Главная / Библиотека / Митрополит Сурожский Антоний

Митрополит Сурожский Антоний
С улыбкой
(из бесед)

Митрополит Антоний, 1998 год…Я посетил этот приход за два года до этого назначения, и первая встреча с приходом была неожиданной, почти анекдотической. Приход пригласил Владимира Николаевича Лосского прочесть лекцию, но ему пришлось спешно уехать во Францию, и он меня попросил его заменить. Тогда собрания прихода происходили в подвальном помещении церковного дома. Мы спускаемся туда с о. Владимиром, и я слышу громкий голос одного из прихожан: «Мы пригласили сюда знаменитого богослова. Он уехал и вместо этого нам подсунули какого-то невежественного докторишку. Давайте все уйдем, чтобы он понял, что он здесь нежеланный человек». Отец Владимир готов был уйти. Я спустился, поздоровался и сказал: «Я слышал то, что вы говорили. Я отвернусь, а вы уходите». Никто не ушел, и с этого началось мое знакомство с приходом. Оказалось, что моя беседа — не лекция, как они ожидали. Затем я бывал в храме еще раз-другой мирянином и ближе познакомился с людьми. Когда я переехал в Англию, тогда связь с приходом оказалась гораздо более глубокой, чем могла бы быть. Мы сразу стали вести усиленную пастырскую работу: я стал ездить ко всем на дом, заботиться обо всех. Приходилось много исповедовать, и я начал вести беседы. И тут начались неудачи: богословию я не учился и думал, что не могу вести беседы на духовные темы. Я объявил беседу о поэте Евгении Баратынском. После нее ко мне подошла одна очень строгая прихожанка и произнесла: «Отец Антоний, о Баратынском может говорить кто угодно, у кого есть образование. Мы от вас ожидали беседы на духовные темы. Поэтому бросьте ненужные нам беседы». Я подчинился и стал вести беседы на духовные темы. Какие они были? Не могу судить, но с тех пор я немножко научился. И всегда говорил без текста и от сердца, как оно думается. Хочешь слушать — слушай. Не хочешь — уходи. Не согласен — возражай. Я тогда английский язык не знал вообще, поэтому мои выступления были радостью для людей. Они могли смеяться над каждым словом, которое я произносил. Первую беседу я написал на русском, моя мать перевела на английский язык. После беседы ко мне подошел священник, которого я знал еще в Париже, о. Лев Жилле. Он говорит: «Отец Антоний, я никогда не слыхал более скучного доклада, чем тот, который вы произнесли». Я говорю: «Что же мне делать?». — «Говорите без записок». — «Я по-английски говорить не могу. Я как открою рот — что-нибудь такое скажу, вы только смеяться сможете». — «Именно! Тогда мы сможем смеяться от души, вместо того, чтобы погибать со скуки». Я ему сказал: «Отец Лев, отлично! На Вашей совести». И с тех пор я никогда не писал свои беседы, и это на его душе.

* * *

…И тут случилось вот что. Храм, в котором мы сейчас находимся, как раз тогда нам предложили в аренду. Тот храм, где мы служили раньше, был уже отнят. Я сказал: «Хорошо». — «Мы вам его даем, вы будете только содержать его, аренду мы просить не будем». И это было очень хорошо! Наша сотня людей здесь жила, мы пели, молились и начали хоронить, хоронить и хоронить. Наши старики умирали. Я похоронил бабушку, маму и других… В какой-то момент меня вызвали и сказали: «Вот какое положение: этот храм хочет купить китайский ресторан. Они хотят устроить танцульку на площади и столики на галерее. Если вы не купите, то вам надо уходить». Я сказал: «Конечно, покупаем». Они ответили: «Помилуйте, мы же вам не сказали за сколько!». «Да мне совершенно все равно. У меня за душой медной полушки нет. Но я вам этот храм чистоганом выплачу». Для англичанина это несколько непривычный подход, но для нас, русских, это гораздо проще. Я собрал приход, объяснил, что мы должны оставить этот храм китайскому ресторану или его спасти: «Можем ли мы оставить китайскому ресторану храм, где мы хоронили своих, венчали своих, крестили своих, молились, находили свою веру и жизнь?». — «Нет! Мы покупаем». — «В таком случае идем все домой, соберем все, что у нас есть драгоценного или стоящего, будем продавать. И если кто умеет что-нибудь делать, пусть делает». И вот все стали собирать деньги. Англиканская церковь запросила у нас 100000 фунтов, а потом пожалела, что мало, послала архитектора осмотреть храм. Он его осмотрел и оценил на 80 000 фунтов. Мы выиграли 20 000 фунтов! Понимаете, что это значит для прихода в сотню человек. Я помню, как мне звонила вдова профессора Франка. Она мне говорит: «Отец Антоний, я всегда знала, что вы сумасшедший, но не в такой мере! Что мы будем делать с этим храмом. Мы все вымираем, а дальше что?» Я говорю: «Татьяна Сергеевна, на ваших костях и на моих мы устроим такой храм, который тысячам нужен». Я не пророчествовал, просто от души сказал, что я ни за что не отдам этот храм на танцульки.

