд-парк. Здесь, заплатив ничтожную символическую плату за право занять одну из кафедр, он с её высоты говорит о своём учении. Сначала около него останавливаются только немногие праздные любопытствующие, но постепенно к обычному часу выступлений Д. начинает собираться всё более и более постоянная и вместе с тем более многочисленная аудитория. Продажа книги, которую Д. аккуратно укладывает горкой рядом со своей трибуной, даёт ему скромные средства на существование.

Приведем один характерный штрих из этого периода жизни Д. Один из его случайных слушателей, присутствовавший на проповеди Д. и ознакомившийся с его книгой, исполнился негодованием и через одну газету обратил внимание прокурорского надзора на ученье Д., обвиняя его в пропаганде самоубийства или преднамеренного убийства. Д. был вызван в суд и после детального обсуждения дела был оправдан на том основании, что, как говорится в приговоре: «в инкриминируемой ему книге ни разу не встречается ни слова «самоубийство», ни «убийство», ни тем паче прямых призывов к совершению первого или последнего».

По самой своей сути ученье Д. вряд ли могло рассчитывать на особенно широкое распространение, но всё же вокруг основателя новой секты скоро создался довольно многочисленный кружок. Наиболее рьяные последователи взглядов Д. стали с течением времени настоящими апостолами нового учения, несшими весть о нём далеко за пределы Лондона. Всё, казалось бы, благоприятствовало постепенному распространению и углублению дела, которому посвятил себя Д. Но, как показало время, ученье Д. нашло в самом себе погибель для своего основателя.

Один из наиболее близких и последовательных учеников Д., некто Варне, постоянно радовавший своего учителя глубоким и тонким пониманием всех деталей созданной Д. религиозной системы, однажды обратился к нему с просьбой назначить день и час для откровенной и уединённой беседы. Д, был несколько удивлён просьбой, т. к. он виделся и разговаривал с Барнсом буквально каждый день. Однако Барнс настоятельно просил выделить специальное время для предстоящего разговора, «ввиду его совершенно особой значительности для обоих собеседников», и обеспечить полное уединение.

Через день — 21 июня 1930 г. — этот знаменательный разговор состоялся. Мы излагаем его в соответствии с данным Барнсом под присягой отчётом в надлежащей авторитетной инстанции.

Барнс начал с того, что учение Д. полностью овладело всем его существом и что у Д. нет учеников, которые больше Барнса были бы верны этим взглядам, искреннее Барнса любили и уважали бы учителя. Растроганный Д. в самых прочувствованных выражениях благодарил Барнса и сказал, что для него Барнс всегда был самым дорогим и самым любимым учеником и что он всегда смотрел на него как на самого достойного продолжателя его дела.

— Я очень рад, что вы так высоко расцениваете мои скромные способности, — сказал Барнс. — Но именно эта моя безграничная преданность вам и вашему учению и ваше лестное доверие ко мне налагают на меня совершенно особенную ответственность и совершенно исключительные обязанности. Я считаю вас истинным совершенством, человеком, стоящим на таком высоком моральном уровне, достигнуть которого за всё время существования человечества могли только немногие избранники Божии.

— Что вы, Барнс, что вы! Я самый обыкновенный человек, а если во мне и есть какие-либо черты, которые вам кажутся хорошими, то этим я обязан в конце концов не себе, а только милости Божьей, — прервал своего ученика смущённый Д.

— Ваша исключительная скромность, дорогой учитель, давно известна нам и лишь подтверждает то, что я только что сказал о вас. Я считаю это положение ясным и не требующим доказательств. Исходя из этого бесспорного тезиса, я считаю своим долгом перед вами со всей определенностью заявить вам, что вы вполне созрели для того, чтобы в соответствии с духом и смыслом вашего учения перейти с нашей низшей ступени жизни в жизнь высшую, вечную. Это, помимо всего прочего, и ваш личный долг по отношению к провозглашённой вами новой истине: вы должны стать для всех нас примером последовательного проведения учения...

— Дорогой Барнс, но я, во-первых, не чувствую себя достаточно совершенным для этого решающего шага. Во мне ещё много неизжитой земной суетности. В моей душе ещё много...

— Нет! Нет! Нам лучше судить об этом. Ваша чрезмерная скромность лишает вас должного масштаба для оценки ваших личных моральных качеств. Я уже сказал, что с этой стороны вопрос ясен и не нуждается ни в каких доказательствах.

— Но моё учение? Оно только что делает первые успехи! Я не могу бросить дело на половине! Это мой долг перед человечеством!

— Доктор Джонс! Вы уже немало потрудились на этом поприще: не забудьте, что ваша книга вышла в 1899 году, а сейчас мы живем уже в 1930! Кроме того, вы не раз говорили и только сегодня подтвердили это ещё раз, что вы можете умереть спокойно, зная, что ваше дело останется в надёжных руках. Вы, в частности, почтили меня и сегодня столь лестным для меня именем вашего самого верного и самого любимого ученика, последователя и продолжателя. Это и даёт мне моральное право ставить перед вами вопрос о необходимости для провозвестника новой истины стать образцом последовательного доведения её до конечного вывода. Я полагаю, что сейчас нам следует говорить только о практической стороне дела! Что вы предпочитаете для осуществления перехода к вечному блаженству: стакан доброго портвейна с унцией хлорал-гидрата, шприц с более чем надежной дозой морфия или револьвер? Я всё это захватил с собой... О, дорогой доктор Джонс, учитель! Увенчайте дело вашей жизни! Заставьте посрамлённо замолчать тех, которые уже давно шипят о расхождении между словом и делом в вашей жизни, о том, что вы, подобно Сенеке, проповедуете то, что не делаете и не собираетесь делать сами!..

— Барнс, я запрещаю вам говорить со мной таким образом. Ведь мне же, в конце концов, лучше судить о том, когда я созрею для ухода из этой жизни... Не внешние причины, не желание посрамить кого-либо из моих злостных критиков, а глубокое внутреннее убеждение в своевременности этого шага будет являться основой для моего решения. Моя жизнь, как главы нового учения, не принадлежит только мне...

— Доктор Джонс! Этот довод мы также уже разобрали и отвергли. Для судьбы вашего учения ваш уход сейчас будет более полезным, чем продолжение вашей деятельности при усиливающемся ехидном подсмеивании ваших врагов! Я не могу не видеть в ваших словах лишь проявление слабости и колебания. Я боюсь, что ваша дальнейшая жизнь при таком настроении повлечет вас к новым отступлениям от истинного пути. Я чувствую, что мой долг истинно верующего человека повелевает мне руководствоваться тем тезисом вашего исповедания веры, который гласит: истинно верующие люди не могут ограничиваться личным спасением. Их долг — помочь слабым и колеблющимся — да, да! Вы принадлежите к таким! — избавиться от их телесной оболочки. Молитесь, да просветит вас Господь! — и Барнс торжественным движением поднял руку с браунингом.

