Главная / Библиотека / Фарли Моуэт

Фарли Моуэт[*].
Трагедии моря.

Farley Mowat. Sea of Slaughter [1]. Toronto, Canada. 1984

Перевод с английского Л.С. Богданова. Редакция проф. С.М. Успенского.
Москва, издательство «Прогресс», 1988

Как и почему возникла эта книга

Глава 4. Охотничий азарт

Глава 5. И прочие крылатые

Глава 9. Смертный час бизона

Глава 11. Королева треска и царственный лосось

Глава 13. Лучшие из них
                      Сарда

Глава 18. Смерть на льду (старый стиль)

Глава 19. Смерть на льду (новый стиль)

Взгляд в будущее

Карта (нажмите, чтобы увеличить, 111 Кб)

Опция: двойной клик позволяет показать/спрятать номера страниц печатного издания

[5]

Как и почему возникла эта книга

Пароход «Бломмерсдик» принадлежал к типу «Либерти»: в доке военного времени из покрытых ржавчиной стальных листов сварили нечто, внешним видом отдаленно напоминающее морское судно. В 1945 году, в середине сентября, он вышел из Антверпена с грузом экспонатов, относившихся к недавнему катаклизму и предназначенных для военно-исторического музея в Канаде. Я, двадцатичетырехлетний ветеран, номинально ответственный за этот невеселый груз, возвращался домой, преисполненный решимости стряхнуть с себя годы антижизни на войне и вернуться в мир живой природы, где все еще пели птицы, в лесах сновали большие и малые звери, а безмолвные воды океана бороздили морские исполины.

Это был медленный осенний переход через океан. Я — единственный пассажир на борту,— пользуясь приглашением почтенного капитана, много времени проводил на мостике. Капитан Де Витт проявлял живой интерес к животному миру морских вод и, узнав, что я разделяю его увлечение, предложил поразвлечься. Он придумал особую «охоту». Стоя на разных крыльях мостика, мы часами не отрывали глаз от биноклей, стараясь первым увидеть и опознать кита, морскую свинью или какую-нибудь птицу. И довольно часто зоркий старый моряк оставлял в дураках своего молодого гостя.

Играющий синий китНа четвертые сутки по выходе из Ла-Манша капитан внезапно приказал рулевому взять лево руля и крикнул мне: «Вон он пускает фонтаны! Сам Старый Кашалот!»

Словно зачарованный, смотрел я на стадо кашалотов, к которому медленно приближалось наше судно. Они плавали на поверхности, сигнализируя о своем присутствии водяными струями, видневшимися на широкой дуге горизонта. Мы провели среди них около часа, и капитан с большой неохотой лег на прежний западный курс.

Через пару дней перед самым носом парохода проплыла небольшая стая синих китов, этаких лоснящихся океанских «бегемотов», размером и величием не имеющих равных среди других животных, как сухопутных, так и морских. В другой раз нас обогнала стая морских свиней, которые [5/6] принялись кувыркаться в волне, образуемой форштевнем судна.

На подходе к Большой Ньюфаундлендской банке я первым заметил к северу от нас дымок ветвящихся струй; капитан снова изменил курс, направив судно на перехват, и мы вскоре оказались в компании полусотни китов-бутылконосов. Не уклоняясь от встречи, они поплыли прямо на судно и настолько приблизились к борту, что один крупный самец даже обдал нас своим выдохом, насыщенным запахом рыбы.

Время для нас текло незаметно. Недалеко от подводных скал Вирджин-Рокс мы за один только день насчитали одиннадцать видов морских птиц, определив их общее число в пределах нескольких сот тысяч. У входа в пролив Белл-Айл мы миновали целую процессию финвалов, величественно направлявшуюся в открытое море, и капитан Де Витт с восторгом отсалютовал им хриплым гудком нашего парохода. Огибая восточную оконечность острова Антикости в заливе Св. Лаврентия, мы шли в густом тумане при мертвом штиле сквозь нескончаемые массы птиц. В большинстве это были гаги и турпаны вперемежку со стаями куличков-плавунчиков, как по волшебству взлетающих из-под самого форштевня, чтобы тут же, едва касаясь поверхности, унестись прочь в туманную мглу.

К тому времени, когда судно отдало швартовы в Монреале, мы с капитаном уже занесли в вахтенный журнал тридцать два вида морских птиц и десять видов морских млекопитающих, а также несколько диковинных созданий, таких, как меч-рыба, гигантская медуза и гигантская акула. Для меня это было путешествие из долгой тьмы... к свету жизни.

Восточное побережье вновь неумолимо тянуло меня к себе. Весной 1953 года мы с отцом плыли на его старом солидного вида кече[2] «Скотч Боннет» по реке Св. Лаврентия в сторону залива. Сразу же за Квебеком нам показалось, что вернулась зима: травянистые островки и обширные, заросшие рогозом болота ниже Кейп-Турманта белели снежным покровом тысяч белых гусей, накапливавших силы перед долгим перелетом к своим арктическим гнездовьям. Миновав Гаспе, мы прошли мимо подобных башням уступов острова Бонавантюр, где нас накрыло живое облако олушей. На какое-то время мы остановились у ловца омаров на западном мысе острова Принца Эдуарда и с изумлением наблюдали, как он вытаскивает из ловушек в лодку до трехсот пойманных за один раз созданий, одетых в зеленый панцирь.

В этом плавании мы также часто встречали китов. Однажды темной ночью во время «собачьей вахты»[3] нас настигла стая касаток, называемых также китами-убийцами. Отец как раз дремал у штурвала, когда одна из них высоко выпрыгнула из воды у самого борта. Когда ее семи-восьмитонная туша снова шмякнулась в воду, вызванное этим сотрясение было похоже на трубный глас начала Страшного суда. Думаю, что после этого случая мой отец уже никогда не спал на вахте.

Когда наше судно выходило в Атлантику через пролив Кансо, его настиг «хвост» урагана и нас отнесло к острову Сейбл, где мы сразу же оказались в центре внимания десятков пар блестящих глаз любопытных тюленей. По мере того как наш «Скотч Боннет» держал обратный путь к берегам Новой Шотландии, а затем на пути к проливу Лонг-Айленд пересекал залив Мэн, мы почти постоянно общались с обитателями океана.

Последующие три десятка лет я большей частью жил в районе залива Св. Лаврентия или на Атлантическом побережье, где круг моих обязанностей расширялся с каждым годом. Около двух лет я проплавал с командами [6/7] на океанских спасательных буксирах в угрюмых штормовых водах Северной Атлантики, намереваясь написать о жизни и работе спасателей. Этому региону я также посвятил несколько других своих книг, в том числе и своим путешествиям на парусных судах, древним норвежским исследователям, роли людей в истории тюленьего промысла и жизни далеких рыбацких поселков.

Потом мы с женой на несколько лет поселились на Ньюфаундленде, где занялись исследованием побережья и окружающих вод. На нашей небольшой шхуне мы плавали к острову Сен-Пьер, посетили и Лабрадор. Много времени провел я и на рыбных промыслах на борту всевозможных рыболовных судов — от четырехвесельной плоскодонки «дори» до шестисоттонного кормового траулера, наблюдая, как на борт поднимают нескончаемую массу сверкающей чешуей рыбы, от мойвы, величиной с карандаш до стокилограммового палтуса размером с дверь сарая.

В 1967 году мы отправились на нашей шхуне вверх по Большой реке[4] к озеру Онтарио. Однако там нам не разрешили находиться во внутренних водах, и мы были вынуждены вернуться и разбить лагерь на песчаном, кривом, как турецкий ятаган, берегу одного из островов Магдален в середине залива Св. Лаврентия. Там я подружился с огромными серыми тюленями, которые позволяли мне принимать солнечные ванны на одном с ними участке пляжа. Потом я расширил район своих исследований, включив в него остров Антикости, а также берега мыса Гаспе и острова Принца Эдуарда. В этих местах я обнаружил множество гренландских тюленей; когда-то этот вид тюленей размножался неисчислимыми тысячами на паковых льдах в заливе Св. Лаврентия и в районе северо-восточного побережья Ньюфаундленда. Я посетил эти лежбища... и стал свидетелем кровавой бойни, которую учинили появившиеся там охотники на тюленей.

В 1975 году мы с женой перебрались на остров Кейп-Бретон — еще одно пристанище возле несмолкаемого моря. В его гуле теперь нам слышались мрачные тревожные ноты. Несколько лет меня не покидало тягостное ощущение, что некогда привычное богатство и разнообразие животного мира в океане и у его берегов продолжает идти на убыль. Заметно уменьшилось число тюленей, морских птиц, омаров, китов, морских свиней, лисиц, выдр, лососей и многих других представителей животного мира, существование которых я привык считать само собой разумеющимся. Какое-то время я пытался убедить себя в преходящем, возможно периодическом характере этого явления. Но, проверив собственные записи, сделанные в этих прибрежных районах на протяжении трех десятилетий, я нашел в них мрачное подтверждение своей интуитивной тревоги. За эти тридцать лет численность почти всех крупных и мелких видов животных сильно сократилась.

Глубоко озабоченный, я обратился к памяти местных рыбаков и охотников, из которых иные прожили в этих краях до девяноста лет. Конечно, их воспоминания были подернуты дымкой времен и приукрашены в силу привычки, но все же они убедили меня в том, что произошло и продолжает происходить массовое сокращение численности и многообразия животного мира.

Расширив рамки своих исследований, я обнаружил, что не одно Атлантическое побережье пострадало от недопустимого опустошения животного мира. Со всех концов земли встревоженные естествоиспытатели и ученые сообщали о почти повсеместной, по мнению многих, нарастающей убыли животных. Приведу высказывание секретаря Смитсоновского института: «Если современная тенденция будет продолжаться, то к середине двадцать первого века [7/8] в мире останутся считанные единицы диких зверей размером «больше хлебницы», если не считать тех, которых мы сохраним в собственных, эгоистических интересах».