* * *

…Меня попросили проповедовать на улицах Оксфорда и устроили на ступеньках библиотеки, собрался маленький кружок людей, который потом стал расти и расти. Время было — конец января, холод был, скажем элегантно, собачий, дул ветер. И люди, будучи англичанами, так как они не были друг другу представлены, стояли приблизительно на расстоянии метра друг от друга, так что ветер дул вокруг каждого, и они мерзли поодиночке. Я посмотрел на них и решил подождать, чтобы время настало; они сначала были розовые, потом стали синеть. И когда они уже посинели хорошенько, я им сказал: «Знаете, вот вы стоите на таком расстоянии друг от друга; если бы вы встали вплотную, вы могли бы животным теплом обмениваться. Хотя вы друг с другом незнакомы, а все-таки тепло бы действовало». Они стали, сплотившись; прошло некоторое время, передние уже порозовели, выглядели уютно, а те, что были сзади, на которых дул ветер, начали совершенно замерзать. Я говорю: «Вот вы научились теперь, за короткое время, обмениваться животным теплом; что если бы научиться обмениваться христианским теплом? Те, что впереди, научитесь переходить назад и обогревать спины тех, которые замерзают; станьте за ними вплотную, так чтобы ваше тепло на них переходило, и дышите им в спину своим теплом». И в течение одной недели каждое утро так и происходило: люди приходили, становились вплотную, потом передние ряды переходили назад и обогревали других… Эти наши проповеди происходили так: я говорил около часа, потом полтора часа отвечал на вопросы, так что замерзать всякий мог, и я, в частности, замерзал, потому что я-то стоял особняком — но за короткое время, за неделю, люди научились обмениваться и животным, и человеческим теплом…

* * *

Одна группа была очень забавная. Я в 1967 или 1968 году в течение недели проповедовал на улицах в Оксфорде. Просто становился где-нибудь, подбиралось несколько человек, я в течение часа проповедовал Евангелие, а в течение полутора часов отвечал на вопросы. В какой-то день ко мне подошел юноша — мохнатый, лохматый, с длинными волосами, одетый в длинную свитку, и говорит: «Чего Вы на наши собрания не ходите?» Я спрашиваю: «А какие собрания?» — «У нас целая группа хиппи здесь, а чем Вы не хиппи? одеты, как никто, вид у Вас совершенно странный, вокруг шеи какая-то цепь с чем-то: такой же хиппи, только из старых…» Я сказал, что если так, то конечно приду на собрание; когда следующее? — «Сегодня вечером приходите…» Вот, пришел я на собрание: громадная комната, матрасы по стенам, свечки стоят на голом полу (и для освещения и для прикуривания), и один из молодых людей стоит, свои стихи читает. Я пробрался в какой-то угол, сел на матрас и стал слушать. Первое, что меня поразило, это — как его слушали. Там было человек пятьдесят, и слушали его благоговейно, как слушают человека, который говорит о себе самое сокровенное и которого слушают с вниманием и уважением к тому, что он свою душу открывает. В какой-то момент он кончил, сказал: «Ну, кажется, все», — и пошел сел на свой матрас; потом еще кто-то выступил, и еще кто-то. Я подумал: если я дикий, почему бы мне не выступить? — и на четвереньках выбрался вперед и говорю: «Я хочу сказать нечто; я хочу сказать вам, как и почему я стал верующим». Я им рассказал сначала о ранних годах эмиграции, о том, как жилось — потому что им не вредно сообразить, что жилось-то хуже, чем им; мы не были такие мохнатые, кудластые, но ели меньше… Потом рассказал, каким образом я стал верующим; когда кончил, была такая минута молчания, началась драматическая пауза; я подумал: ух, как благоговейно все это звучит! — Но благоговение кончилось, потому что вдруг открылась дверь, огромный барбос ворвался в комнату, промчался вокруг прямо ко мне, ткнулся мордой в лицо и удрал. Этим, конечно, кончилась мистическая атмосфера, драматический эффект был уничтожен; после этого мы еще довольно долго сидели, рассуждали, и кто-то из них ко мне подошел и говорит: «Хорошо, что Вы пришли!» — «А почему?» — «А у Вас глаза добрые…» — «А что?» — «Знаете, Вы на нас смотрите и не презираете…» Такая реакция очень интересна была, потому что, конечно, их принимают и в хвост и в гриву.

Это была первая встреча; потом стали ко мне в церковь ходить хиппи. Наши старушки, я бы сказал, не в телячьем восторге были, — подумайте о своих здешних — когда они стали появляться: «Отец Антоний, неужели они всю церковь собой заполнят?..» — А их только сорок или пятьдесят, и стоят они очень хорошо… В общем, восторга не было. После какого-то богослужения я их словил и пригласил к себе, и потом они год ко мне ходили раз в месяц пить чай и разговаривать; потом стали ходить на лекции, которые у нас устраиваются. А потом в какой-то день они пришли и говорят: «Знаете, мы хотим молиться; не хотите ли Вы провести с нами всенощное бдение и нас учить?..» И мы десять часов промолились. Это совсем неплохо, чтобы группа из человек шестидесяти девчат и молодых людей десять часов сряду молилась — это показывает, что они действительно молиться хотели. Причем мы, конечно, не совершали богослужение; было бы бессмысленно совершать православную всенощную для группы людей, которые вообще не знают, на чем они стоят. Но мы сделали так: нас было трое, мы разделили время на три периода по три часа, и в интервалах после каждого периода из трех часов был кофе и хлеб (все-таки они пришли с работы или откуда-то, где они уставали). Мы вели так: каждый из нас (было два англичанина) делал вступление на какую-то тему; потом был период с полчаса; а потом такое размышление вслух, то есть эта же тема разбивалась на маленькие предложения, над которыми каждый должен был подумать несколько минут и которые потом собирались в форме короткой молитвы. Так мы десять часов промолились.

Потом они меня пригласили, поставили тему о святости, и мы три дня провели вместе. Мы молились, сидели вместе, я вел беседу с ними, были общие вопросы; потом, кто хотел, приходил ко мне со своими личными вопросами. И сейчас целый ряд из них прибивается к Православной Церкви. Я их спрашивал: почему? Они говорят: потому что православные знают, во что они веруют, и потому что у вас в Церкви есть молитва; не приходится (как некоторые говорили) «приносить молитву с собой», можно влиться в существующую молитву.