— На помощь! На помощь! Спасите! — закричал Джонс и ринулся к двери.

Барнс, вряд ли до этой минуты когда-либо державший в своих руках огнестрельное оружие, вместо того, чтобы стрелять, кинулся вдогонку, старательно продолжая вытягивать вперёд руку с револьвером. Джонс с неожиданной для его возраста скоростью вылетел на лестницу и бросился вниз. Барнс, грузный и неповоротливый мужчина, безнадежно отстал на поворотах лестницы. Он услышал, как громко хлопнула входная дверь подъезда. Тотчас же вслед за этим раздался истерический гудок автомобиля и короткий, быстро захлебнувшийся крик. Барнс вздрогнул, выронил револьвер, нагнулся и, спрятав его в карман, запыхавшись, выскочил на улицу. Прямо против подъезда на мостовой стоял грузовой автомобиль. У его передних колес шофер, опустившись на колени, в ужасе рассматривал измятые останки бренной телесной оболочки доктора Джонса, неожиданно нашедшего свой путь к вечной жизни.

---

 

Пьер Жанэн родился в Льеже в семье промышленника. Высшее образование получил в Политехнической школе в Париже, которую блестяще окончил в 1911 г.

Практическую деятельность начал в качестве инженера-конструктора паровозостроительных заводов Бельгийского Анонимного Общества в городе Берье.

Курьерские паровозы конструкции Ж. получили широкое распространение во многих странах Европы и далеко за пределами Европейского континента. Многие усовершенствования, предложенные Ж., были повсеместно приняты паровозостроительной промышленностью.

Помимо текущей конструкторской деятельности и работы по управлению заводами в Берье (с 1923 г.), Ж. с гениальной настойчивостью занимался проблемой увеличения скорости поездов. Специалист, буквально влюблённый в железнодорожное дело, Ж. чуть ли не огорчался успехами смежных отраслей техники — развитием автотранспорта и воздушных сообщений, доказывал в многочисленных статьях и докладах неисчерпаемые возможности прогресса железных дорог. Ж. в особенности подчёркивал безопасность этого рода передвижений по сравнению со всеми остальными видами транспорта.

В 1924 г. Ж. начал испытания построенного им сверхскоростного паровоза, получившего символическое название «Желание» (ил. № 1).

Иллюстрация № 1

Этот паровоз 2 января 1925 г. установил абсолютный мировой рекорд быстроты, достигнув скорости 178,3 км/ч (ил. № 2).

Всесторонне изучая особенности эксплуатации железнодорожного полотна в условиях сверхскоростных передвижений, 12 марта 1925 г. Ж. доверил управление локомотивом «Желание» двум ближайшим своим ассистентам. На этот раз паровоз побил собственный рекорд, показав скорость 182 км/ч, но в тот же день погиб в результате взрыва котла (ил. № 3) — катастрофа, стоившая жизни не только водителям локомотива, но и нескольким окрестным жителям.

 

Иллюстрация № 4

Эти серьёзные неприятности, однако, не поколебали неутомимого изобретателя. В 1929 г. Ж. создает дизельный локомотив «Мысль» (ил. № 4), который 15 августа показал скорость 194 км/ч, поставив новый мировой рекорд.

Ж. продолжал совершенствовать машину, и 3 сентября «Мысль» оправдала своё название быстротою движения, достигнув на перегоне Берье — Монт-Ориоль скорости 232,5 км/ч (ил. № 5).

К сожалению, памятная всем катастрофа 16 сентября, когда «Мысль», на всем ходу слетев с полотна, врезалась в станцию Пон-Сели, положила конец машине, обещавшей новые рекорды (ил. № 6).

Невзирая на враждебные выступления своих противников, требовавших запрещения опасных экспериментов, утверждавших, что наш изобретатель будто бы пренебрегает жизнями своих сотрудников и безопасностью общества, Ж. приступил к созданию новой машины, положив на этот раз в основу движения самый современный принцип — принцип ракетного двигателя, усердно разрабатывавшийся и другими выдающимися конструкторами в эти годы — Валье и Оппелем, Цандером, Годдардом и другими.

В течение нескольких лет широкие слои любителей техники, заинтригованные прежними достижениями Ж. и уверенные в настойчивости гениального конструктора, ждали результатов его новых исканий.

Наконец, в 1937 г. Ж. продемонстрировал новую машину — мощный ракетный локомотив «Мечта».

«Учитывая печальные опыты, я не только не доверяю никому управление этим моим новым детищем, но буду водить его один, без помощников, во всяком случае, до тех пор, пока всесторонние испытания не докажут полную безопасность эксплуатации ракетного локомотива моей конструкции», — сказал Ж., открывая испытания «Мечты».

Главный интерес представлял собою назначенный на 12 апреля 1938 г. пробег «Мечты» на 75 км (от Берье до Седана).

Иллюстрация № 7

При огромном стечении народа, после многочисленных бурных оваций и приветственных речей министров путей сообщения Бельгии, Франции, Англии и Нидерландов, Ж. занял место в своем элегантном светлосером каплеобразном локомотиве (ил. № 7). Раздался гудок, и «Мечта» исчезла из глаз, окутанная облаками дыма.

В первые секунды движения дым мешал фото— и киносъемкам; через несколько же секунд скорость увеличилась настолько, что снять локомотив было уже невозможно.

Рокот мотора замирал вдали... Каково же было всеобщее удивление, когда из Седана сообщили, что «Мечта» не появлялась!..

Бесчисленные наблюдатели на всем протяжении пути ничего сообщить не могли; они почти оглохли от грохота, их буквально засыпало песком, сорванным с полотна, благодаря необычайной скорости локомотива. Все они рассказывали о неожиданном ударе воздушной струи, о последующем рёве мотора и вихре песка, земли и пыли, который многих сбил с ног. Когда дым рассеялся, глазам очевидцев представились оголённые рельсы и шпалы: балласт был сдут локомотивом. «Мечта» исчезла совершенно так же, как это — увы! — слишком часто бывает с мечтою в жизни.

Компетентная комиссия скоро установила истину: измерительные приборы показали, что локомотив, развив неожиданную и, казалось, совершенно невероятную скорость (около 9200 м в секунду) и, так сказать, использовав в качестве направляющей поверхности подъём железнодорожного полотна в районе Монт-Ориоль (1,5 км над уровнем моря), оторвался от земной поверхности и вылетел далеко за пределы атмосферы. Соответствующие вычисления тогда же заставили предположить, что «Мечта» превратилась в своеобразного искусственного спутника земли.