К восьмидесятым годам меня все больше беспокоили три вопроса. Если живой природе восточного побережья был нанесен столь ощутимый урон в течение жизни одного человеческого поколения, то каковы же ее потери со времени завоевания континента европейцами? И если они сравнимы по масштабам с нынешними, то чем это грозит существованию всего живого на нашей планете, включая человека, ведь в конечном счете живая природа неделима? Наконец, если до сих пор человек продолжает нести гибель живым существам, то что мы могли бы предпринять для прекращения этой бойни, пока еще не слишком поздно?

 

Наше умение понимать настоящее и наша способность мудро планировать будущее опираются на твердое знание прошлого. Поэтому в поисках ответов на эти вопросы мне надлежало изучить историю диких животных на континенте с того времени, когда на него впервые ступила нога человека из Западной Европы. В настойчивых поисках необходимого источника я находил книги об истреблении отдельных видов животных, например странствующего голубя и степного бизона. Попадались книги с перечнем животных, которым грозит вымирание, однако не было среди них хроники общего сокращения животного мира.

В 1979 году я, к собственному неудовольствию, обнаружил, что сам составляю такую хронику. Уже в самом начале этой работы, которой суждено было затянуться на целых пять лет, я понял, что должен поставить себе определенные границы. Одной книги (или одной жизни?) не хватило бы даже для поверхностного описания ущерба, нанесенного Североамериканскому континенту со времени появления там европейцев — носителей западноевропейской культуры — в отличие от ущерба, причиняемого животному миру коренным населением.

В основном я ограничил свое исследование районом северо-восточного побережья Атлантики, который я знаю лучше других. Хотя по своим размерам он представляет сравнительно небольшую часть земной поверхности, естественная история этого края удивительно богата, и уничтожение его животного мира отражает в миниатюре историю эксплуатации последнего на всех территориях, где господствует современный человек, а сфера его господства сегодня включает почти всю поверхность нашей планеты. То, что имело место в выбранном мной регионе, происходит в наше время на любом континенте и в любом океане.

Этот регион включает побережье, острова, соседние внутренние районы и воды, омывающие восточную часть Северной Америки; он протянулся примерно от середины Лабрадора на юг до полуострова Кейп-Код и на запад, охватывая залив Св. Лаврентия и низовья реки под тем же названием. Именно сюда проникли в конце X века первые европейские путешественники — древние скандинавы, приплывшие из Гренландии и Исландии. Они показали дорогу другим, и к середине XV века в воды Нового Света прокладывали пути искатели приключений уже из самой Европы. К 1500 году португальцы, англичане, французы и баски успели обследовать большую часть побережья и положили начало не прекращающейся и поныне эксплуатации открытых ими земель. Так что временные рамки этой книги — с 1500 года до наших дней.

История человеческого общества в этот период была и в основе своей остается историей эксплуатации живой природы. Именно поэтому я избрал ее своей центральной темой, но подхожу я к ней как бы с позиций самих жертв. Среди нас, людей, находится предостаточно защитников для оправдания наших действий, у прочих же живых существ таких защитников [8/9] до обидного мало. Если, выступая в роли их адвоката, я покажусь в какой-то мере мизантропом, то извинений за это приносить не собираюсь. Скажу лишь, что в мою задачу не входит предлагать даже подобие оправдания или извинения курса на биоцид, взятого современным человеком, курса, которым... он все еще продолжает следовать.

Я ограничился повествованием о судьбах млекопитающих, птиц и рыб, уделив основное внимание морским млекопитающим. Последним я отвел больше места главным образом потому, что если мы все-таки изменим свое отношение к «братьям нашим меньшим», то морские млекопитающие имеют, по-видимому, наилучшие шансы выжить и восстановить свое поголовье в мире, из которого мы их физически вытесняем, разрушая среду их обитания и удовлетворяя свой непомерный аппетит.

Эта книга — не об исчезновении тех или иных видов животных, а о повсеместном сокращении животного мира как единого целого, со всеми его взаимосвязями. Хотя в ряде глав рассказ идет о животных, которые были фактически уничтожены, большая часть книги посвящена тем видам, которые все еще существуют как самостоятельные формы, хотя и понесли страшнейший урон. Многие из них низведены до размеров едва ли не реликтовых популяций, продолжающих существовать с разрешения и благословения человека, вольного казнить или миловать.

 

Некоторые из тех, что прочитали мою книгу в рукописи, нашли ее сюжет столь отталкивающим, что не могли понять, зачем я целых пять лет добровольно окунался в эти ужасы. Чего я надеялся достичь? Действительно, эта книга повествует о кровавой драме прошлого, фиксируя то, что мы натворили в одном регионе за пятьсот лет господства человека — самого смертоносного хищника из тех, что когда-либо существовали на нашей опустошаемой планете. Но может быть, если мне будет сопутствовать удача, сия летопись возмутительного безобразия в «Море Кровопролития» и на его берегах поможет нам осознать пагубные последствия нашей необузданной жадности, с которой мы расправляемся с миром животных. Быть может, она поможет изменить наши взгляды и действия, с тем чтобы в будущем мы окончательно не превратились в разрушителей мира живой природы, частью которого являемся сами.

 

<…>

 

[49]

Глава 4
Охотничий азарт

Большой кроншнепКакой бы жестокой ни казалась судьба загубленного эскимосского кроншнепа, он был не единственной жертвой трагедии, постигшей большую семью прибрежных и болотных птиц. Во времена первого появления европейцев восточные берега Северной Америки часто посещали около сорока видов птиц — перелетных или постоянных обитателей летних гнездовий,— от миниатюрного песочника до импозантного американского длинноклювого кроншнепа. Все они без исключения попадали под выстрелы, в сети или уничтожались иными способами в огромных количествах.

 

Из трех видов кроншнепов, обитавших в Северной Америке, наиболее многочисленным был эскимосский кроншнеп, однако самым внушительным был «серпонос», известный ныне как американский длинноклювый кроншнеп. Хотя главные места его размножения находились в прериях Запада, большие стаи мигрировали вдоль Атлантического побережья.

Возвышаясь более чем на полметра над землей на длинных ногах, он быстро вертел из стороны в сторону 15-сантиметровым изогнутым клювом, гордо выделяясь среди других прибрежных птиц своим ростом и пронзительными криками. На его беду эти отличительные свойства плюс вкусное мясо сделали его главной мишенью неразборчивых охотников за призами. В XVI и XVII веках он все еще мигрировал большими стаями из залива Св. Лаврентия вдоль побережья на юг к Флориде, однако к концу XVIII века стал редкостью, а в последней половине XIX века на востоке Северной Америки был фактически истреблен.

Птиц, доживших до лучших времен любительской охоты, упорно преследовали охотники за почетными трофеями. «"Серпонос",— писал д-р Бент,— слыл отменной охотничьей дичью. Его большой рост делал его соблазнительной мишенью, он охотно снижался на звуки, имитирующие его посвист; крик раненой птицы привлекал других птиц, которые кружили над ней, пока сами не падали, сраженные выстрелами».

Слетаться к раненому товарищу — инстинктивное свойство семьи прибрежных птиц, которое до появления охотников сослужило им хорошую службу: [49/50] галдящая стая отвлекала внимание хищников и намеченная жертва могла ускользнуть от преследования. Когда же подобная защитная тактика применялась против человека с ружьем, она ничего не приносила птицам, кроме новых жертв. Как писал один охотник из Торонто в 1906 году, «сильное желание прибрежных птиц прийти на помощь раненому родственнику — действительно удачное свойство их поведения, позволяющее даже неопытному охотнику, если он того хочет, настрелять полный ягдташ этой дичи».

К 1920-м годам д-р Бент, видимо, понял, что «серпонос» может разделить судьбу эскимосского кроншнепа. Его опасения, возможно, справедливы и для наших дней: хотя большие американские кроншнепы еще и встречаются в некоторых районах равнин Запада (где я любовался ими в мои юные годы), наша сельскохозяйственная деятельность настолько сократила места их размножения, а браконьерская охота так поубавила их численность, что перспектива их дальнейшего выживания весьма туманна.

 

Средний кроншнепТретий вид — гудзонский, или «морской»,— так называют его охотники (ныне известный как «средний кроншнеп»),— был схож с несколько меньшим эскимосским кроншнепом, но по сравнению с ним был более широко распространен. Его гнездовья находились на всей арктической территории Северной Америки, а пути его миграций на юг пролегали как вдоль Тихоокеанского и Атлантического побережий, так и через внутренние части материка. Поэтому ему менее угрожало массовое уничтожение, чем его сородичам.

Впервые я увидел его в Черчилле на западном берегу Гудзонова залива, где он встречался настолько редко, что лишь через несколько дней хлюпанья по сфагновым болотам мне удалось вспугнуть одну самку с ее гнезда на мшистой кочке.

Впоследствии я беседовал с одним из ветеранов торговой Компании Гудзонова залива, который еще в 1870 году учеником-подростком приехал в Черчилл с Оркнейских островов. Он вспоминал, что в его молодые годы гудзонских кроншнепов было так много, что на пару с другим подмастерьем они набирали целые бочки птичьих яиц, которые сохраняли на зиму в желатине. По его словам, в начале августа на илистых мелководьях собиралось такое множество птиц, что с помощью индейца из племени кри[5] они однажды на утренней охоте убили более тысячи. Он даже показал мне дневник, в котором отмечал все добытые им трофеи в период, когда он работал на фактории на озере Мус. Тонким почерком были обозначены в дневнике цифры убитых им в 1873 году кроншнепов — от 200 до 300 штук в день. «В основном — ради удовольствия. Даже [ездовые] собаки не могли съесть всех этих несчастных птиц...»