* * *

Мне вспоминается разговор, который в тридцатые годы у меня был с Владимиром Николаевичем Лосским*. Он тогда был очень отрицательно настроен против восточных религий. Мы это долго обсуждали, и он твердо мне сказал: «Нет, в них истины нет!» Я пришел домой, взял древнеиндийскую книгу Упанишад, выписал восемь цитат, вернулся к нему и говорю: «Владимир Николаевич, я, читая святых отцов, всегда делаю выписки и пишу имя того, кому принадлежит данное изречение, а вот тут у меня восемь изречений без авторов. Можете ли вы “по звуку” их узнать?» Он взял мои восемь цитат из Упанишад, взглянул и в течение двух минут назвал имена восьми отцов Православной Церкви. Тогда я ему сказал, откуда это взято… Это послужило какому-то началу пересмотра им этого вопроса. Это не значит, что мы должны отождествлять веру, которую получаем во Христе и от Христа, с другими верованиями; но как мы должны быть осторожны, когда мы судим о другой вере! Вы, наверное, помните, как Паскаль взывал к Богу: «Откройся мне!» — и как Христос в его сердце ему ответил: «Ты Меня не искал бы, если бы уже Меня не нашел». Мы можем искать только то, о чем имеем какое-то внутреннее понятие.

Думаю, нам надо с очень большой осторожностью относиться ко всякому верующему, больше того: даже за пределом конкретной сознательной веры мы должны относиться с очень большой осторожностью ко всякому человеку. Что бы, кто бы он ни был, каковы бы ни были его убеждения, какова бы ни была его вера или отсутствие веры, мы должны помнить, что образ Божий, раз запечатленный в нем, ничем не может сняться или быть смятым. Справедливо сказал один русский священник: когда Бог глядит на человека, на всякого человека, через слои неправды, тьмы, запутанности Он видит в нём отражение Своего образа… Это очень важно нам помнить.

(* Владимир Николаевич Лосский (1903—1958) — известный современный православный богослов, сын русского философа Н. О. Лосского.)

* * *

Не будем произносить и над ним последнего, страшного суда — ни над кем. Как-то, много лет тому назад, светлый русский богослов Владимир Николаевич Лосский, говоря о спасении и погибели, закончил свое слово надеждой; говоря уже не об Иуде, не о Петре, ни о ком из нас, он сказал о сатане и о споспешествующих ему аггелах, что мы должны помнить, что на земле, в борьбе за спасение или за погибель человека, Христос и сатана непримиримые противники; но что в каком-то другом плане и сатана, и темные, падшие духи являются тварью Божией, и Бог Свою тварь не забывает…

Одного подвижника раз спросили, как может он жить с такой радостью в душе, с такой надеждой, когда он себя знает грешником? И он ответил: «Когда я предстану перед Богом, Он меня спросит: — Умел ли ты Меня любить всей душой твоей, всем помышлением, всей крепостью твоей, всей жизнью?.. И я отвечу: — Нет, Господи!.. И Он меня спросит: — Но поучался ли ты тому, что тебя могло спасти, читал ли ты Мое слово, слушал ли ты наставления святых? И я Ему отвечу: — Нет, Господи!.. И Он тогда меня спросит: — Но старался ли ты хоть сколько-то прожить достойно своего хотя бы человеческого звания?.. И я отвечу: — Нет, Господи!.. И тогда Господь с жалостью посмотрит на мое скорбное лицо, заглянет в сокрушенность моего сердца и скажет: — В одном ты был хорош — ты остался правдив до конца; войди в покой Мой!..»

Страстная среда 6 апреля 1977 г.

* * *

…Мы умудряемся превратить в неприятную обязанность то, что могло бы быть чистой радостью. Помню, я как-то, по дороге в церковь, зашел за Лосскими (мы жили в Париже на одной улице). Они собираются, одели троих детей, а четвертый стоит и ждет, но его не одевают. Он спросил: «А я что?» И отец ответил: «Ты себя так вел на этой неделе, что тебе в церкви нечего делать! В церковь ходить — это честь, это привилегия; если ты всю неделю вел себя не как христианин, а как бесенок, то сиди во тьме кромешной, сиди дома…»

А мы делаем наоборот; мы говорим: ну пойди, пойди, покайся, скажи батюшке…, или что-нибудь в этом роде. И в результате встреча с Богом все больше делается долгом, необходимостью, а то и просто очень неприятной карикатурой Страшного суда. Сначала внушают ребенку, как ему будет ужасно и страшно признаваться в грехах, а потом его насильно туда гонят; и это, я думаю, плохо.

Исповедуются у нас дети с семи лет, иногда немножко моложе или немножко старше, в зависимости от того, дошли ли они до возраста, когда могут иметь суждение о своих поступках. Иногда ребенок приходит и дает длинный список своих прегрешений; и вы знаете, что прегрешения-то записала мамаша, потому что ее эти разные проступки чем-нибудь коробят. А если спросишь ребенка: «А ты действительно чувствуешь, что это очень плохо?» — он часто смотрит, говорит: «Нет…» — «А почему же ты это исповедуешь?» — «Мама сказала…»

Вот этого, по-моему, не надо делать. Надо ждать момента, когда ребенок уже имеет какие-то нравственные представления. На первой исповеди я не ставлю вопрос о том, сколько он согрешил, и чем, и как (я вам себя не даю в пример, я просто рассказываю, что я делаю). Я говорю примерно так: «Вот, ты теперь стал большим мальчиком (или: большой девочкой). Христос тебе всегда был верным другом; раньше ты это просто воспринимал как естественное и должное. Теперь ты дошел до такого возраста, когда ты можешь, в свою очередь, стать верным другом. Что ты знаешь о Христе, что тебя в Нем привлекает?..» Большей частью ребенок говорит о том или о сём, что ему нравится или что его трогает во Христе. Я отвечаю: «Значит, ты Его понимаешь в этом, ты любишь Его в этом и можешь быть Ему верным и лояльным, так же как ты можешь быть верным и лояльным своим товарищам в школе или своим родителям. Ты можешь, например, поставить себе правилом найти способ Его радовать. Как ты можешь Его порадовать? Есть вещи, которые ты говоришь или делаешь, от которых Ему может быть больно…» Иногда дети сами говорят что-нибудь, иногда нет. Ну, порой можешь подсказать: «Ты, например, лжешь? Ты в играх обманываешь?..» Я никогда не говорю о послушании родителям на этой стадии, потому что этот способ родители часто употребляют, чтобы поработить ребенка, используя Бога в виде предельной силы, которая на него будет воздействовать. Я стараюсь, чтобы дети не путали требования родителей и свои отношения с Богом. В зависимости от того, кто этот ребенок, можно ему предложить разные вопросы (о лжи, о том или другом) и сказать: «Вот хорошо; обрадуй Бога тем, что то или се ты не будешь больше делать, или хоть будешь стараться не делать. А если сделаешь, тогда кайся, то есть остановись, скажи: “Господи! Ты меня прости! Я Тебе оказался не добротным другом. Давай, помиримся!..” И приходи на исповедь, чтобы священник тебе мог сказать: “Да, раз ты каешься и жалеешь, я тебе от имени Бога могу сказать: Он тебе это прощает. Но подумай: как жалко, что такая красивая дружба была разбита…»