Попытки врагов великого изобретателя запятнать его память, имея в виду необыкновенную судьбу «Мечты», подверглись суровому осуждению передовых людей всего мира. Да, «Мечта» исчезла вместе во своим создателем. Но она достигла рекорда, который надолго останется недосягаемым, будя новые достижения технической мысли. Подвиг Ж. открыл ослепительные и в то же время практические перспективы установления новых средств движения на новых путях — в безмерном просторе вселенной...

Изучение скорости движения локомотива и тщательное исследование угла возвышения трассы явились основанием для астрономов рассчитать орбиту нового земного спутника. И действительно, в 1939 г. две обсерватории — Маунт-Вильсоновская и Кэптаунская — установили наличие нового астероида — бесспорное доказательство реальности вечного маршрута «Мечты».

В немом пространстве, в бесконечной холодной пустоте летит спутник нашей старой грешной планеты — светло-серая стальная капля — локомотив «Мечта», этот летучий саркофаг, уносящий в вечность своего творца, надолго опередившего своё время...

---

 

Жизнь известной балерины Магдалины Фредериковны Знобинской напоминает салонный роман, типичный для конца прошлого столетия, роман с богатой и напряжённой фабулой и с поучительной моралью: самые невозможные, казалось бы, желания увенчиваются успехом при условии упорного труда и настойчивости.

До сих пор биография артистки была известна главным образом по устным преданиям, подчас совершенно легендарного порядка.

Многочисленные театральные рецензии на выступления З., являющиеся ценным источником для изучения её творчества, уже вследствие их узкопрофессионального характера не могут, разумеется, содействовать сколько-нибудь целостному освещению судьбы знаменитой балерины.

Однако нам посчастливилось, благодаря любезности наследников покойной артистки, ознакомиться с частью её личного архива, что позволило и проверить основательность ранее существовавших версий, и установить новые моменты артистической карьеры и личной жизни этой талантливой женщины.

Чтобы понять своеобразие обстановки, определявшей поступки и характер З., её безудержное честолюбие, непреодолимую жажду богатства, запоздалое и несколько смешное торжество её тщеславной мечты и даже её артистическую виртуозность, нам надо мысленно перенестись в северную столицу величайшей империи, в этот центр военно-феодальной и бюрократической монархии, которая, будучи подтачиваема глубокими внутренними противоречиями и социальными недугами, сохраняла ещё импозантный фасад самодержавной государственности.

Магдалина была четвёртым ребёнком в семье выходца из Польши, скромного оркестранта бывшего Императорского Мариинского театра. Ещё двое детей родились позднее. Но через несколько лет глава семейства умер, и его вдова, окружённая полудюжиной детей, оказалась в крайне тяжёлом положении. Она была вынуждена работать портнихой в балетной костюмерной мастерской; если бы нескольких детей не удалось устроить на казённые вакансии в различные учебные заведения, семья испытала бы настоящую нужду.

Маленькая Магдалина и её брат были отданы в балетное училище императорских театров, где и прошли их детские и отроческие годы и ранняя юность. Девочка хорошо понимала, что только собственный труд может избавить её от нужды и зависимости. Хотя учителя не считали Магдалину выдающимся по способностям ребёнком, но всегда отмечали неизменную старательность и редкую методичность маленькой танцовщицы, позволявшие рассчитывать, что из неё со временем разовьётся вполне подготовленная артистка кордебалета, быть может «корифейка», способная исполнять сольные танцы.

«А я, — чем хорошим могу помянуть моё детство? Связаны ли с ним радостные воспоминания?» — писала З. в дневнике в 1899 г. «Все дни и годы были похожи друг на друга, как близнецы. Я помню большой и пустой зал, где я часами упражнялась у станка перед зеркалом. В зеркале отражаются высокие окна. В них видны жёлто-белые стены противоположного дома, как две капли воды похожего на здание нашего училища. Часто по окнам стекают капли дождя или мороз рисует свои узоры. А я всё работаю и работаю...»

Да, это была среда убогая и материально и духовно, чуждая интеллектуальным интересам и гражданским устремлениям; эта была прослойка, зависимая от богатых и знатных столпов старого режима, проникнутая теми чувствами и предрассудками, которые делали отъявленными роялистами парижских актёров, вместе с камеристками, лакеями, парикмахерами.

Здесь процветали суеверие и мелочная зависть. Все мечты ограничивались глубоко мещанскими представлениями о личном счастье: профессиональный успех, а с ним богатство; ещё лучше выгодный брак, т. е. также богатство; наконец, наиболее реальная перспектива — появление блестящего поклонника, средства которого гарантировали бы жизнь в роскоши, верность — продолжительность этого обеспечения, а связи — продвижение на сцене.

Но молодость остается молодостью; и здесь для многих открывались переживания, полные романтизма и опасностей, преображавших будничное существование: записочки в подносимых во время спектакля букетах, короткие свиданья за кулисами, условленные переглядывания и воздушные поцелуи, посылаемые из окон училища молодым офицерам или лицеистам, лихо проезжающим мимо в собственных «эгоистках»... Сколько переживаний вкладывалось этими затворницами в часы их появления на сцене, откуда они могли послать поклоннику многообещающую улыбку или, наоборот, пренебрежительно уклониться от его упорного взгляда. И как бились сердца, когда узкие санки с тяжёлой меховой полостью стремительно уносились серым в яблоках рысаком в снежный сумрак набережных, в то время как казённая карета с остальными воспитанницами плелась к театру... Впрочем, все эти подробности быта «цветов театральных училищ» достаточно известны, чтобы на них останавливаться. К тому же у нас есть основания думать, что твёрдая семейная традиция, а главное, свойственные З. известная сухость чувств и дальновидная расчётливость превосходно ограждали её от возможных увлечений и ошибок. Она сама не раз упоминает в дневниках о рано сформулированном стремлении достигнуть славы, богатства и знатности. И, подобно Герману, ей не хотелось «жертвовать необходимым» в надежде приобрести недостаточно верный и недостаточно значительный выигрыш. До самого окончания училища она оставалась скрытной и неизменно трудолюбивой, хотя по-прежнему считалась не столько способной, сколько лишь усердной ученицей. Однако в нашем распоряжении есть свидетельство, доказывающее несправедливость подобной оценки. Вот что говорит в своих воспоминаниях известная балерина Людмила Ильменева, подруга нашей артистки с юных лет: «Ещё в школе Магда Знобинская поражала всех нас своей замечательной способностью подражать любой балерине. Она это проделывала с такой точностью и до такой степени верно, что буквально всегда превосходила избираемые образцы. А ей это казалось простой шалостью, хотя, я думаю, она всё запоминала и копила про себя»...