И все-таки каким бы ужасным ни казалось уничтожение птиц белыми людьми в арктических районах, оно не идет ни в какое сравнение с бойней, которая происходила на юге. Многое из того, что написано мной об истреблении эскимосского кроншнепа, в полной мере применимо к его гудзонскому собрату, однако с той существенной разницей, что «морской» кроншнеп встречался, как правило, меньшими по размеру стаями на большем пространстве; это позволяло ему избежать огневого шквала, обрушившегося на его сородича. Пострадал он ужасно, но не смертельно.

Возможно, что выжившая популяция пока сохраняет свои позиции. Во всяком случае, гудзонский кроншнеп был частым гостем на Ньюфаундленде, когда я жил там в 1960-х годах. Каждую осень с пустошей слышался дикий посвист: небольшие стаи в тридцать—сорок птиц объедались [50/51] кроншнеповой ягодой — горькое напоминание о прошлых временах, когда само небо над Ньюфаундлендом и Лабрадором затемнялось огромными стаями пролетавших быстрокрылых и «морских» кроншнепов.

 

На Ньюфаундленде и на островах Магдален мне иногда удавалось видеть небольшие стайки — четыре-шесть птиц в каждой — другого представителя «больших болотных птиц» — канадского веретенника. Два вида веретенника обнаружили в восточной части Северной Америки прибывшие туда европейцы. Они отметили, что по виду и поведению эти птицы схожи с кроншнепами, только клюв у веретенника загнут вверх, а не вниз.

Чуть поменьше «серпоноса» самый крупный из двух — пятнистый веретенник — встречался и, возможно, гнездился к югу от залива Св. Лаврентия до Флориды, однако его так активно добывали, сначала на пропитание, а затем просто как всякую другую охотничью дичь, что к 1900 году он практически исчез из заливов и проливов восточного побережья Североамериканского континента. Но на Великих равнинах еще существует одна остаточная популяция.

Канадский (или гудзонский) веретенник величиной и образом жизни напоминает быстрокрылых. Оба вида размножаются в арктических районах, и оба мигрируют по одной и той же эллиптической дуге на юг. Не приходится говорить, что оба вида одинаково подвергались уничтожению. Однако канадский веретенник — более осторожная птица, чем эскимосский кроншнеп, и летает не такими большими стаями; кроме того, часть его популяции, очевидно, зимует в не заселенных людьми районах. Хотя в середине 1920-х годов веретенник был официально объявлен вымершим видом (примерно тогда же посчитали уничтоженным эскимосского кроншнепа), он сумел все-таки выжить. Сейчас большинство знатоков птиц считают его редкостью и если встречают его, то стараются регистрировать каждый такой случай. К сожалению, канадского веретенника до сих пор бьют браконьеры во время весенних миграций, особенно в долине реки Миссисипи. Хуже того, охота на веретенника разрешена в отдельных районах его зимовий в Южной Америке, где охотники продолжают пользоваться его привычкой спешить на помощь раненым товарищам. «Не однажды от выстрела моего ружья падало по нескольку птиц из пролетавшей стаи,— писал один посетивший Аргентину англичанин,— после чего стая возвращалась и кружила над водой, куда упали [раненые] птицы, издававшие громкие печальные крики; невзирая на мое присутствие и на возобновившуюся пальбу... птицы сгрудились в такую плотную массу, что стрельба «по выводку» калечила их без счета».

Отдельные орнитологи надеются, что этот вид птиц еще способен восстановить свою численность. Как бы там ни было, канадский веретенник, представленный не более чем несколькими тысячами оставшихся особей, пока еще близок к полному вымиранию.

 

Одной из больших болотных птиц, проводивших лето в северо-восточном морском регионе, был перепончатопалый улит — птица величиной с эскимосского кроншнепа, но с ярким черно-белым оперением крыльев, за которое его прозвали «знаменосцем». В 1830-х годах она все еще появлялась летом на Атлантическом побережье к югу от Ньюфаундленда, хотя до этого поселенцы по крайней мере два столетия систематически собирали ее съедобные яйца и убивали взрослых птиц в сезон размножения. В конце концов промысловая и любительская охота решила исход дела, и к 1900 году, как писал д-р Бент, «эта большая яркая прибрежная птица, по-видимому, была обречена на исчезновение, по крайней мере в северной зоне своего ареала. [51/52] К тому времени она совершенно перестала размножаться на многих прежних своих гнездовьях, а на других была почти полностью уничтожена».

К счастью для «знаменосца», гонения на него прекратились незадолго до его полного истребления, и в настоящее время он постепенно восстанавливает свою популяцию. В последние годы небольшие гнездовые колонии появились на севере до острова Кейп-Бретон. Маловероятно, что перепончатопалый улит полностью возродит свою былую численность, но хорошо уже то, что ему больше не грозит вымирание.

Конечно, самая замечательная из больших болотных птиц — это устричник (кулик-сорока). Почти такой же большой, как «серпонос», он поражает яркой красотой своего черно-белого оперения и черной головки с длинным темно-оранжевым клювом. Этот красавец, чей пронзительный свист слышен чуть ли не за километр, когда-то гнездился большими колониями на песчаных берегах от Лабрадора до Мексиканского залива, доминируя среди других прибрежных птиц почти во всех районах его обитания. Устричник высоко ценился рыбаками, а позднее и поселенцами за вкусное мясо и крупные, величиной с куриные, яйца. Охотники-спортсмены и любители стреляли в него и просто потому, что он был слишком заметной мишенью.

Одюбон сообщал о появлении устричника на северном берегу залива Св. Лаврентия уже в 1830-х годах, но большинство современных орнитологов полагают, что он ошибался, поскольку эта птица сегодня встречается крайне редко и только в самой южной части своего бывшего ареала. Но это не так. Еще в 1620-х годах Шамплейн отмечал нерегулярное появление pye de mer[6] (так до настоящего времени называют во Франции близкого с нею европейского устричника) в заливе Св. Лаврентия; в 1770-х годах Картрайт причислял морскую сороку к обитателям южного Лабрадора — района, находящегося неподалеку от тех мест, где ее позднее наблюдал Одюбон.

Одним из главных мест обитания морской сороки был остров Кобб в Виргинии, где к 1900 году она была почти полностью уничтожена. Вот как это происходило по словам Г. X. Бэйли: «Эти большие яркие птицы весной были легкой мишенью для стрелков, размножаясь в самый разгар весенней миграции [других прибрежных птиц] ... они устраивали гнезда среди удаленных от океана дюн, по которым ежедневно тяжело ступали ноги охотников; птицы неминуемо попадались им на пути, и охотники либо убивали их, либо растаптывали их гнезда».

Поскольку устричники встречались все реже и реже, ученые-коллекционеры вторгались в несколько оставшихся колоний и, не довольствуясь сбором яиц для своих «кабинетов», занимались «сбором» и взрослых птиц, причем так энергично, что сейчас эта редко встречающаяся в жизни птица очень хорошо представлена в «учебных» коллекциях североамериканских музеев.

Отдельные пары устричников и даже несколько маленьких колоний выжили и гнездятся южнее Виргинии, однако, за исключением природных заповедников, во всех других местах им приходится переживать трудные времена в связи с возрастающим посягательством современного человека на берега их предков. Вездеходы, суда на воздушной подушке и другие виды транспорта, а с ними целые орды отдыхающих захватили большинство мест их бывших гнездовий. Поэтому у этой птицы мало шансов вновь стать нечто большим, чем экзотической редкостью на Атлантическом побережье Северной Америки.

[52/53] Примерно до 1800 года охотники не слишком донимали меньших по величине прибрежных («береговых», как их обычно называют) птиц. Их малые размеры не оправдывали затрат дроби и пороха, пока можно было добывать в требуемых количествах их более крупных родственников. Но к концу XVIII века ситуация стала быстро меняться. Большие длинноногие болотные птицы попадались все реже, а народонаселение, а следовательно, и товарный рынок росли быстрыми темпами; одновременно снижались цены на ружья, дробь и патроны.

С наступлением нового века к беде, готовой разразиться и поглотить сообщество береговых птиц, добавился еще один элемент. Североамериканцы богатели, а богатство развивает праздность и спортивный азарт. Для многих, если не для большинства, американцев «спорт» означал убийство животных.

Так было положено начало «спортивно-развлекательному» кровопусканию, продолжающемуся по сей день. В отношении береговых птиц оно приобрело в XIX веке невиданный размах, который невозможно повторить по той простой причине, что большинство мишеней уже расстреляно.

Поселенец на Кейп-Коде в XVII столетии имел возможность дважды в год любоваться величественным зрелищем появления береговых птиц. В начале апреля бесконечные пески Кейп-Кода начинали исчезать под белым покровом перьев, который ширился с каждым уходящим днем, принимая самые причудливые очертания. Пестрые птичьи нити на бледном весеннем небе постепенно сворачивались в запутанный клубок; все новые и новые массы прибывающих птиц от горизонта до горизонта застилали небо, как «дымы лесных пожаров», по выражению одного из первых колонистов Нантакета.

Береговые птицы устремлялись на север, и не меньше месяца над песками бушевал крылатый ураган; даже летом берега колыхались от взмахов крыльев некоторых видов птиц, оставшихся на месте, чтобы устраивать гнезда. Конечно, оставшихся было меньше, чем улетевших на север, но все же достаточно, чтобы устойчиво снабжать яйцами и мясом поколение за поколением прибрежных жителей Массачусетского залива.

А что творилось осенью! Начиная с середины августа, сюда возвращались стая за стаей, растворяясь среди народившегося молодняка и их родителей, не принимавших участия в весеннем перелете. Судя по рассказам современников, в сентябрьские дни 1780 года при восточном ветре шум крыльев и крики миллионов качающихся на воде птиц заглушали даже грохот разбивающихся о берег волн.

Грандиозный наплыв птиц отмечали не только на Кейп-Коде. Песчаные бары в Тадуссаке на реке Св. Лаврентия не являются и никогда не являлись обязательным местом отдыха пролетающих птиц, тем не менее Шамплейн еще в начале 1600-х годов видел там огромные скопления перелетных птиц.