* * *

Помню старушку, которая мне говорила: «Как замечательно, что в православии вся тварь Божия как бы держится перед лицом Божиим, — я всегда плачу, плачу, когда поют: “Господи, воззвах к Тебе, я крокодила пред Тобою…”» Она умилялась, потому что чувствовала: вот, вся тварь, и животные тут, и я тут… Она умилялась вполне справедливо, то есть я хочу сказать, что ничего плохого в этом не было, она уносилась душой к Богу, но, конечно, не на том основании, которое ей давала Церковь.

* * *

Меня пригласили проповедовать в одной английской церкви и в течение всей службы до моей проповеди пелись гимны, которые явно не соответствовали никаким живым настоящим чувствам: «Для нас всё на свете трын-трава, только Ты, Господи, для нас что-то значишь…» и т. д. в таком духе. И я проповедь сказал о том, что — «Слушайте, первую половину службы, первые 30 минут службы вы вслух, и с мелодией к тому же, врали Богу в лицо. Вы врете, когда говорите, что вам все равно на свете, был бы только Бог. Вы врете, когда говорите, что верите в то, другое или третье — вы не верите в это…» Ну, после этого священник со мной простился, на чай не пригласил и письма не написал. Но я просто не удержался, потому что выбор был такой псалмов, что ни одного слова правды не было. И когда я читаю молитвы и в какой-нибудь молитве святой Иоанн, Василий, тот или другой святой говорит о том, что он чувствует по отношению к Богу или какое у него покаяние внутри себя самого, и у меня ничего подобного на душе нет, я не могу этого сказать, я могу только сказать Богу: «Господи, вот этот святой имел такие-то чувства, он в этой молитве их выразил, они стоят перед моими глазами, как вызов, и я не могу отозваться на этот вызов, я только могу сказать: не могу, Господи, в данную минуту, помоги!..» Это еще не так плохо. Или можно сказать совсем честно: «Ну нет, это никак не могу!..» А иногда бывает — помните, в Евангелии слова отца, который говорит Христу: «Верую, Господи, помоги моему неверию…» Иногда мы имеем полное право сказать Богу: «Помоги мне, Господи, я верую в Тебя, а конкретно, по отношению к этой ситуации у меня не хватает веры. Я верую, что Ты есть, верую, что Ты жил и умер для меня, я верю, что Ты меня любишь до смерти, в это я верю; а что Ты мне поможешь в этом — нет, не могу поверить. Я не могу поверить, что Ты можешь это сделать или захочешь это сделать». И почему не сказать это честно? Бог же это видит в нашей душе, мы Его не обманываем тем, что мы это просто Ему скажем.

У меня был случай, который я некоторым рассказывал, о том, как у нас в церковном доме завелись мыши и бегали они стаями. Мы с матерью решили не ставить мышеловок, потому что нам жалко было мышей, кусочки хлеба с ядом мы не хотели класть, потому что даже если они умерли бы на месте, у меня бабушка была 93 лет, она могла взять и съесть, и тогда будет совсем не то. И я думал: что же делать? И потом я вспомнил, что у нас есть в церкви вот такая книга, Великий Требник и там есть молитва одного святителя, я не помню имя его сейчас, не то что заклинание, это обращение ко всем вредным зверям, целая страница, начиная с львов и тигров и кончая насекомыми, и по дороге, конечно, и мыши есть. И там сказано, что ты называешь, конечно, того зверя, который тебе нужен, потому что обратиться к мыши и сказать: «Я тебе, как льву, приказываю уйти», немножко смешно, мышь рассмеется и никуда не уйдет. Я посмотрел, и в конце там сказано: когда ты прочтешь это, скажи: вот, я именем Господним тебе повелеваю уйти и больше не досаждать этому дому. Ну, я подумал: я никак не верю, что это может случиться, но если ты, святой имярек, веришь в это, я твою молитву прочту, а ты ею молись; я только слова прочту, а ты сделай, что нужно. Потому что ты верил, когда написал эти слова; так вот — твоя вера, а мои слова. (Знаете, есть такой русский анекдот о том, как дворянка отпустила на паломничество в Иерусалим одного из крестьян с условием, что он принесет ей из Иерусалима кусочек Животворного Креста. Он поехал в Иерусалим, забыл конечно про свою хозяйку и про Крест, возвращается на своей телеге и думает: «Господи! Мне же велено было принести частицу Креста Господня! Что же мне делать?..» Глубоко задумался и не так лошадью управляет, что-то случилось, и дышло треснуло. Он поправил его, потом видит — на земле лежит маленький кусочек дерева. Он его взял, завернул в платок и за пазуху. Вернулся к хозяйке, говорит: «Да, я тебе принес…» Она взяла, приложилась и выздоровела. Она пришла в восторг от этого, а он ей говорит: «Ты, матушка, не восторгайся. Без твоей веры да моего дышла у нас ничего бы не вышло»). И вот я по этому признаку решил обратиться к святому — кажется Евстафию, я не уверен. Я надел на себя епитрахиль, сел на свою кровать, которая была против камина, положил книгу на колени и жду. И из камина вылезла мышь. Я ее перекрестил и говорю: «Сядь и слушай». И что? — она села, шевелит усами и смотрит на меня. Я взял книгу и ей прочел, и когда кончил, я ее снова перекрестил и сказал: «А теперь иди и скажи другим». Она ушла, и ни одной мыши больше в доме не было. Так что тут можно сказать, что моей веры тут не было никакой, а у святого Евстафия видно была крепкая вера, потому что он сумел мое безверие вознести к Богу в форме молитвы, и у мышей оказалось веры больше, чем у меня, потому что они послушались того, что было сказано.