Правильность этого наблюдения доказывает, между прочим, и первое выступление З. в главной роли в «Спящей красавице» в 1890 г., которое характеризовалось несомненным подражанием той же Л. Ильменевой.

По окончании школы в 1887 г. З. танцевала в составе кордебалета. Затем ей стали поручать сольные танцы — феи Сирени и Кошечки в «Спящей», pas de trois в «Лебедином озере», Цветочницы в «Дон-Кихоте» и т. п.

Зимой 1890 г. молодая прима-балерина Ильменева подвернула ногу, и З., как упоминалось, получила счастливую возможность танцевать принцессу Аврору в «Спящей».

Знатоки-балетоманы сразу оценили выдающиеся способности дебютантки, хотя и отметили, как выше говорилось, некоторую зависимость от манеры предшественницы.

Бесспорный успех спектакля окрылил честолюбивые надежды юной артистки, но тем большее разочарование ей пришлось пережить через несколько дней, когда выяснилось, что в следующем представлении роль Авроры поручалась Фёдоровой 2-й, балерине, близкой к министру императорского двора.

Печаль З., однако, рассеялась скоро. Вечер дебюта сыграл свою роль: З. заинтересовался маститый генерал-фельдмаршал, Председатель Государственного Совета, великий князь Всеволод Николаевич, старый поклонник Терпсихоры и её жриц.

З. наяву пережила ослепительное превращение, выпавшее в своё время на долю Золушки, с той только разницей, что его виновник меньше всего походил на юнoгo принца. Она оказалась обладательницей великолепного особняка на Сергиевской улице, дачи в Царском Селе и виллы в Ницце.

Само собой разумеется, что с этой поры изменилось и её положение на Мариинской сцене. Отныне здесь царили и дружно делили лавры молодые прима-балерины З. и Ильменева. Каждая имела свой круг поклонников. Если последняя пленяла своим лирическим дарованием, обаяние которого историки балета впоследствии сравнивали с искусством Тамары Карсавиной, то первая очаровывала виртуозной техникой, большим драматическим диапазоном и поражающим мажорным блеском — особенностями, которые позволяли сопоставлять мастерство З. с творчеством Анны Павловой. Уверенность в прочности положения придавала артистке новые силы, а её трудолюбие оставалось прежним. Она ни на минуту не изменяла строгому профессиональному режиму, и те, кто думал, что «вошедшая в случай» молодая женщина не сумеет найти достойного стиля поведения, потерпели поражение.

Сначала в салоне З. собирались немногие друзья из числа театральных поклонников и артистов. Затем круг гостей стал расширяться, чему немало способствовал успех её домашних концертов, завершавшихся отличными ужинами.

В её доме стали бывать влиятельные политические деятели и дипломаты. Известный фельетонист «Нового Времени» и популярный начальник Горного департамента Скальковский был завсегдатаем вечеров З. и посвятил ей книгу статей о балете под названием «Чаровница танца». В дневниках А. С. Суворина не раз можно встретить записи о приемах З., всегда отмечающие ум и прелесть молодой хозяйки; нередко автор со снисходительностью стареющего ценителя упоминает о «забавном и даже своеобразно трогательном невежестве этой милой дамы» в целом ряде областей знаний: «Так, например, она, оказывается, совершенно искренне считала, что на Южном полюсе необычайно жарко, а луна, по её убеждению, рождается каждый месяц заново, быстро вырастая, так сказать, до её нормальных размеров...»

Лучшим доказательством такта З. являлось то обстоятельство, что она почти не показывалась вместе со своим покровителем. Но все обстоятельства её жизни свидетельствовали об окружавших её заботах и внимании.

В 1895 г. с в. к. Всеволодом Николаевичем во время представления «Дочери Фараона» случился удар. Почтенный любитель балета нашёл силы проговорить последние слова, доказывающие его неизменную верность музе танца; показывая левой рукой на кордебалет, он, запинаясь, произнес: «Хочу их всех»... Затем он потерял сознание, которое так и не возвратилось.

Утрата друга не отразилась на положении нашей артистки: признание публики уже было завоёвано, личное богатство обеспечено. Казалось, освободившись от несколько двусмысленного положения, в которое её ставила прежняя дружба, она уверенно построит новое счастье. Доброжелатели З. распространялись о её трогательной преданности покойному другу; недруги — пророчили бурные эскапады. Близкие друзья, хорошо знавшие честолюбие З., с интересом ожидали, кто окажется новым повелителем этой независимой натуры?

Через год стало очевидным, что З. близка с сыном покойного — в. к. Георгием Всеволодовичем; они жили совершенно maritalement, и время показало прочность этих отношений. Все, имевшие дела к в. к., относящиеся к возглавляемому им ведомству, хорошо знали дорогу в особняк З., где за обедами или ужинами решались важнейшие вопросы промышленных заказов и казённых поставок. В нашем распоряжении нет документальных материалов, способных опровергнуть или подтвердить слухи о денежной заинтересованности З. в различных сделках этого рода. Можно только сказать, что круг посетителей её салона разрастался и здесь теперь появились представители промышленных и банковских кругов.

Писатель Тауберг в получившем популярность романе «Низвержение века», рассказывая о недугах старого общества, подробно рисует быт З. Мы считаем своим долгом ради восстановления истины внести в его изложение ряд поправок. Так, совершенно исключается, чтобы посетители «голубой гостиной» особняка артистки «видели бесконечное повторение толпы гостей в огромных зеркалах, украшавших изящные шкафы». Кто же ставит шкаф в гостиную!

Невероятен и описываемый им случай нечистой игры в особняке З., которую вели сообща конногвардеец Нарумов и лейб-гусар Коромыслов; они плутовали, наблюдая за отражением карт партнеров в крышке золотого портсигара, переговариваясь при помощи нехитрых условных выражений. Подобное мелкое жульничество мыслимо разве в низкопробном клубе — притоне или в компании подвыпивших купчиков на волжском пароходе, но положительно невозможно в доме, посетители которого ворочают сотнями тысяч или обеспечены наследственными состояниями. Нам кажется также наивной сцена приема в. к. генерала, который с удивлением видит в кабинете хозяина нескромные принадлежности туалета З., будто бы «забытые» здесь знаменитой балериной. Можно подумать, что у этих людей не хватало комнат для уединения или что они сами должны были убирать кабинет и следить за порядком в помещениях. Вообще здесь Тауберг позволяет себе нарочитую гривуазность, обличительная ценность которой более чем сомнительна. Ещё менее вероятен случай, свидетельницей которого будто бы являлась З. перед спектаклем в Красном Селе, завершающим лагерный сбор войск гвардии. На глазах артистки ротмистр Нарумов «зарубил палашом» солдата за сказанную последним дерзость.