«Здесь такое обилие ржанок, кроншнепов, бекасов, вальдшнепов и прочих видов, что бывали дни, когда три-четыре охотника убивали больше трехсот дюжин этих очень жирных и вкусных птиц... вместе с другими я увлекался охотой на бекасов, ржанок, кроншнепов и песочников, которых мы настреляли более двадцати тысяч». К сему следовало дополнение иезуита отца Сагарда: «Одним выстрелом из аркебузы можно убить очень большое количество птиц, особенно когда стреляешь на уровне земли: песок убивает их больше, чем порох и дробь; это подтвердил мне человек, который одним выстрелом убивал по триста и более птиц».

Живое покрывало из птичьих перьев струилось по всем берегам Северной Америки до тех пор, пока пришлые европейцы не разорвали его в кровавые клочья. Ниже следуют чисто конспективные выписки, касающиеся [53/54] лишь нескольких видов птиц, вовлеченных в одно из самых отвратительных зверств нашего времени. Многие цитаты взяты непосредственно из монументального труда д-ра Бента «Цикл развития североамериканских птиц».

Начнем с красноспинного песочника (называемого ныне чернозобиком) — птицы со скворца величиной, гнездящейся в Арктике и зимующей, как многие другие прибрежные птицы, в Южной Америке.

«Эти птицы вместе с несколькими другими временами собираются в такие большие стаи, что на расстоянии они кажутся огромной тучей густого дыма... создавая великолепное захватывающее зрелище. В это время охотники устраивают поистине чудовищную бойню: нередко вслед за падающими дождем убитыми товарищами опускается на землю вся остальная стая, оставаясь на ней до тех пор, пока охотник не настреляется до пресыщения.

В сумятице беспорядочных движений в воздухе птицы сбиваются в такую плотную кучу, что многих убивают с одного выстрела... По словам Брашера, он убил выстрелом из обоих стволов 52 штуки... и я слышал о случае, когда один армейский офицер одним выстрелом сразил 96 птиц.

По рассказам современников, в прежние годы грандиозных перелетов (на южных берегах озера Эри) из одноствольного ружья можно было настрелять несколько бушелей этой птицы... 29 октября 1897 года мне самому удалось убить 53 птицы из двух пролетавших стай... это был самый большой перелет за последние годы».

Большинство охотников отказывались верить тому, что исчезновение береговых птиц каким-то образом связано с охотой на них. Типичным в этом смысле было мнение охотников из Торонто, объяснивших исчезновение ранее огромных стай тем, что их «распугали паровозы».

В XIX веке вдоль всего Атлантического побережья Северной Америки мигрировали большие стаи исландского песочника, которого охотники называли «береговым дроздом» или «зарянкой». До 1850 года, писал Джордж Маккей, «огромные стаи, пытаться подсчитать которые было бы пустым занятием, собирались в Чатеме, Наусете, Уэлфлите, на Кейп-Коде... островах Такернак и Маскигет. Нередко на Кейп-Коде можно было наблюдать из дилижанса, как с земли поднимались тучи птиц. Именно в те времена получила распространение порочная практика ночной охоты с фонарем, когда на отмелях было убито множество птиц... С наступлением ночной темноты люди по двое отправлялись на отмель в половину прилива; один, держа в руках зажженный фонарь, ослеплял птицу его светом, другой тут же подбирал ее, перекусывал ей шею и бросал в мешок... они подкрадывались к птицам на четвереньках... Один человек, которому можно верить, рассказывал, как однажды весной на борт пакетбота, следовавшего в Бостон, погрузили шесть бочек птиц, добытых за один раз указанным способом. Он видел также, как протухшие тушки птиц выбрасывали за борт в бостонской гавани. В то время цена этой птице была 10 центов за дюжину. Вперемежку с песочниками попадались камнешарки и ржанки. Ни одна из птиц не была застрелена, все они были добыты с помощью охоты с фонарем».

Подвергался преследованию и американский бекасовидный веретенник, которого профессиональные охотники и «спортивная» братия называют «буроспинкой». Д-р Бент писал: «В прошлом было убито огромное число этих птиц... наименее пугливых из всех прибрежных видов... они легко идут на манок... и держатся плотной массой. Они садятся тесной кучей, и многие погибают от первого выстрела; уцелевшие отлетают на небольшое расстояние, но, услышав свист, который они принимают за зов покинутого товарища, поворачивают назад и смело несутся навстречу гибели... выстрел следует за выстрелом... в оставшихся птиц, [54/55]не пожелавших покинуть погибших и умирающих сородичей, [пока] одной-двум не удается улететь от смерти.

Их число быстро уменьшается, и сегодня мы встречаем [только] одиночные экземпляры или небольшие группки из 10—12 птиц».

Одной из немногих прибрежных птиц, до сих пор числящихся в списках «охотничьей промысловой дичи» и поэтому подлежащих законному отстрелу, является «бекас Уилсона», или гаршнеп. «Чрезвычайно многочисленный вид в последней половине 1800-х годов»,— подтверждает небезызвестный Джеймс А. Прингл. Он не был профессиональным охотником, но как истинный джентльмен, занимался охотой из спортивного интереса, стреляя птиц в свое удовольствие и раздавая трофеи своим друзьям. Интересно звучат его извинения за чрезмерное кровопролитие и оправдания в том, что не убил больше, чем убил: «Поскольку птицы прилетали в страну на короткое время, я не испытывал состраданья к ним и убивал всех подряд, ибо ускользнувший бекас может больше никогда не появиться снова». В период между 1867 и 1887 годами он застрелил на своих излюбленных охотничьих угодьях в Луизиане 69 087 бекасов, однако количество добытых им трофеев в последующее десятилетие сократилось: общий счет убитых бекасов составил «всего лишь» 78 602. Своим самым счастливым днем он считал 11 декабря 1877 года, когда в течение шести часов убил 366 бекасов — чем не мировой рекорд?

Щёголь - родственник улитаЖелтоногий улит — сравнительно небольшая длинноногая болотная птица, о которой д-р Бент говорит: «По моему мнению, она не должна классифицироваться как дичь, хотя я Должен признать за ней определенные качества таковой. Временами она кажется до абсурда доверчивой: очень легко идет на манок, снова и снова возвращается к месту кровопролития; ее тушка так невелика, что надо убить много птиц, чтобы наполнить ими приличный ягдташ. Тем не менее, охота на нее доставляет большое удовольствие: приятно, сидя на болоте в хорошо замаскированной засидке с искусно расставленными ловушками, пробовать свое умение имитировать свист этих быстрых и отзывчивых птичек. В конце концов [спортивная] стрельба — это не столько способ наполнить погреб птичьим мясом, сколько повод выйти на открытый воздух, чтобы насладиться красотами природы и поведением ее диких тварей». Бент не преминул добавить, что один известный охотник «убил 106 желтоногих улитов, выстрелив из обоих стволов по сидевшей на берегу стае».

Желтоногих улитов уничтожали не только на Севере. Еще сравнительно недавно, в 1925 году, Стюарт Данфорт наблюдал миграции этих птиц в Пуэрто-Рико, где они вели себя «удивительно пассивно и стрелять в них — это не охота, а настоящая бойня... охотники одним выстрелом убивают до двадцати птиц». Д-р Александр Уэтмор, посетивший Аргентину в 1926 году, сообщал о «стаях перелетных птиц, многие из которых имели печальные следы невежливого обращения с ними аргентинских стрелков — покалеченные или оборванные лапки».

Пример желтоногих улитов, как, впрочем, и всех других прибрежных птиц, подтверждает со всей очевидностью тот неприятный факт, что массированная стрельба «по стае» может покалечить не меньше птиц, чем убить или смертельно ранить. Большинству раненых птиц суждено было погибнуть в течение нескольких дней, хотя иным из них удавалось продержаться подольше. Даже единственная дробинка, попавшая в мягкую ткань, рано или поздно вызывает гибель своего хозяина от отравления свинцом.

Пегий улит крупнее своего желтоногого собрата, но, по мнению д-ра Бента, является более «законной» охотничьей мишенью: «Пегие улиты — превосходная охотничья дичь. В последние годы ее добывали в больших количествах... один охотник из [55/56] Ньюпорта, штат Род-Аиленд, за восемь месяцев застрелил 1362 улита... Я знаю другого старого охотника, который несколько лет назад отметил свой восьмидесятилетний день рождения, подстрелив 40 желтоногих улитов.

Жаль, что пришлось ограничить количество дней чудесной охоты на птиц в заливе, которая доставляла столько радости. Те славные дни мы обычно проводили на Кейп-Коде... где в старые добрые времена водились прибрежные птицы и нам разрешали на них охотиться; по всему побережью на болотах и низинах устраивались засады с расставленными поблизости в песке или иле чучелами из дерева или жести, раскрашенными под желтоногого улита или ржанку. Здесь, в удобном укрытии, стрелок мог понежиться под мягкими лучами раннего солнца, выкурить трубку и погрузиться в размышления или понаблюдать за многими интересными вещами вокруг... внезапно его мечтания прерывал свист пролетающего пегого улита... охотник свистел, подражая свисту птицы, та отвечала и, сужая круги, скользила вниз в поиске компаньона... прямо в ловушку — навстречу своей трагической судьбе... случается, что и вместе со всей стаей... На болоте перед вашими глазами развертывалась беспрестанно меняющаяся панорама птичьей жизни, наполняющая душу любителя природы чувством удивления и восторга». Одним из таких источников «удивления и восторга» была группа береговых птиц, получивших кличку «пипсы» за похожие на цыплячьи призывные звуки, издаваемые их кормящимися стаями. К пипсам относят всякую «мелюзгу», включая такие виды, как песочник-крошка, перепончатопалый и бонапартов песочник, перепончатопалый и поющий зуек, а также песчанка. Большинство их тяготеют к обществу друг друга и образуют стаи, которые когда-то были столь многочисленными, как заметил один наблюдатель в начале XIX века, что просто не хватает духу прикинуть их число, чтобы не прослыть уклоняющимся от истины человеком».