<…>

И тогда получается союз между святым, молитву которого ты не можешь сказать честно, и тобой и Богом. Тогда как если ты эту молитву будешь говорить нечестно, то никакого союза у тебя не получается ни со своей совестью, ни со святым, который эту молитву писал, ни с Богом.

* * *

…Большей частью проблема в том, что родителям нечего отвечать. Я сделал опыт у нас в Лондоне. Я взял группу подростков и их родителей и обманул их, сказав: У нас будет беседа. Они решили, что я беседовать буду, и пришли доверчиво. Я их посадил и сказал: «Теперь ваши дети будут ставить вопросы, а вы будете отвечать…» И дети (то есть подростки лет 15-и—18-и) ставили вопросы, а родители сидели и молчали… После чего родители мне сказали: «Что ты нам сделал? Ты нас опозорил!..» А дети мне говорили: «Как это было замечательно! Теперь мы знаем, что мы на равных началах о родителями: они ничего не знают, так же как и мы, и мы можем с ними разговаривать». Вместо того, чтобы просить: «Папаша, мамаша, объясни…», — мы можем сказать: «Знаешь, у меня такая проблема; что ты об этом думаешь?..» Это совершенно другого рода отношения.

* * *

Я уверен, что, если бы мы говорили с детьми или с подростками, просто рассказывали бы им — слушают, не слушают — вещи, которые того стоят, делились бы с ними самым сокровенным, драгоценным нам опытом, это куда-то ушло бы в них. Когда это вернется — неизвестно, но это неважно. Времена и сроки не нам знать, но давать возможность всему этому отложиться в душе человека мы можем. Скажем, у меня нет иллюзий, будто, когда я проповедую, то, что я говорю, доходит до каждого человека и пользу ему приносит. Но я уверен, что некоторые вещи, которые как бы через сито прошли, рано или поздно вдруг могут проснуться. Я мог бы издать целую книжку своих проповедей под названием «Собака лает — ветер носит», но дело-то в том, что собака лает — и это где-то застревает.

И застревает страшно интересно иногда. Я когда-то преподавал в Русской гимназии*, и, помню, на моем уроке одна девочка сидела и рыдала, причем не только от скуки, а, вероятно, что-то было другое. Когда мы выходили из класса, я остановил эту девочку и что-то ей сказал, вроде «никогда не отчаивайся» и что-то еще. Она прошла. И она меня разыскала через двадцать пять лет, чтобы поблагодарить за то, что я ей тогда сказал. Значит, это куда-то пошло.

И так часто бывает, что слышанное где-то когда-то вдруг возвращается в нужную минуту как воспоминание, как картина, как способность что-то сделать, какое-то движение души совершить. Я думаю, что это страшно важно: именно — делиться, даже когда тебя не слушают, а не то что: «Сядь да слушай!»

(* Русская гимназия в Париже, среднее учебное заведение, основанное группой русских педагогов в 1920 г.. просуществовала до 1961 г.)

* * *

Есть чудеса, в которые и «не верится» в каком-то смысле, но, знаете, со святыми дело так обстоит, что часто рассказывается о том или другом событии, которого, может быть, и не было, но которое его характеризует, и в этом рассказе он весь, как живой. Есть, например, рассказ об одном из святых киево-печерских. Он как-то вечером сидел у себя в келье и услышал странные звуки в умывальнике. Подошел и видит: в умывальнике осталась вода, и в ней барахтается бесёнок. Он взял крест и положил на умывальник так, чтобы бесёнок оказался под крестом. Бесёнок пригнулся, только голова из воды торчит, и говорит: «Отними, отними этот крест, мне страшно от него!» Святой отвечает: «Я отниму только при одном условии: что ты мне сейчас споёшь ту песнь, которую ты пел, когда был светлым ангелом». — «Не могу, — говорит тот, — забыл!» — «Ну хорошо, — говорит святой, — я тогда тебя перекрещу». — «Нет, нет, не крести меня, я попробую!» И вот бесёнок начал пробовать. Голос у него, конечно, был уже не ангельский, слов он уже точно не помнил, но со страху он начал вспоминать, сначала кряхтел, потом постепенно слова возвращались, потом голос начал как-то мягчеть, и в какой-то момент он вдруг всей грудью запел песнь, которую пел, когда был светлым ангелом, и вылетел из этого умывальника светящимся ангелом. Я не хочу сказать, что это исторический факт. Но я хочу сказать, что, когда это ребенку расскажешь, это до его сознания что-то доводит — хотя бы то, что этот чертенок, когда сделал попытку петь ангельскую песнь, через нее начал светлеть, и оживать, и меняться.

И масса есть таких рассказов. Я могу рассказывать без конца из житий святых, потому что я на них как бы воспитывался. И эти рассказы не тем меня интересуют, будто это история. Например, когда говорят: «Вы себе представляете: этот святой на расстоянии одиннадцати верст видел через стены своей кельи!» — меня это не волнует. Если он мог вообще видеть через стены своей кельи, двадцать верст или сто верст никакого значения не имеют. Есть рассказ из жизни французского писателя Вольтера. Какая-то благочестивая женщина хотела обратить его к вере и говорила: «Как же вы можете не верить в святого Дионисия Парижского? Его обезглавили в одном конце Парижа, и он, взяв свою голову, прошел через весь Париж и остановился на другом конце». И Вольтер ей ответил: «Знаете, в таких случаях только первый шаг труден».