Автор не представляет себе, очевидно, нелепость этой сцены, так же, как и не подозревает, что в строю, в лагерной обстановке, ни у офицеров, ни у солдат не было палашей... Но вернемся к нашей артистке.

Не подлежит сомнению, что обстоятельства личной жизни З. способствовали артистическому успеху в светской столичной среде. Её искусство ценилось не только само по себе: оно, так сказать, вошло в быт. Пышные, обстановочные, несколько тяжеловесные балеты Петипа с участием З. стали принадлежностью целой эпохи, и трудно найти современника, который не упомянул бы в своих воспоминаниях о З., так же, как о впечатлениях от игры Савиной или Ермоловой, — или позже — от спектаклей Шаляпина или Комиссаржевской.

Однако вскоре выяснилось, что розы успеха имели и шипы. Близость З. к двум представителям династии, непопулярность которой живо ощущалась в интеллигентских слоях, особенно в кругах либеральной учащейся молодёжи, сделала её мишенью студенческих антиправительственных демонстраций. В ряде мемуаров мы находим рассказы о том, как при появлении на сцене З., скромно украшенной бриллиантовой диадемой, изумрудным колье или другими драгоценностями, в зале раздавались крики: «Вот куда идут деньги, предназначенные на пушки!», «Вот почему так дороги наши броненосцы!».

При выходе примы-балерины из служебного подъезда театра она встречала поджидающую её толпу студентов и курсисток и слышала негодующие возгласы: «За эти бриллианты платит народ!», «Долой помпадуров и помпадурш!».

Но хитрая и изобретательная артистка сумела найти способ не только обезвредить эту оппозицию, но и привести к тому, что именно студенческая молодёжь оказалась в числе её горячих поклонников. Речь идёт об упорно ходивших тогда слухах, будто ходатайство З. за группу польских студентов Петербургского университета, арестованных по подозрению в национально-революционной деятельности, послужило причиной сравнительно мягкого решения по этому делу: молодые люди поплатились лишь предварительным заключением, а потом были переведены в Дерптский университет. Правда, и в этом случае мы не располагаем документальными доказательствами реальности удачных хлопот З. Однако общее мнение настолько склонялось в пользу указанной версии, что теперь спектакли с участием З. стали сопровождаться сочувственными манифестациями. Это восторженное отношение учащейся молодёжи к искусству З., оказывается, «звавшей» своих юных современников в «немыслимые дали», убедительно передаёт вышедшая в 1926 г. поэма М. Щеглова «Возвращенная юность», воспроизводящая, что называется, атмосферу этой уже далекой от нас эпохи. Мы приводим несколько отрывков, считая, что они лучше, чем прозаические описания, восстанавливают отношение молодёжи того времени к творчеству нашей артистки:

Бывало выйдешь — темень, лужи, То хлесткий дождь, то липкий снег... Осенний ветер листья кружит, Вздымает воды чёрных рек. Но, не страшась такой погодки, Путём, известным с детских лет, Спешим, как бабочки на свет, Под верхом поднятым пролетки. Подъезд, огни, толпа, кареты; Душистый, тёплый, светлый зал, Поклоны, болтовня, приветы, Блеск туалетов, люстр, зеркал... И я, стараясь быть построже, Солидней (только б не моложе!) В универс/и/тетском сюртуке, С коробкой от Беррен в руке («Berrin — каштаны в шоколаде»), Под нежный, птичий лепет дам, Под нервный гам нестройных гамм, Я чувствую себя в плеяде Тех избранных счастливцев, тех, В чьей власти милость и успех, Тех, кто самим рожденьем нравы, Чьи мысли, чувства, знанья, долг Должны давать и смысл и толк Путям воинственной державы... И возникает пышный сон: Дворцы, террасы, сень оливы, И грустно смотрит фараон На танец дочери счастливой: Провидит он войну, позор, Погибель дочери и царства, А двор его (как этот двор!) В сетях веселья и коварства... Но здесь судьбы никто не знает, И в беззаботной суете Аплодисментов гром венчает Сороковое фуэте!.. Иль возникает томный сон: Лес, озеро, прозрачный вечер, С Одиллией немая встреча Под музыки влюблённый стон; Трепещет стая лебедей, Томясь в тоске невыносимой, Как флаги наших кораблей В бою неравном под Цусимой... Но здесь судьбы не слышен глас... Следи игру движений зыбких, Суди, как подан pas de grace, Смотри, — кому её улыбки... Знобинская! Но кто поймёт, Что мы тогда переживали; Её невиданный полёт Нас влёк в немыслимые дали!

В 1907 г. З., являющаяся уже матерью двух детей, после чествования её за двадцатилетнюю артистическую деятельность ушла со сцены. Дом её по-прежнему оставался одним из центров артистической и деловой жизни. Летние месяцы она обычно проводила в своем превосходном имении Курасово под Костромой.

В 1909 г. скончался фактический муж З. — в. к. Георгий Всеволодович. Можно было думать, что, при всем своем честолюбии, артистка удовлетворится былыми успехами. Но нет! «Я ещё никогда не жила для себя», — записывает она в своем дневнике за этот год. «Всю жизнь создавая образы молодых и влюблённых женщин, я, в сущности, не знала счастливого чувства»...

Ещё раз мы являемся наблюдателями неожиданного и ловкого хода этой артистки, одинаково талантливой и в жизни и на сцене; она связывает свою судьбу с юным сыном своего покойного друга — 18-летним князем Святославом Георгиевичем.

Грандиозные события в России в 1917 г. способствовали тому, что в 1924 г. в Париже З. обвенчалась со своим молодым избранником и получила призрачный титул (по имени своего утерянного имения) княгини Курасовой, достигнув, таким образом, осуществления тщеславной мечты своего детства, которой она была верна всю жизнь.

Мы помещаем выразительный портрет покойной артистки. Полностью сохранившая очарование, эта новая Нинон Де-Ланкло сидит в будуаре, окружённая портретами деда, отца и внука, подобно полководцу, пожелавшему запечатлеть себя на фоне завоёванных знамён.

Впрочем, — Suum cuique («каждому — своё»), как любил говаривать один неглупый король!

---

Примечания

(*) Maritalement — по-семейному (фр.). — Примеч. ред.

---

 

Знакомство с краткою жизнью и трагической гибелью замечательного польского экспериментатора не может не оставить глубокого следа в душе каждого, кто сохранил ещё достаточную свежесть чувства и способность к горячему сердечному отклику на проявление героического начала в жизни.