Стаи были огромными, хотя сами пипсы не отличались величиной и весили каждая не больше одной-двух унций[7]. Можно было бы надеяться, что подобный клубочек перьев избежит кровопролития, устроенного его более рослым сородичам, однако по мере усиливавшегося истребления последних ружья всех видов охотников — любителей и профессионалов — с не меньшей жестокостью палили и по пипсам.

«Если не было больших птиц, охотники убивали огромное количество этих крохотных пичужек, которые, надо признаться, были отменно вкусной едой. Сидя в своем укрытии, [охотник] свистел в жестяной свисток, призывая спуститься на землю любую пролетающую стаю. Выступающая илистая отмель... казалась пипсам удобным местом для посадки и ... оборачивалась для них смертельной ловушкой: их начисто сметал оружейный огонь. Испуганные и сбитые с толку уцелевшие птицы взмывали вверх и начинали кружиться над своими мертвыми и умирающими товарищами, подставляя себя под не менее удачные выстрелы, дождем валившие в ил и воду все новые жертвы. От стаи оставались лишь жалкие остатки.

Одним выстрелом можно было убить так много этих птиц, сочных и жирных для хорошего жаркого или пирога, что охотники специально гонялись за ними. Охота на пипсов также все больше входила в привычку у спортсменов-охотников по мере того, как исчезали большие прибрежные птицы и было все труднее наполнять охотничий ягдташ.

Не требовалось большого умения, чтобы подстрелить пару десятков птиц из пролетающей стаи... Я выходил на охоту, чтобы настрелять их к обеду, и однажды сумел пятью выстрелами сразить 82 птицы».

[56/57] В те дни чувство удивления и восторга казалось беспредельным, но, пожалуй, сильнее всего оно ощущалось на охоте на золотистую ржанку. Размером с голубя, близкая «компаньонка» и почти второе «я» эскимосского кроншнепа, золотистая ржанка была, что называется, на расстоянии перышка от того, чтобы разделить его трагическую судьбу. Выражаясь словами д-ра Бента, ее история «являла собой удручающую картину беспощадной бойни, уничтожившей наше прежнее богатство пернатой дичи».

Золотистая ржанкаКак и в случае с эскимосским кроншнепом, первоначальная численность золотистой ржанки казалась просто невероятной. Но такой же была и бойня. Одюбон привел пример одной такой типичной расправы близ Нового Орлеана весной 1821 года: «Стрелки собрались в местах пролета ржанок группами по 20—50 человек... При приближении стаи стрелки, расположившиеся цепью примерно на равном расстоянии друг от друга, засвистели, подражая призывному зову ржанок; птицы тут же снизились и начали описывать круги, попав под шквальный оружейный огонь. Ружья палили одно за другим с таким успехом, что стая в сотню и более ржанок на моих глазах быстро уменьшалась до пяти-шести птиц... Такая охота продолжалась в течение всего дня, и, покидая на закате шеренгу стрелков, я видел, как они с той же решимостью продолжали убивать птиц, которая владела ими, когда я впервые подошел к ним [до рассвета]. Стрелок, находившийся поблизости от меня, убил 63 дюжины птиц. По моим подсчетам, в поле находилось 200 стрелков и, допуская, что каждый из них убил только 20 дюжин, получалось, что всего за этот день было уничтожено 48 000 золотистых ржанок».

Эдвард Форбуш описывал подобную бойню на острове Нантакет, где в 1840-х годах «двое мужчин убили за один день столько птиц, что наполнили ими на две трети большую опрокидывающуюся повозку [около 1000 птиц]». Через 20 лет, в августе 1863 года, «золотистые ржанки и эскимосские кроншнепы огромными стаями садились на остров, затмевая солнце. Было убито от шести до семи тысяч». К 1890 году популяция золотистой ржанки на восточном побережье была настолько опустошена, что там эта птица уже почти не вызывала интереса у охотников, но в том же году два бостонских оптовика получили с Запада сорок плотно утрамбованных бочек кроншнепов и ржанок, причем ржанок было больше, чем кроншнепов.

Вот как описывал охоту на стаи птиц на острове Лонг-Айленд Роберт Рузвельт в 1860-х годах: «Несколько акров пространства перед нами были буквально усеяны несравненной и долгожданной золотистой ржанкой... их было тысячи три, скученных в плотную массу... С оглушительным шумом они поднимаются в воздух, и тут же их достает залп из наших четырех стволов. И вот уже мы спешим подобрать наши трофеи».

Известный натуралист У. Г. Хадсон[8] встречал золотистую ржанку в Аргентине (где ее называли «чорло») в последней половине XIX столетия. «В сентябре соседние с моим домом равнины заполняли огромные стаи этих птиц... Каждый полдень ржанки посещали [близлежащее] болото, слетаясь туда со всех концов, подобно тому, как сороки в Англии слетаются к месту большой ночевки. В эти дни я седлал своего пони и веселым галопом направлялся к болоту, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем. Их гвалт встречал меня задолго до того, как они появлялись в поле моего зрения. Подъехав к болоту, я осаживал мою лошадь и, сидя в седле, с удивлением и восхищением наблюдал за бесчисленной массой птиц, устилавшей болотистую землю сплошным темно-коричневым ковром... [57/58]который жил, шевелился и звучал, словно море, [или] скорее, словно ветер, пронзительно гудевший в тысячах туго натянутых проводов... Но нет, описать это невозможно, не хватает воображения... [однако] с ростом населения подобные массовые скопления птиц в пампе встречаются все реже и реже. [В мои мальчишеские годы] считанные единицы были владельцами собственных ружей, и, если нужно было добыть «чорло», подросток-гаучо мог убивать их сколько хотел с помощью веревки длиною в ярд со свинцовыми шарами на конах».

Хадсон наблюдал золотистую ржанку в ее «золотой век». Но уже в последние десятилетия прошлого века аргентинские охотники уничтожали ее в масштабах, сравнимых разве с бойней, которая вершилась на Великих равнинах Северной Америки во время весенних миграций ржанок к арктическим берегам. К 1910 году некоторые американские орнитологи почувствовали, что ржанке угрожает опасность вымирания. К счастью, она избежала этой печальной участи в результате запрещения в 1916 году охоты на ржанок в США и Канаде весной, а позднее и в течение круглого года.

Золотистые ржанки, пипсы и другие прибрежные птицы выжили. Из малых прибрежных птиц непосредственная опасность грозит только поющему зуйку, когда-то встречавшемуся повсюду на восточном побережье от залива Св. Лаврентия до Виргинии. Во время бесконтрольной охоты его численность сократилась до размера крохотной популяции. Правда, в дальнейшем зуек стал успешно восстанавливать свою численность, но в последние годы человек так настойчиво вытеснял его с родных гнездовий, что в настоящее время он снова оказался в списке исчезающих птиц. На Атлантическом побережье Канады его еще можно встретить, но всего существует не более 300 пар этих птиц.

Выживание отдельных видов прибрежных птиц может вселять в нас какую-то надежду, однако, ощущая таящегося внутри нас зверя, нам следует быть постоянно начеку и помнить, что бойня, учиненная в недавнем прошлом прибрежным птицам, может быстро вспыхнуть снова, на сей раз угрожая какой-нибудь другой форме живых существ.

[59]

Глава 5
И прочие крылатые

Когда европейцы высадились на северо-восточном побережье континента, они не ожидали встретить там такого множества уток, гусей и лебедей среди несметного числа других птиц. Некоторое представление об их изобилии в 1620-х годах дают следующие строки Николя Дени: «Все мои люди настолько пресытились охотой... что не желают больше никаких диких гусей, уток, чирков, ржанок, бекасов... [даже] наши собаки лежат рядом с птичьим мясом, [не притрагиваясь к нему], настолько они наелись... Так велико здесь изобилие диких гусей, уток и черных казарок, что просто не верится, и ночами они поднимают такой шум, что мешают спать».

Среди этого множества птиц были два вида лебедей. Один — лебедь-трубач — гнездился на всем континенте до Новой Шотландии на юге и до Ньюфаундленда на востоке. Сегодня его не встретишь восточнее Манитобы, а вся его популяция уменьшилась примерно до 2000 пар, нашедших себе убежище в основном в отдаленных озерах в долинах Аляски и Британской Колумбии. Другой, поменьше трубача,— американский лебедь, огромные стаи которого когда-то совершали перелеты вдоль Атлантического побережья, теперь уже редкий гость на восточном берегу.

Лебедей убивали не столько ради мяса, сколько из-за густого оперения нижней части тела, высоко ценившегося в то время в качестве «лебединой шкуры» для изготовления дамских шляп и платья. Известен случай, когда было убито и ощипано более тысячи американских лебедей, ободранные тушки которых были брошены догнивать на земле.

По всему северо-восточному побережью, особенно в сезоны миграций, в изобилии встречались канадская и черная казарки и белые гуси. В настоящее время белого гуся там больше не увидишь; быстро исчезает и черная казарка, отчасти из-за загадочного исчезновения (возможно, вследствие загрязнения моря человеком) там морской травы — ее главной пищи в зимнее время. «Старая кряква» — канадская казарка — еще встречается, хотя и в заметном, но, к сожалению, в значительно меньшем, чем прежде, числе.

Если верить истории, раньше в северо-восточном регионе жило или мигрировало через него огромное количество уток, до двадцати четырех различных видов. [59/60] Благодаря своему первоначальному изобилию большинство этих видов сохраняли сравнительно большую численность до начала XIX века. Затем кровавая бойня, устроенная профессиональными и непрофессиональными охотниками, свела многие виды почти на нет, а один вид уток был вообще полностью уничтожен.

Часто охотники-любители, так же как и охотники-профессионалы, использовали подсадных птиц (живую приманку) и устраивали на болоте так называемые «охотничьи домики», притопленные или плавающие на воде. В 1800-х годах из такой засады один профессиональный охотник одним выстрелом убил сорок четыре черные казарки, а всего за зиму он настрелял их от одной до полутора тысяч.