* * *

Одиночество

Есть два рода одиночества. Можно оказаться отверженным, как бы в одиночном заключении; либо можно превратить одиночество в глубокое состояние. Мне кажется, это зависит от нас самих. Мне кажется, каждый из нас может войти в себя, уйти в самые свои глубины, и в этих глубинах своих найти ту точку, исходя из которой можно обратиться вовне и не быть одиноким тем одиночеством отвержения, но быть — одним, как бы находиться в центре событий, уметь смотреть и видеть, слушать и слышать, и отзываться на жизнь. Очень редко у людей хватает мужества смотреть другим в глаза, потому что смотреть в глаза другим означает, что ты позволяешь и другим вглядеться в тебя до самых глубин твоей души.

Так вот, молодые люди должны учиться смотреть, принимая, соглашаясь на огромный риск, что их тоже увидят, — увидят такими, какие они есть. С другой стороны, сейчас столько молодых людей — молодых с моей точки зрения уже стареющего человека — людей между 30—40 годами, которые не нашли еще себе спутника. Но может быть причина в том, что они не сумели посмотреть человеку в глаза, — одному человеку или тем, кто их окружает? Во многих семьях годам к тридцати-сорока отношения становятся трудными. Я вспоминаю фразу католического писателя Луи Эвели, который говорит, что годам к сорока мужчине часто хочется влюбиться в кого-нибудь. И он предлагает: «Почему бы ему не влюбиться в собственную жену?» И в самом деле, это нечто очень реальное.

Я встретил человека в Америке, он мне говорил, что его семейная жизнь кончилась, что после 25 лет брака он больше не может найти в своей жене ту девушку двадцати лет, которую он полюбил. Я ему ответил: «Да ведь ее больше нет! И вас, того, тоже больше нет! Сейчас вы пойдете домой. Не входите сразу в дом, позвоните у двери, как будто вы идете на встречу с незнакомкой. И подождите, посмотрите — кто вам откроет…» Через некоторое время он написал мне письмо, где говорил: «Я так и сделал! Я позвонил у двери, услышал чьи-то шаги, дверь открылась, и когда женщина, которая открыла — моя жена — увидела меня, ее лицо озарилось такой радостью, что я влюбился в нее — не в девушку, на которой женился, а в женщину, которую я встретил в тот миг!..»

Мне кажется, такой могли бы поступить очень многие, и мужчины и женщины, не только по отношению к супруге, к супругу, но по отношению к множеству людей, которых они знали и которые стерлись, стушевались в памяти, вместо того, чтобы остаться предельно реальными в их опыте.

Большинство людей живет в страхе — в страхе потерять что-то, что у них есть, или не получить чего-то, чего у них нет. А мне кажется, что у меня есть все, что составляет мое счастье.

* * *

Мне вспоминается рассказ из жизни святителя Филарета Московского о том, как в одной деревне был священник пьющий, а в другой деревне все жители спились, и местному священнику там было невмоготу. И Филарет подумал: соединю-ка пьяного священника с пьяным приходом, потому что я все равно ничего не могу для них сделать. Он так и поступил. Пьющий священник пришел в пьяную деревню, обратился к прихожанам и сказал: «Вот каково положение. Владыка отчаялся и в вас, и во мне: мы пьяницы. Но я, как священник, обязан совершать Божественную Литургию каждое воскресенье, в каждый праздник, и на Литургии причащаться, несмотря на то, что я пьяница. Так вот что я вам предлагаю: приходите и будем все вместе причащаться; вместе причащаться, плача над собой, каясь перед Богом о том, что мы недостойны подходить к Нему, но что мы верим в Его милость». И что же случилось? Из жития митрополита Филарета мы узнаем, что от изумления, от благодарности и от действия Святого Духа через таинство и непосредственно на их души, которые открылись Богу, вся деревня начала меняться; через какое-то время пьянство прошло: и священник стал трезвый, и жители деревни стали трезвыми. Вот пример. Они не постились, они не соблюдали строго устава, они пришли к Богу, потому что Он был единственный, Кто их сумел любить недостойными. Есть русская пословица: «Полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит»… Вот так и бывает. И я убежден, что если человек по небрежности нарушает какие-нибудь правила, ему надо это ставить на вид. Но если он просто о них не знает или у него не хватает сил, веры, убежденности, что это необходимо или нужно, то надо ему дать опыт близости с Богом, а не требовать с него исполнения правил.

* * *

Бывают катастрофы с исповедью. Я помню, отец Александр Шмеман, который потом в Америке был деканом Свято-Владимирской академии, долго убеждал подругу своей бабушки пойти на исповедь. Та была маленькая, щупленькая такая, десятки лет не ходила, наконец, он ее уговорил, ему было тогда лет двадцать, она пошла на исповедь. Было сумеречно, священник стоял усталый. Она подошла: «Стань на колени». Она стала. Он ее покрыл епитрахилью и говорит: «Ну, а теперь отвечай: маму слушала? Варенье крала? «Отче наш» знаешь наизусть? Ну, Бог с тобой». Она пришла, говорит отцу Александру: «Зачем я на исповедь ходила?!». Он ее принял за маленькую девочку.

У меня был ужасный случай один, я вам покаюсь, расскажу. Это было сразу после моего приезда сюда. Наш староста мне говорит: «Знаешь, на исповедь к тебе придет одна дама, она производит самое замечательное впечатление, но она ужасный человек. И я не знаю, будет ли она тебе правду говорить или нет, я тебе скажу о ней все, что надо сказать». И он мне все о ней рассказал. Я стою у аналоя, подходит один человек, другой, третий, десятый. Я только взгляну — мужчина или женщина, чтобы знать, в мужском или женском роде говорить. Наконец подходит какая-то женщина, мы прочли молитвы, потом я ей говорю, что раньше, чем вы исповедуетесь, я вам хочу несколько вещей сказать. И я ее отчистил, ей все высказал. Она стоит и плачет, и плачет. Когда я кончил, она говорит: «Батюшка! Мне больше нечего вам говорить, Господь вам всю мою душу открыл…» Я посмотрел: не та!.. После этого я стал очень осторожен. Ну хорошо, не в бровь, да в глаз попал, а могло бы быть совсем «не то», а не только «не та».