Отец Исаака Иззагардинера, владелец шоколадной фабрики в г. Кракове, имел возможность наблюдать необычайные задатки своего первенца уже в самом нежном его возрасте.

Рано развившийся, с хрупкою нервной организацией, Исаак ещё в годы своего обучения в хедере удивляет наставников и товарищей какою-то особенной душевной нежностью, склонностью к идеальным порывам и мало свойственной этому возрасту возвышенностью общей душевной настроенности. Такие натуры редко отличаются практичностью и житейским здравым смыслом. Несомненно, это был представитель того нередкого среди еврейства типа идеалиста-мечтателя и книголюба, которого в старину легко было встретить особенно среди знатоков талмуда, комментаторов каббалы, цадиков; условия нашего столетия, однако, придали врождённым склонностям И. несколько иное, довольно неожиданное направление.

Окончание Исааком частной мужской гимназии совпало с установлением государственной независимости Польши и с расширением прав местного еврейского населения. Перед И. открылись двери Краковского университета, в который он и поступил на медицинский факультет. Этот выбор был сделан юношей вопреки воле отца, рассчитывавшего видеть в единственном сыне своего преемника; впрочем, семейству Иззагардинеров давно уже стало ясно, что характеру юного мыслителя недостает целого ряда свойств, необходимых практическому деятелю. Вместе с тем задумчивый юноша, постоянно витавший, по выражению его отца, в облаках, умел проявлять железное упорство и настойчивость, когда дело касалось принципиально важных для него вопросов жизни.

Известно, что на выбор профессии молодым И. повлияло одно прискорбное событие в его семье: его любимый дядя, много лет страдавший гастритом, преждевременно и скоропостижно скончался от заворота кишок.

Размышления о причинах этого несчастья привели молодого человека к своеобразному выводу: он остановился на мысли, будто бы предпосылкой заворота кишок явился гастрит, вызванный в свою очередь привычкой покойного недостаточно хорошо прожёвывать пищу. Эта догадка, быть может и спорная с точки зрения господствующих в современной науке взглядов, переросла в сознании юного мыслителя в некую неподвижную и почти всеобъемлющую идею: дурное прожёвывание пищи стало рисоваться ему источником едва ли не большинства бедствий, постигающих человека. Именно эта идея и заставила его избрать медицинский факультет, чтобы отдать все свои силы делу борьбы с упомянутым злом.

К концу университетского курса И. уже полностью отдавал себе отчет в том, что корень несчастья заключается в несоответствии имеющегося у человека количества зубов потребностям усвоения пищи. Подтверждение этой мысли И. находил в углублённом изучении сравнительной стоматологии, открывшем ему тот факт, что многие позвоночные, в особенности некоторые рыбы и ископаемые рептилии, обладали добавочными рядами зубов на нёбе и даже на языке. Таким образом, стоматология, которую И. решил избрать своей специальностью, способствовала кристаллизации его идеи и привела к тому, что после сдачи государственных экзаменов молодой ученый целиком посвятил себя разработке своего замечательного изобретения.

Сущность его заключалась в доведении числа зубов человека до 42. Найти в полости рта место для размещения такого количества инородных тел представлялось нелёгким делом. И. разрешил эту задачу остроумно и просто: 5 зубов должны были уместиться на нёбе, образуя как бы вогнутую дугу, направленную перпендикулярно к передним зубам в сторону гортани. Но так как соответствующую им пятерку нижних зубов можно было разместить только на языке, то изобретатель прибег к идее эластичной ленты, надеваемой на язык только во время принятия пищи, закрепляемой на нём с помощью присосок и снабжённой сверху пятью фарфоровыми зубами.

В 1925 г. молодой изобретатель изложил свой проект усовершенствования жевательного аппарата на заседании Польского Медицинского общества.

Вряд ли когда-нибудь случалось хоть одному новатору в области науки пережить минуты, подобные тем минутам после доклада, которые всякого другого изобретателя, менее уверенного в своей правоте, чем И., могли бы толкнуть на самоубийство или свести с ума. Из-за хохота, стоявшего в зале, последние фразы доклада так и остались никем не услышанными. Знаменитого стоматолога проф. Пшенявского пришлось отпаивать валерьянкой. Другое светило науки было выведено из зала под руки, ибо приступ смеха не давал ему самостоятельно переступать ногами. Про одного маститого ученого (назвать здесь его фамилию мы не решаемся, щадя его репутацию в ученом мире) рассказывали даже, будто бы он, потеряв всякий контроль над своим брюшным прессом и дыхательными мышцами, дохохотался до того, что по возвращении домой с ним случился приступ нервической икоты, не прекращавшейся шесть суток и едва не сведшей этого весёлого не по возрасту специалиста в могилу.

Такая реакция квалифицированной аудитории, наглядно продемонстрировавшая всю косность и несерьёзность дипломированных представителей польской медицины, исключала, разумеется, всякую надежду на объективный разбор проекта д-ра И. Разрыв замечательного новатора с научной общественностью стал совершившимся фактом; изобретатель вместе со своей идеей был предоставлен самому себе. К счастью, независимое состояние И. спасало его, по крайней мере, от материальной катастрофы, которая постигла бы на его месте всякого научного работника, не имеющего дополнительных средств существования. И. сумел даже опубликовать проект своего изобретения, издав его за собственный счет; впрочем, и этот шаг не возымел никакого положительного эффекта.

Печальные размышления о будущем мировой науки охватят всякого, кто ознакомится с четырехлетними мытарствами И., махнувшего рукой на товарищескую помощь и пытавшегося на свой страх и риск найти хотя бы одного непредубеждённого человека, который согласился бы подвергнуться рекомендуемой операции. Странное ослепление мешало людям понять, что они отказываются от собственного счастья, от баснословного увеличения способности своего организма усваивать пищу и, следовательно, от продления своей жизни на много лет против положенного ей от природы срока. Даже единственный единомышленник И., престарелый и, к сожалению, проявлявший признаки dementia senilis стоматолог Стамескес отказался подвергнуть себя рискованному опыту и предложил вместо этого произвести операцию над самим И. После недолгого колебания, не видя иных путей к осуществлению своей идеи, изобретатель мужественно ответил согласием.

В мае 1929 г. роковая операция состоялась. У оперированного был удален кусок нёбной кости и на его место вставлена пластиковая пластинка с пятью фарфоровыми зубами. Для надевания на язык была приспособлена лента из эластичного материала, снабжённая таким же количеством зубов и присосками.

К сожалению, непредвиденные обстоятельства затруднили пользование усовершенствованным жевательным аппаратом.