В прибрежных укрытиях прятались целые батареи дробовиков, а в тростнике или в камышах — флотилии плоскодонок, на низких бортах которых крепились вращающиеся крупнокалиберные (восьмого — чуть поменьше пушечного — калибра) гладкоствольные ружья. Некоторые из этих ружей заряжались патронами, содержавшими до четверти фунта пороха, одним зарядом из них можно было убить или ранить сотни водоплавающих птиц.

Д-р Бент описал излюбленный способ, применявшийся охотниками из Новой Англии для охоты на птиц из «утиного лагеря»: «Это — небольшой домик или хижина с несколькими койками для спанья... Вдоль берега ставится забор или частокол... в котором прорезаются отверстия, чтобы несколько человек могли вести стрельбу, оставаясь невидимыми для птиц. Домик и забор маскируются свежесрубленными сосновыми и дубовыми ветками... практически скрывающими весь лагерь... Такой лагерь разбивается на самом берегу или напротив берега... На некотором расстоянии на воде устанавливаются заякоренные деревянные западни... Внутри лагеря содержится большой запас живых приманок: полудомашних черных американских уток, крякв и канадских казарок; нескольких птиц оставляют на берегу на привязи или пускают без привязи. После всей этой тщательной подготовки стрелки — язык не поворачивается называть их охотниками — проводят время внутри домика: разговаривают, играют в карты, курят, иногда выпивают, оставив одного снаружи наблюдать за обстановкой... Если стая спускается на воду, наблюдающий вызывает охотников из домика и все они занимают места у своих амбразур, приготовив для бойни свои тяжелые ружья. Заслышав кряканье подсадных уток, стаи диких птиц постепенно подтягиваются к берегу... Каждый охотник знает, в какую часть стаи он должен стрелять, и ждет, пока она не приблизится плотной группой на удобное расстояние. И вот раздается команда открыть огонь. Если все хорошо продумано, то после первого же залпа большинство птиц остаются на воде убитыми или покалеченными, а уцелевшие в страшной сумятице поднимаются в воздух и попадают под второй залп, после которого спасаются лишь единицы».

Рассказ д-ра Бента о том, что случилось с каролинской уткой, является типичным примером судьбы многих ее сородичей, обитающих в удаленных от моря районах:

Каролинская 
утка«Каролинская утка всегда сохраняла свои позиции под натиском своих естественных врагов, но не смогла устоять перед разрушительной силой рук человеческих и вторжением цивилизации. Повсеместная вырубка лесов и осушение заболоченных лесных массивов лишили ее привычных гнездовий и укрытий. Ее яркое оперение всегда притягивало внимание охотников, коллекционеров и набивщиков чучел, а перья пользовались спросом для изготовления искусственных мух для лова форели. Почти каждый, кто находил гнездо каролинской утки, испытывал искушение забрать домой ее яйца и вывести птенцов, зная, что эта птица хорошо приручается и легко становится домашней. Она настолько [60/61] пассивна и доверчива, что ее промышляют без особого труда в больших количествах, а для отлова широко используют ловушки. Сейчас от ее былого изобилия, отмечавшегося всеми авторами, осталось одно воспоминание; во многих местах, прежде богатых каролинской уткой, она теперь почти не появляется, и мы повсеместно видим признаки ее исчезновения. К счастью, люди успели обратить внимание на эти факты... пока не стало слишком поздно, и в настоящее время, когда вступили в действие законы по ее охране... она спасена от полного вымирания».

Люди не пощадили даже маленького зеленокрылого чирка — самую миниатюрную из уток восточного побережья. Об этом поведал нам Одюбон: «Ничто так не радовало американского охотника-спортсмена, как прибытие стай этой красивой маленькой уточки... Вот он видит приближающуюся издалека... стаю зеленокрылых чирков... Ба-бах! — гремят один за другим два выстрела, и вот уже тут и там подергивают лапками сбитые чирки, а один крутится на воде в предсмертной агонии; несколько птичек с подбитыми крыльями молча спешат спрятаться в каком-нибудь укрытии; какой-то чирок, получивший единственную дробинку в голову, пытается, неровно взмахивая крылышками, подняться вертикально вверх, но тут же с плеском шлепается в воду. Охотник вгоняет в оба ствола новые патроны... перепуганные насмерть чирки снова выравнивают свои ряды и начинают кружить то выше, то ниже, пытаясь, видимо, отыскать то место, где остались их товарищи. Вот они снова пролетают над этим опасным местом и снова получают двойную порцию свинца. Только наступившие сумерки прерывают кровавую бойню, которая обычно продолжается до тех пор, пока охотники не потеряют интерес к поредевшей стае... Я сам был очевидцем того, как один охотник в течение одного дня убил шесть дюжин этих птиц».

В XIX и начале XX века спортивная охота превратилась в не что иное, как разнузданную бойню. Мой родной дед по отцовской линии вместе с тремя компаньонами однажды за субботу и воскресенье настреляли из двустволок десятого калибра 140 (североамериканских) нырков, 227 (американских) красноголовых уток, около 200 чернетей, 84 черных (американских) утки, около пяти дюжин чирков, а также много другой птицы, чтобы наполнить четырехколесный фургон, который и доставил компанию домой вместе с трофеями. Я храню дома несколько коричневых фотографий, запечатлевших результаты этого далеко не единственного опустошения.

Хотя такая спортивная охота была настоящим бедствием, она все же не могла тягаться с кровавым побоищем, устроенным профессиональными охотниками. В течение 80-х годов прошлого столетия городские рынки и частные мясные лавки в городах Канады и США продали миллионы диких уток и лебедей; к ним следует прибавить еще миллионы протухших из-за нехватки холодильников или не обнаруженных убитых и раненых птиц. В этом большом бизнесе были заняты тысячи профессиональных охотников, оптовых торговцев и прочих посредников. Неплохо наживались и изготовители ружей, дроби и патронов.

Согласно подсчетам, в пик этого поставленного на промышленную основу разбоя ежегодно истреблялось восемь миллионов водоплавающих птиц. К началу первой мировой войны эта бойня — весенняя и осенняя — настолько подорвала численность водоплавающей дичи, что не менее чем десятку видов грозило полное вымирание. В этот критический момент Канада и США совместно разработали законопроект, получивший название Конвенции по охране перелетных птиц. Введение после первой мировой войны запрета на весеннюю охоту и лимитов на отстрел дичи позволило большинству видов уток и гусей в какой-то степени восстановить свои популяции.

Один вид уток — ослепительно яркая каменушка [61/62] не сумела этого сделать, и ее выживание остается под вопросом. Опоздали защитные меры и для пестрой лабрадорской утки. Эта большая черно-белая птица, прозванная «сорочьей уткой», в отличие от всех других уток селилась только на северо-восточном побережье. Гнездилась она на островах залива Св. Лаврентия, на берегах Лабрадора и, возможно, Ньюфаундленда, а зимовала на берегах Новой Англии, вероятно до мыса Хаттерас на юге. Близкая родственница семейства гаг, она вела подобный им образ жизни и равным образом страдала от набегов охотников за яйцами и перьями из Новой Англии и Канады, которые вначале крали птичьи яйца с островных колоний, а затем разоряли гнезда и убивали самок ради их ценного пуха.

ГагаПо поводу гаг, первоначально изобиловавших на восточном побережье, натуралист Чальз Таунсенд в начале XX века был вынужден отметить, что «если этому бессмысленному разбою [сбору яиц и торговле пером] не будет положен конец, то количество гаг будет продолжать сокращаться вплоть до их полного исчезновения. В 1905 году на самом южном [существующем] гнездовье на побережье штата Мэн было меньше десятка пар этих птиц... Севернее... на берегу Новой Шотландии, осталось не больше одной-двух [пар] на всем гнездовье; очень мало гаг мы видим на берегах Ньюфаундленда и Лабрадора... где раньше они гнездились в огромном числе... До прихода белого человека — злейшего врага живой природы — индейцы, эскимосы, а также лисицы и белые медведи без церемоний угощались обильной пищей... почти не причиняя вреда... такое естественное изъятие природных излишков не отражалось в целом на численности птиц. Однако в XIX веке разорение этих чудесных птичьих питомников приобрело такой размах, что сейчас от их прежних многочисленных хозяев осталась лишь жалкая кучка».

Казалось, популяции гаг и «сорочьих уток» в Западной Атлантике обречены на вымирание: люди отнимали у них яйца, в погоне за пухом разоряли островные гнездовые колонии, а промысловые охотники и охотники-спортсмены убивали их во время весенних и осенних миграций по всему южному побережью.

К счастью для гаг, отдельные их популяции существовали в арктических районах Канады, в Гренландии и Северо-Восточной Атлантике. Эти популяции после вступления в силу Конвенции по охране перелетных птиц стали источником пополнения прибрежных популяций Северной Америки. «Сорочья утка», увы, не имела подобных родственных популяций ни в одной другой части мира.

По информации из США, последняя лабрадорская утка была застрелена в штате Нью-Йорк в 1875 году, во всяком случае ссылки на более поздние сроки в научной литературе отсутствуют. Правда, имеется несколько сообщений жителей Лабрадора о том, что они видели ее там в 1880-х годах, но после этого сведений больше не поступало. Сегодня все, что осталось от «сорочьей утки»,— это примерно сорок четыре чучела в разных музеях и частных коллекциях, в основном в США.

Ушли в прошлое промысловая заготовка яиц и торговля птичьим пером, но будущему выживших нырков угрожают те же опасности, что нависли над всеми морскими птицами: потеря гнездовий, сокращение кормовых ресурсов, загрязнение среды, незаконный промысел яиц, а также нерегулируемый охотничий промысел в отдаленных арктических и южноамериканских регионах.