Я думаю, что самое важное во всем этом деле — крещения взрослых, исповеди, причащения, жизни христианской, это то, чтобы все шло в порядке дружбы с Богом и радости, радости о том, что мы Им любимы и что мы можем Ему ответить любовью и эту любовь даже малюсеньким чем доказать. Это колоссальной важности вещь, потому что так часто говорят людям: живи по заповедям: вот тебе Десять заповедей тут, все Евангелие — указание на то, чего не надо делать, так ты проверяй и кайся, кайся, кайся… И в результате христианская жизнь превращается в сплошной ад. До того жить можно было, а теперь уж никак жить нельзя, потому что как я вздохну — все не то… И это очень серьезное дело, потому что из радости можно очень многое сделать, от страха или такого чувства, что все безнадежно плохо, ничего не сделаешь в жизни. Мне кажется, надо и детей, и себя самих воспитывать на том, что не может быть более изумительной радости, как встреча с Богом, дружба с Ним и желание — да, Его обрадовать тем, что я стараюсь жить достойно этой дружбы. Но если я провалюсь на этом деле, если что-нибудь не то будет, то это не конец всему. Я могу прийти и сказать Ему: «Прости! Вот что случилось…» Даже порой не «Прости» сказать, а просто Ему рассказать. Я думаю, особенно детей, но и взрослых надо на этом воспитывать, потому что слишком часто священники учат «страху Божию», и людей путает это понятие, потому что страх Божий это не боязнь. <…> Тем более что Христос говорит: «Я больше не называю вас рабами, Я вас называю друзьями, потому что раб не знает воли своего господина, а вам Я все сказал…» Вот отношение, которое у нас с Богом: дружба, доверие. Если что-нибудь «не то», то нужно именно к Нему обратиться. Если мы против Него согрешили, то к Нему пойти, а не как-нибудь найти путь мимо Него. Конечно, есть грехи, как есть физические болезни, но мы не можем жить тем, чтобы наблюдать за собой и искать болезни, которые у нас могут быть. А мы должны в себе воспитывать здравие, здоровье и из этого здоровья исходить, для того чтобы со своего пути отталкивать то, что может здоровье как бы принизить.

* * *

Помню, когда я был молодым священником, я однажды произнес проповедь, одну из многих, произнесенных мною в приходе. После службы ко мне подошла девушка и сказала: «Отец Антоний, вы, наверное, очень плохой человек», Я ответил: «О да, — но как вы об этом узнали?» Она пояснила: «Вы так хорошо описали наши грехи, что, конечно, вы сами их все совершили». Разумеется, дурные мысли и дурные состояния, неприглядное описание которых я вам здесь предлагаю, вероятно, мои собственные, но, может быть, хоть в какой-то мере, всё же и ваши.

* * *

Когда мы говорим: «Господи, избавь меня от того или другого искушения», и одновременно ищем, какими уловками нам до этого искушения добраться, рассчитывая, что теперь Бог настороже и силой вытащит нас из него, то у нас мало шансов на успех. Бог дает силу, но воспользоваться ею должны мы сами. Когда в молитве мы просим Бога дать нам силу сделать что-то в Его имя, это не значит, что мы просим Его совершить это вместо нас, поскольку мы слишком безвольны, чтобы проявить готовность действовать самим.

В житиях святых есть в этом отношении достаточно примеров, и в жизнеописании западного святого XVI века, Филиппа Нери, встречается именно такой случай. Филипп был довольно-таки горячего нрава, легко ссорился, братьям монастыря приходилось много терпеть от его вспыльчивости, и ему, конечно, тоже доставалось. Однажды он почувствовал, что так продолжаться не может. Был ли это порыв добродетельности или просто он больше не мог выносить своих собратьев — этого Житие не сообщает. Факт тот, что он бросился в часовню, упал на колени перед изображением Христа и молил избавить его, Филиппа, от вспыльчивости. И затем, полный надежды, вышел вон. Первый, кто ему повстречался, был брат, никогда не возбуждавший в нем никакого гнева, но впервые в жизни этот брат обошелся с ним придирчиво и неприязненно. Филипп вспылил и, кипя гневом, отправился дальше — и встретил другого брата, который всегда был для него источником умиротворения и радости. Но даже и этот принял его неприветливо. Филипп вернулся в часовню и снова бросился к ногам Христа: «Господи — я же просил Тебя избавить меня от вспыльчивости!» И Господь ответил: «Да, Филипп, вот потому Я и предоставляю тебе как можно больше случаев отучиться от нее».

Думаю, очень важно сознавать, что Бог поступит с нами именно так; Он не станет восходить за нас на крест снова и снова, каждый день. В какой-то момент мы должны сами взять свой крест и его нести. Каждый из нас должен взять свой крест, и когда мы о чем-нибудь просим в молитве, это подразумевает, что мы и сами беремся за дело со всей силой, всем разумом и всем вдохновением, какие только способны вложить в свое действие, со всем мужеством и всей энергией, которые у нас есть. Кроме того, мы исполняем дело и со всей той силой, какую нам подает Бог. Если мы этого не делаем, то наша молитва — пустая трата времени. Это и означает, что слова «Господи, помилуй!» или любые другие слова, которые мы произносим, должны быть направлены на нас самих; ум наш должен быть сформирован словами, сообразен с ними, должен быть с ними в гармонии, наполнен ими.