Прежде всего, обнаружилась неправильность расчета изобретателя на то, что ленту можно будет снимать на всё время между часами принятия пищи, дабы обеспечить отдых языку и не мешать дикции: верхние зубы, укреплённые вдоль неба, всё равно тревожили язык при малейшем его движении; уже через сутки после операции не только речь, но даже акт проглатывания слюны сделался мучительным, язык распух и едва умещался в полости рта. Пришлось опять защитить его от небных зубов лентою; однако при наличии ленты речь делалась окончательно невозможной и оперированный вынужден был объясняться с окружающими при помощи карандаша. Кроме того, наличие ленты препятствовало правильному кровообращению (кровоснабжению) языка; на этой почве и вследствие постоянного давления со стороны небных зубов на языке появились пролежни.

Срочно созванный консилиум специалистов обратился к мужественному экспериментатору с настойчивым предложением: отказаться от дальнейших попыток и, признав опыт неудавшимся, решиться на удаление из неба злополучной пластинки с зубами. Но мученик науки слабеющими пальцами начертал ответ, достойный украсить биографии подлинных героев: «Моя жизнь имеет смысл постольку, поскольку она служит ступенью к долголетию других и к счастью человечества. Ничего нет отраднее, чем сознание, что отдаешь себя во имя продления жизни миллионов. Да здравствует наука!»

К сожалению, эти слова оказались пророческими: через два дня пролежни перешли в молниеносную гангрену, и 17 мая 1929 г. Исаака Иззагардинера не стало.

---

Примечания

(*) Dementia senilis —старческое слабоумие (лат.) — Ред.

---

 

Старинный неаполитанский род Иниго ди Виченца насчитывает ряд выдающихся государственных деятелей, из которых особую известность приобрели маркиз Паоло И. д. В. — в начале XIX в. Председатель Совета Министров Неаполитанского Королевства, его старший сын маркиз Никколо И. д. В. — посол королевства обеих Сицилий в Турции, где он получил с гордостью носимое им имя «отец лжи», впоследствии министр внутренних дел Неаполя, и младший сын — отец маркиза Алексиса-Бенвенуто — маркиз Алексис-Паоло И. д. В. — командир привилегированного гвардейского полка Garde du Corps, член Совета Королевства и влиятельный деятель реакционного крыла неаполитанской аристократии.

Служебная карьера маркиза Алексиса-Бенвенуто И. д. В. складывалась блистательно, как это и полагалось в королевстве обеих Сицилий для молодых людей его происхождения. Он учился в военной школе (Corps des pages), вышел офицером в Garde du Corps, окончил Военную Академию. Во время войны в Африке служил адъютантом главнокомандующего. По окончании военных действий состоял военным атташе в ряде европейских государств.

Национальная революция, свержение короля Фран циска II и объединение Италии застали маркиза И. д. В. на военно-дипломатическом посту в Лондоне. Он перешёл на службу нового итальянского правительства, передав ему средства и дела Неаполитанской военной миссии, и снова занял пост военного представителя, на этот раз — королевской армии объединённой Италии. Как видим, деятельность И. д. В., казалось бы, не позволяет ему занять место в ряду замечательных современников. Но им написаны пространные воспоминания, имевшие исключительный успех как в Италии, так и за её пределами, сделавшие автора известным всему миру.

Слава не всегда увенчивает только подлинные заслуги, и мы чувствуем себя обязанными дать объективную характеристику труда м. И. д. В., рискуя разойтись в мнениях с его многочисленными поклонниками, мало знакомыми с историей Италии. Более того: мы считаем, что эта занимательная книга может принести немало вреда тому, кто простодушно поверит легкомысленному автору и попытается составить себе представление о положении вещей в Неаполитанском Королевстве по страницам знаменитых мемуаров. Наш разбор воспоминаний м. И. д. В. позволит в то же время остановиться на наиболее выдающихся событиях его жизни, в свою очередь довольно поучительной.

Мемуары м. И. д. В. вышли на французском языке под заглавием: «Une vie avec l'epée à la main» — «Жизнь с мечом в руках».

Вероятно, это описание судьбы сурового солдата, проведшего всё земное существование в сражениях и походах? — подумает читатель. Напрасно! Маркиз И. д. В. пребывал в строю в точном смысле этого слова лишь полтора года — от момента поступления в полк, после окончания военной школы, до зачисления слушателем в Военную Академию. Всю остальную жизнь он должен был орудовать мечом, так сказать, индивидуально, на свой страх и риск, подобно Давиду с пращой, так как служба адъютантом или военным атташе изолировала маркиза от доблестных войск и казарменной или походной скуки и, по правде сказать, вряд ли давала повод вытягивать это грозное оружие из ножен.

Значительную часть первого тома мемуаров занимают рассказы о дворцовых праздниках, придворных балах, о светских успехах молодого маркиза, танцевавшего с королевой и принцессами, о великолепии его конюшни и гардероба, о лихом командовании эскадроном, о блестящих ответах на экзаменах, приводивших профессоров в восхищение.

Но вот началась африканская авантюра. Маркиз И. д. В. просил короля о назначении в действующую армию. Его просьба была удовлетворена; он был назначен адъютантом главнокомандующего генерала Пердричио. Юный учёный воин полетел на поля Марса.

«В вагоне экспресса, — рассказывает м. И. д. В., — я встретил ехавшую на фронт большую группу гвардейских офицеров, облачившихся в форму армейских драгунов. Мы — «академики» — с некоторой иронией наблюдали за этими представителями золотой молодёжи во главе с печально-известным впоследствии графом Бранчелли».

Остановимся на этом, казалось бы, пустяковом случае; он интересен, вскрывая основательность взглядов автора.

Во-первых — забавна эта «некоторая ирония» учёного «академика», едущего служить в безопасной штабной должности адъютанта главнокомандующего, по отношению к товарищам, направляющимся в боевой полк.

Во-вторых — граф Бранчелли, действительно позже запятнавший себя мрачной ролью вождя войск реакции, сумел в итало-австрийскую войну смелой конной атакой захватить тяжёлую батарею противника, — подвиг, которому м. И. д. В. не смог бы ничего противопоставить, несмотря на постоянное ощущение меча в руках.

В-третьих — к моменту встречи в вагоне этот представитель золотой молодёжи успел, как, впрочем, отмечает и сам автор воспоминаний, окончить горный факультет Высшей политехнической школы в Париже, так что вряд ли заслуживал «некоторой иронии» со стороны «нас, академиков».

Итак, м. И. д. В. очутился на полях сражений, вернее, в комфортабельной ставке главнокомандующего. Он изнемогает от дел: надо встречать, провожать, развлекать и сопровождать в безопасные экскурсии военных представителей всех держав.