Ежегодно продолжается и «законная бойня». В 1982 году только охотникам-спортсменам Ньюфаундленда, Новой Шотландии, Нью-Брансуика и Квебека разрешили убить 800 000 уток и 100 000 гусей. К этому числу следует добавить еще 20—30% птиц, погибших от ран или от отравления свинцовой дробью, подобранной ими со дна прудов, озер или на болотах.

[62/63] Еще в середине XIX века по меньшей мере по одной паре гагар гнездилось почти на каждом озере или средней величины водоемах по всей северо-восточной части континента от Кентукки и Виргинии до Северного полярного круга включительно. Несколько видов полярной гагары выделялись из всех не только своей величиной и броской внешностью, но, прежде всего, громкими голосами, нарушавшими царившее вокруг безмолвие.

Осенью взрослые птицы знакомили свое молодое поколение с морем, где по всему побережью от Ньюфаундленда до Флориды собирались на зимовку миллионы пернатых. Там-то их и подстерегала беда. В последнюю половину XIX века, когда охота ради спорта превратилась в фанатическую страсть, гагары стали популярной воздушной мишенью (хотя вообще-то они не считались съедобной дичью). Быстро пикируя сверху, они, казалось, успевали после ружейного выстрела скрыться под водой, опережая пулю; они были настолько сильны и стремительны в полете, что вызывали у охотников непреодолимое искушение посостязаться в ловкости с ними; кроме того, эту жизнестойкую птицу можно было сразить с одного выстрела только самым крупным зарядом. Словом, это была, par excellence, первоклассная во всех отношениях охотничья мишень. Если требовалось какое-то разумное оправдание, чтобы узаконить эту бойню, то можно было сослаться — кстати, совершенно безосновательно — на то, что эти птицы, питающиеся рыбой, являются врагами молоди лосося и форели и посему должны быть уничтожены. Охотники старались вовсю. Не отставали от них и рыболовы-спортсмены, которые специально выискивали гнезда и давили в них птичьи яйца.

Выжившие темноклювые (полярные) гагары — это лишь малая толика тех, что сто лет назад наполняли летние вечера своими назойливыми криками. Не видно их больше на бесчисленных озерах и прудах; с каждым уходящим годом их остается все меньше и меньше. За две недавние зимы на Антлантическом побережье были обнаружены тысячи мертвых гагар — жертв отравления хлороводородными соединениями, ртутью и прочими ядами, проникшими сначала в планктон, затем в питающихся планктоном рыб и, наконец, в поглощающих рыбу гагар. Эти яды накапливаются в тканях птиц, пока их концентрация не станет смертельной. Есть основания опасаться, что вскоре крик гагары будет слышаться так же редко, как в наши дни редко слышится волчий вой на большей части Североамериканского континента.

<…>

[105]

Глава 9
Смертный час бизона

БизонПервым большим источником наживы, которым воспользовались европейцы на северо-востоке Нового Света, была ворвань. Следующим — рыба. Третьим по счету был не мех, как мы привыкли думать, а всего-навсего шкуры крупных млекопитающих, пригодные для выделки кожи.

Жители века пластиков, мы уже позабыли об универсальном и первостепенном значении кожи в жизни наших предков. Древние моряки использовали кожу для изготовления бегучего такелажа, а иногда обшивали кожей борта своих лодок. С глубокой древности кожа так или иначе обувала человечество. В течение тысячелетий она служила одеждой как аристократам, так и крестьянам. Она была необходима для тысячи кустарных и сельскохозяйственных ремесел и служила неоценимым материалом в быту, где ей находили самое разнообразное применение, начиная от мехов для раздувания огня в очаге и кончая узорчатыми сафьяновыми переплетами на редкостных книгах.

До XV века в походы выходили армии обутых в кожу пехотинцев и конников, восседавших на кожаных седлах с кожаными поводьями в руках; отдельные солдаты были снабжены кожаными щитами или одеты в доспехи из толстой кожи. За прочность и долговечность кожа оставалась в почете у воинов даже после того, как огнестрельное оружие свело на нет ее защитную функцию. В XIX веке кожа еще долго и широко использовалась в вещевом снабжении армии.

Еще до открытия обеих Америк кожа для военной амуниции была известна в разных местах Западной Европы как особый товар под названием «bufle», «buffle» или просто «buff»[9]. Это была очень прочная, хотя и мягкая кожа светло-желтого цвета. Название ее происходит от греческого слова, означающего «дикий бык»[10], отражая предпочтение, которое древние отдавали шкурам туров — диким предкам крупного рогатого скота.

К середине XV века как тура, так и единственного другого европейского представителя дикого быка — зубра (а позднее — бизона) — охотники уже уничтожили, и за неимением [105/106] другого сырья кожа выделывалась из шкур домашних быков гораздо худшего качества. Так было повсюду, за исключением Португалии, где продолжали выпускать продукцию не хуже прежней из ввозимых извне шкур загадочного животного, которого португальцы называли «bufalo». Его происхождение и местообитание они держали в строжайшей коммерческой тайне.

Португальцы обнаружили его, когда в 1415 году направили свои корабли к берегам Западной Африки. Этим таинственным животным был в действительности африканский дикий буйвол. Португальские охотники привозили буйволовые шкуры домой, где из них выделывали отличную кожу, продававшуюся по повышенной цене по всей Европе.

Этому первому буйволу предстояло разделить свое название с другим видом после того, как Васко да Гама, обогнув в 1498 году мыс Доброй Надежды, взял курс на восток и приплыл к Малабарскому побережью Индии. Там он обнаружил азиатского дикого буйвола, чья шкура обладала желанными качествами, присущими африканской разновидности. Шкуры азиатских буйволов, которых для отличия от первого вида называли «водяными буйволами», закрепили монополию португальцев на выделку буйволовых кож.

Третий вид дикого быка также был открыт португальцами — возможно, в то же время, что и второй,— на западном побережье Атлантического океана.

 

Этим третьим был североамериканский бизон. Огромное животное — взрослый бык весил больше тонны и достигал четырехметровой длины и двухметровой высоты в холке — беспрепятственно кочевало по континенту, чувствуя себя как дома от Северного полярного круга до берегов Мексиканского залива.

Американский бизон приспособился к существованию в самых разнообразных условиях природной среды. Границы района его обитания включали и субарктические болота с порослью черной ели, альпийские луга, Великие равнины, массивы густых лиственных лесов на востоке и субтропических — на юге. Здесь были бизоны по крайней мере четырех различных разновидностей: степной бизон; лесной бизон — более крупный и более темный, обитавший в лесах Северо-запада; орегонский бизон — горная разновидность степного, и, наконец, восточный бизон — самый крупный и самый темный из всех, родной обителью которого была покрытая лесами восточная половина континента.

С какой стороны ни посмотреть, все эти разновидности развивались в исключительно благоприятных условиях. Пережив двух равных им по силе доисторических хищников — саблезубого тигра и гигантского волка, они в течение от двадцати до сорока тысячелетий без особых трудностей сосуществовали с коренными жителями Северной Америки. К 1500 году их насчитывалось, вероятно, более 70 миллионов — пожалуй, это был самый многочисленный вид крупных млекопитающих на Земле.

История кровавой бойни степного бизона известна сравнительно хорошо, чего не скажешь о восточном бизоне, история истребления которого была предана полному забвению. Ни историки, ни биологи, кажется, не имеют никакого представления об истинной численности его первичной популяции до пришествия европейцев или о преобладании этого вида среди прочих крупных травоядных Атлантического побережья.

Покрытый черной шерстью лесной великан — восточный бизон — выделялся среди своих сородичей не только громадным ростом и парой самых больших изогнутых рогов, но и исключительно толстой шкурой, которую могло проколоть разве что очень острое оружие. Для местных пеших лучников и копьеносцев (вспомним, что домашние лошади появились в Америке лишь с приходом испанцев) [106/107] охота на восточного бизона была неимоверно трудным делом. По этой причине и отчасти в связи с обилием более доступной дичи лесные индейцы редко нападали на восточных бизонов. Тем не менее, северо-восточные племена иногда шли на такой риск, чтобы заполучить огромную, косматую шкуру — лучшего одеяния для сна на зимнем холоде нельзя было придумать. Вполне возможно, что несколько таких шкур, украденных или выменянных первыми португальцами у индейцев восточного побережья, и положили начало весьма доходной торговле бизоньими шкурами в Новом Свете.

В течение первой трети XVI века монополию на торговлю шкурами североамериканских бизонов держали португальцы, но затем про бизонов проведали французы. После своего путешествия в 1542 году вверх по реке Св. Лаврентия де Роберваль отметил, что местные жители «питаются также мясом оленей, кабанов, бизонов и дикобразов...». В следующее десятилетие французы уже сами вели бойкую торговлю бизоньими шкурами, а к середине столетия фактически вытеснили из торговли португальцев. В районе залива Св. Лаврентия два племянника Жака Картье «из года в год продолжали выменивать у туземцев шкуры взрослых бизонов [и] их телят». Сферу своей торговли французы распространили и на юг. Педро Менандез[11] раздраженно писал своему властелину — испанскому королю Филиппу II — о вторжении французов на побережье: «В 1565 году, как и в предшествующие годы, индейцы привозили шкуры бизонов на каноэ по реке Потомак для французов, обосновавшихся на побережье залива Св. Лаврентия. За два года французам Доставлено 6000 шкур».

В скором времени выделанные во Франции шкуры бизонов уже пользовались отменной репутацией. Как писал Шарлевуа, «в нашем мире нет ничего лучше [этой шкуры]; она легко поддается выделке, и кожа из нее получается необыкновенно прочная, но вместе с тем мягкая и нежная, словно замша». По словам бристольского купца Томаса Джеймса, по прочности она не уступала моржовой и в большом количестве поставлялась в Англию, где целые полки облачались в мундиры из этой кожи. По крайней мере один из них — знаменитые «буйволы» — получил свое название благодаря кожаной экипировке своих солдат.