* * *

<…> Найдите время побыть наедине с самим собой; закройте дверь и некоторое время, когда больше делать нечего, «осядьте» в своей комнате. Скажите: «Сейчас я с самим собой» и просто посидите так, сами с собой; после очень короткого времени вам, вероятно, станет скучно. И это очень поучительно, — это дает нам представление, что если мы так себя чувствуем всего после десяти минут наедине с собой, то неудивительно, что другим тоже становится скучно с нами! Почему же это происходит? Не потому ли, что нам почти нечем напитать свой ум, свои эмоции, свою жизнь? Потому что если вглядеться в свою жизнь пристально, очень быстро обнаруживается, что редко-редко мы живем изнутри наружу; мы, как правило, отзываемся на стимул, на побуждение извне. Иначе говоря, мы живем отраженной жизнью, реагируем. Что-то случилось — и мы отзываемся; кто-то говорит — и мы отвечаем. Но когда нет стимула думать, говорить или действовать, оказывается: внутри нас очень мало такого, что побуждает нас действовать в каком бы то ни было направлении; и это очень драматичное открытие. Мы совершенно пусты, мы не действуем изнутри себя, но принимаем за свою собственную жизнь нечто, что на самом деле нам скармливается извне; нечто происходит и побуждает нас совершить следующее действие. Редко-редко нам удается жить просто глубиной и богатством, которые, как мы считаем, существуют у нас внутри.

В диккенсовских «Записках Пиквикского клуба» есть отрывок, очень хорошо описывающий мою жизнь и, возможно, тоже и вашу жизнь. Пиквик отправляется в клуб и нанимает извозчика; по пути он задает вознице множество вопросов и среди прочего спрашивает: «Как это такая жалкая и хилая лошаденка может тащить такую тяжелую и большую коляску?» И возница отвечает: «Дело не в лошади, сэр, дело в колесах». — «Что вы хотите сказать?»— спрашивает Пиквик, и кучер отвечает: «Видите ли, наша пара колес замечательная. Они так хорошо смазаны, что стоит лошади тронуться с места, как колеса начинают вращаться, и бедной лошади нужно бежать ради спасения собственной жизни». Взгляните на то, как мы большей частью живем: мы — не лошадь, которая тянет повозку, мы — лошадь, которая спасается от повозки, чтобы не быть ею раздавленной…

* * *

Как-то пришел ко мне человек, который уже много лет искал Бога, и со слезами сказал мне: «Отец Антоний, я не могу жить без Бога. Покажите мне Бога!» Я ему ответил, что не могу этого сделать, но если бы и мог, думаю, он сам был бы неспособен Его видеть. Он с удивлением спросил меня: почему? Тогда я поставил ему вопрос, который я часто ставлю приходящим ко мне людям: «Есть ли в Священном Писании какое-нибудь место, которое вас волнует до глубины сердца, которое вам дороже всего?» — «Да, — ответил он: это рассказ о грешнице в восьмой главе Евангелия от Иоанна». Тогда я спросил: «Кем вы видите себя в этой сцене? Женщиной, которая вдруг осознала свой грех и стоит перед судом, зная, что над ней висит суд жизни или смерти? Или вы заодно со все понимающим Христом, Который ее простит, чтобы она жила дальше, теперь уже новой жизнью? Ожидаете ли вы Его ответа с надеждой на прощение, как, вероятно, ждали апостолы? Или вы в толпе, один из старейших, кто, сознавая собственные грехи, уйдет среди первых; или вы один из молодых людей, кто постепенно осознает свою греховность и выпускает камень, уже зажатый в руке? Где вы, кто вы в этой прекрасной, волнующей сцене?» После минутного раздумья этот человек ответил: «Я себя вижу как единственного еврея, который не ушел и побил камнями эту женщину». Я ему тогда сказал: «Вот и ответ: вы не можете увидеть Бога, Которому вы до такой степени чужды».

Нет ли чего-то подобного в опыте каждого из нас? Нет ли в каждом из нас сопротивления, отказа, отрицания Бога? Не ищем ли мы Бога по собственному образу, подходящего нам Бога? Не отвергнем ли мы истинного Бога, если найдем Его? Готовы ли мы к встрече с Богом, Каков бы Он ни был, даже если эта встреча нас осудит и перевернет все наши ценности? Не является ли часто отсутствие Бога в нашей жизни и в нашей молитве результатом того, что мы Ему чужды, и даже встретившись с Ним лицом к лицу, не видим Его, не узнаём?

* * *

Мне недавно сказал один архиерей, что с рукоположением дается власть: епископ властвует над священниками, священник — над народом. Я ответил: «В таком случае, ты ничего не понял». Я воспитывался мальчиком на Востоке, мой отец был консулом в Персии, и я помню громадные пустыни… Мне представляется бесконечная даль, бесконечное небо и посреди этого маленькая группа существ — десяток овец и пастух. Вокруг и дикие звери, и другие опасности, что угодно. Пастух такой же уязвимый, как и эти несчастненькие животные. Разница между ними такая: он готов жизнь за них отдать. Мне кажется, все пастырство в этом заключается. Не в том, чтобы учить (конечно — учить тоже), но чтобы люди знали: ты живешь для них. Вот, мне кажется, это слово. Чем меньше иерархической власти, тем лучше. Меня поразило в Церкви, когда я впервые с ней столкнулся, именно это — священники служили Богу и отдавали жизнь за нас. Жили впроголодь, жили холодно. Я помню, пришел как-то в Париже на Трехсвятительское подворье, а владыка Вениамин (Федченков) лежит в коридоре на каменном полу, покрытый своей монашеской мантией. Я спросил: «Владыка, что вы здесь делаете?» — «Знаешь, в келье моей места нет». — «То есть как?» — «На кровати — один нищий, на матрасе — другой, на ковре — третий, на моих одеялах четвертый, а келья-то маленькая, мне пришлось в коридор выйти». Вот это для меня пастырство.

[ Библиотека сайта «Роза Мира» ] 2007