«Я должен был с ними завтракать, обедать и ужинать, и это день за днём, всю войну. Ужасно!»

Ордена сыпались на грудь м. И. д. В. потоком.

«Я накопил их столько, что с тех пор не покупаю ёлочных украшений: моя жена, со свойственным ей артистическим вкусом, всегда украшает рождественскую елку этими красивыми безделушками».

Впрочем, скоро наш герой встретился со смертью лицом к лицу: «Пуля просвистела мимо носка моего сапога. Я невольно отдернул ногу. Следующая пуля прозвенела около правого уса, а, признаться, в молодости я гордился усами. Я машинально закрутил его кверху...»

Обыкновенно в таких случаях люди пригибают голову, но маркиз И. д. В. для этого слишком горд и отважен. Кроме того, он на редкость смышлен: он улавливает, «мимо чего» свистят пули...

И. д. В. оказался верным другом главнокомандующему. По ночам генерал Пердричио, фатально проигрывавший одно сражение за другим, горько жаловался своему адъютанту на несправедливость судьбы и на недостаточную популярность своего знаменитого боевого клича — «терпение!».

Доброжелательство к своему начальнику И. д. В. сохранил и после того, как король Франциск II под влиянием позорных поражений был вынужден сместить генерала Пердричио с поста главнокомандующего.

В те дни это было благородно. Но удивительно то обстоятельство, что и спустя сорок лет, когда писались мемуары, И. д. В. не нашёл оснований для критики беспомощных действий этого злосчастного полководца.

Дело объясняется, по-видимому, тем, что все критические способности автора воспоминаний направлены на очернение единственного талантливого государственного деятеля Неаполитанского Королевства того времени — премьер-министра Виттелио.

И. д. В. постоянно противопоставляет этих сановников — премьера и б. главнокомандующего — друг другу, сравнивает их взгляды и действия, неизменно в пользу Пердричио.

А основательное сравнение деятельности того и другого могло бы оказаться чрезвычайно интересным!

Пердричио, получив назначение главнокомандующим, полторы недели медлил с отъездом из Неаполя, занятый главным образом визитами к особам королевского дома. Две недели он провёл в пути: его поезд останавливался в каждом крупном городе, а крейсер, доставивший генерала к берегам Африки, — в каждом крупном порту: главнокомандующий произносил речи на банкетах, выстаивал молебны, принимал депутации. Его салон-вагон и адмиральский салон на корабле были битком набиты подношениями — хоругвями и иконами. Монастырь Св. Михаила поднёс генералу походный алтарь и откомандировал монаха для постоянного ухода за этим пышным и сложным сооружением.

Виттелио поступал иначе. Будучи назначен главою мирной делегации, он прибыл к месту переговоров, побив все рекорды скорости.

Пердричио обманул возлагавшиеся на него надежды. Виттелио превзошёл все ожидания, с блеском заключив скорый, выгодный и сравнительно почётный мир.

Во время военного и общественного кризиса Пердричио был способен лишь повторять: «Пути господни неисповедимы»; Виттелио решительно и ловко вывел страну, ценою некоторых уступок, из грозного вихря революционных потрясений.

Все это легко установить, хотя бы взглянув на изданную переписку названных деятелей. Но И. д. В. просто не задумывается над такими сложными вопросами. Для него всё очень просто:

«Если бы генералу Пердричио не мешали бы постоянные вмешательства из Неаполя, если бы ему дали необходимые подкрепления, если бы войска проявили больший героизм, а общество — большее терпение, если бы Виттелио не поспешил заключить мир, если бы, наконец, генерал решительнее следовал моим советам — всё могло сложиться иначе».

Рассказывая о днях стихийных потрясений, последовавших за неудачной войной, И. д. В., путая все события, самым пренебрежительным образом отзывается об усилиях премьера Виттелио стабилизировать положение: «Этот честолюбивый политикан предавал интересы родины, руководствуясь главным образом мнениями своей жены, связанной с кругами заграничных банкиров».

Ещё любопытнее, что, повествуя о размахе народных волнений, И. д. В. ухитряется связать с ними столь враждебную им деятельность своего отца генерала Алексиса-Паоло И. д. В., бывшего, как мы выше упоминали, лидером наиболее реакционного крыла придворной камарильи. Оказывается, генерал А. П. И. д. В. пал жертвой не покушения революционеров-анархистов, а... самого короля Франциска: его убили по приказанию монарха. Этот несчастный король виноват перед своей страной во многом. Но считать его убийцей одного из основателей знаменитых «чёрных когорт», прославивших себя позорными насилиями под лозунгом защиты старинного самодержавия короля обеих Сицилии, — значит предаваться безудержной фантазии, противоречащей истине и здравому смыслу.

Впрочем, наш автор столь бесцеремонен, что способен на следующее высказывание:

«Я вспоминаю отца, каким я видел его в последний раз, когда он, задумавшись, стоял на перроне, провожая меня на войну, стоял в той самой позе, в которой его изобразил знаменитый художник Реппини в своей известной картине «Заседание Королевского Совета». Я знал причину задумчивости отца. Он не только грустил о сыне: он чувствовал, что король его ненавидит за то, что отец был умнее, популярнее, красивее и толще короля Франциска».

Но, между прочим, всякому, видевшему полотно Реппини, известно, что генерал А. П. И. д. В. изображён откинувшимся на спинку кресла, т. е. в такой позе, которая позволяет лишь сидеть и совершенно исключает возможность стоять. Это всё равно как сказать, что кто-нибудь стоял на перроне в позе Данаи или Лаокоона. Но как же упустить случай прихвастнуть великолепным прошлым семьи: нас писал Реппини!

Не подлежит сомнению, что генерал А. П. И. д. В. был в известной оппозиции к королю Франциску. Но это была оппозиция не слева, а справа, оппозиция слабому королю, жаждавшая установления «правительства сильной руки».

Учитывая, что в конце столетия мало кто помнил и знал ход событий, И. д. В. ловко создавал впечатление, будто бы в его семье царили демократические взгляды. На самом же деле в основе убеждений этого семейства лежали принципы большего роялизма, чем у самого короля.

Ещё забавнее выглядит признание И. д. В. в «радикализме» своих собственных воззрений.

«Моя мать и даже мой брат, служивший в гвардейских гусарах, были просто в ужасе от моих слов».

Мы без труда представляем себе последовательную прогрессивность убеждений нашего автора, принимая во внимание, что они декларировались в «чернокогортном» салоне маркизы, для характеристики которого достаточно напомнить, что в нём подвизался известный падре Иллиодоро. Этот темпераментный оратор проповедовал столь резкие и крайние религиозные и политические взгляды, что даже правительство короля Франциска II оказалось вынужденным сослать его на ю