Вначале англичане отставали в дележе этого богатства. Тем не менее, к 1554 году они, по крайней мере, узнали со слов Джона Лока, что слон «больше трех диких быков, или бизонов». А к 1570-м годам им уже было известно, что представляет собой настоящий американский бизон. «Эти животные размером с корову, их мясо очень вкусное; из шкуры получается хорошая кожа, а из волос — шерсть... уже десять лет, как слухи об их полезных свойствах дошли до ушей англичан».

Антони Паркхёрст, ловивший рыбу в ньюфаундлендских водах с 1574 по 1578 год, завязал дружеские отношения с несколькими португальскими рыбаками, которые обещали провести его судно к острову Кейп-Бретону и в «Канадскую реку» (Св. Лаврентия). К его сожалению, они не сдержали своего обещания, но, кажется, ему удалось от них узнать о наличии «в соседних с Ньюфаундлендом местах [буйволовых] кож, которые там [на материке] имеются в большом количестве».

Примерно в то же время другой английский моряк, Джон Уокер, предпринял плавание — похоже, с пиратскими намерениями — к Норембеге на побережье заливов Мэн и Фанди, где утверждали свое влияние французы. Уокер обследовал нижнее течение реки Сент-Джон, где он и его люди «обнаружили... в жилище одного индейца... триста высушенных шкур, большинство размером восемнадцать футов в квадрате». Из его рассказа [107/108] следует, что эти шкуры были содраны с «каких-то животных гораздо крупнее [домашнего] быка» и что Уокер отвез украденные шкуры во Францию, где и продал их по сорок шиллингов за штуку — большие деньги по тем временам. В заключение он добавил: «Это подтверждает Дэвид Ингрэм и [он] описывает это животное как чудовищно громадное, полагая, что оно является разновидностью буйвола».

Дэвид Ингрэм был английским моряком, которого Джон Хоукинс высадил в 1568 году на безлюдный берег Мексиканского залива. После высадки Ингрэм целых два года шел пешком на север, в основном по берегу Атлантического океана, в надежде отыскать земляков-европейцев, не пренебрегая по пути помощью местных жителей. В конце концов в центре нынешней Новой Шотландии он повстречал одного французского торговца и вместе с ним добрался на судне до Франции, откуда затем вернулся в Англию. Там в 1582 году он рассказал торговым агентам сэра Хэмфри Джильберта о том, что «в прибрежных районах, [через которые пролегал его путь], в изобилии встречаются буйволы размером с двух больших быков... с длинными, как у собаки-ищейки, ушами, обросшими свисающими волосами и с закрученными, как у барана, рогами; у них черные глаза и длинная черная, грубая и косматая, как у козла, шерсть. Шкуры этих животных стоят очень дорого». В другом контексте цитируются слова Ингрэма о том, что «[Норем]-Бега — деревня или поселок под этим названием... где имеется много шкур [диких] быков». Историки утверждают, что украденные Уокером шкуры (которые индейцы из Норембеги сохраняли, вероятно, для обмена с французами) были лосиными, однако такое заключение неоправданно, имея в виду размер шкуры «восемнадцать футов в квадрате». «В квадрате» означает перемноженные размеры двух смежных сторон, то есть измерение в квадратных футах, применяемое в торговле. Шкуры самых крупных американских лосей даже в растяжку не больше пятнадцати квадратных футов, в то время как шкуры лесных бизонов — самых больших из сохранившихся пород — действительно достигают восемнадцати футов, хотя лесные бизоны по величине уступали восточным бизонам[12].

Сэр Хэмфри Джильберт проявлял особый интерес к истории плавания Ингрэма в связи с тем, что в 1570-х годах он готовил экспедицию, чтобы колонизовать и установить сюзеренитет[13] над Ньюфаундлендом, Норембегой и Новой Шотландией. Ему необходимо было убедить своих компаньонов в прибыльности рискованного предприятия, и он рассчитывал, что в этом ему поможет молва о буйволовых шкурах. В 1580 году он отправил португальца Симона Фердинандо в путешествие к берегам Норембеги, откуда тот привез «много больших шкур», которые по всем признакам были буйволовыми.

К этому времени французы забеспокоились, как бы англичане не посягнули на их монопольную торговлю бизоньими шкурами. В 1583 году Этьен Беланжер проплыл с отрядом французов от Кейп-Бретона на юг до Кейп-Кода — возможно, это была попытка опередить англичан, которые в следующем году; по словам Хаклюта, уже выменивали бизоньи шкуры у индейцев на побережье Виргинии. Кроме описанных двух, были, вероятно, и другие попытки нажиться на шкурах бизонов, как это удалось, к примеру, Джону Уокеру в Норембеге.

Однако вряд ли эти попытки были столь же удачными. К 1590 году, после столетия набиравшей силу охоты, большинство бизонов, ранее обитавших в районе между рекой Гудзон, долиной озера Шамплейн и берегом [108/109] океана, было, по-видимому, уже уничтожено. К концу столетия кончились и дни процветания этого вида животных на просторах, лежащих к востоку от Аппалачских гор. Для коренных жителей восточного побережья XVI века бизоньи шкуры были тем, чем позднее станут бобровые шкуры для племен, живших дальше к западу,— валютой для приобретения ружей, металлической посуды, безделушек и спиртного. Величественные дикие черные быки восточных лесов, которым прежде не причиняли заметного вреда люди, вооруженные деревянными палками с каменными наконечниками, теперь буквально рядами валились от рук тех же людей, но вооруженных смертоносными ружьями. Запах от гниющих трупов убитых животных был первым вестником зловония, которое вскоре пронеслось через весь континент.

В первые десятилетия XVII века большие стада восточных бизонов еще встречались, но только на удаленных от побережья территориях. В 1612 году сэр Самюэль Арголь прошел более 300 километров вверх по течению реки Потомак до южной части нынешней Пенсильвании, откуда он «направился пешком в глубь страны и обнаружил там большие стада крупных, как коровы, животных, из которых мои проводники-индейцы убили двух; их мясо оказалось довольно вкусным и питательным, и убивать их совсем не трудно, поскольку они неповоротливы и медлительны и не так свирепы, как другие дикие животные». «Совсем легко убивать из ружей» — вот что хотел сказать Арголь.

Слишком легко: после 1624 года бизоны уже не встречались не только на берегах Потомака, но и значительно севернее — в районе озера Гурон в Новой Франции. По словам иезуита отца Сагарда, к 1632 году «некоторые братья видели шкуры» этих животных, но ни один из них за последние годы не встречал живого бизона. Даже Самюэль де Шамплейн, который еще в 1620 году называл буйволов вместе с лосями и оленями вапити в числе ценных ресурсов Новой Франции, и тот, видимо, не успел застать живого бизона. Приблизительно в 1650 году Пьер Буше сообщал: «Что касается животных, называемых буйволами, то [сейчас] их можно встретить только... за четыреста-пятьсот лиг западнее и севернее Квебека».

Правда, остатки стад восточных бизонов все еще удерживали свои позиции в центральных и южных районах их обитания. Так, в 1680 году де ля Саль отмечал, что они еще встречаются в районе нынешнего Нью-Йорка, Пенсильвании, в некоторых западных районах Новой Англии, а также к югу до штата Джорджия. А Куртеманш примерно в 1705 году сообщал о неисчислимых стадах «быков» в долине реки Иллинойс.

К западу от горной цепи Аппалачей бизоны продержались до конца XVII века, а затем туда через перевалы хлынули орды европейцев, воспользовавшихся глубокими тропами, вытоптанными самими бизонами. Даниэль Бун был в первых рядах этого нашествия, и, как и его современники, он говорил о местах, таких, как Блу-Ликс, где на поверхность земли выходит соль (солонцы) и куда сходились со всех сторон бизоньи тропы, «глубоко прорезавшие землю, словно улицы большого города».

Основную массу этих «отважных пионеров», как их нередко величают в исторических книгах, составляли не поселенцы, а бродячие браконьеры, у которых на уме было не столько освоение земель, сколько добыча шкур. Быстро продвигаясь на запад, они столь успешно истребляли всех крупных представителей животного мира, что к 1720 году лишь несколько небольших стад восточных бизонов остались нетронутыми в узких ущельях и глухих местах Камберлендского и Аллеганского плато. Нью-Йоркское Зоологическое Общество констатировало, что к 1790 году стадо бизонов на Аллеганском плато «уменьшилось до 300—400 животных, которые искали убежище в горах Севен-Маунтинс, окруженных со всех [109/110] сторон поселениями. Там они в течение непродолжительного времени скрывались в малодоступных местах».

Это было действительно короткое время. Суровой зимой 1799/1800 года стадо, в котором осталось меньше пятидесяти голов, окружили охотники на снегоступах. Животные, застрявшие по брюхо в снежных сугробах, были убиты на месте. Следующей весной в том же районе обнаружили еще трех бизонов: самца, самку и теленка. Самку с теленком застрелили сразу. Самец убежал, но вскоре его убили у Баффало-Кросроудс около Льюистона.

Конец был скорым. В 1815 году ходили слухи о том, что в окрестностях Чарлстона был убит одинокий бизон. Никаких других сообщений о бизонах не поступало вплоть до 1825 года, когда в «цитадели» Аллеганского плато была обнаружена самка с теленком. Обнаружены — значит убиты. Так погибли последние реликты не только восточных бизонов, но и вообще всех диких бизонов, обитавших восточнее реки Миссисипи.

 

Исчезновение восточных бизонов не вызвало никаких толков, вероятно, этот факт остался просто незамеченным. В ту пору новейшие конкистадоры — «покорители Запада» уже втянулись в новую бойню, которой вскоре предстояло пронестись разрушительным смерчем по всему континенту.

По оценке писателя-натуралиста Эрнеста Сетона-Томпсона, примерно к 1800 году в Северной Америке оставалось в живых около сорока миллионов бизонов — почти все они обитали в основном к западу от долины реки Миссисипи. Для уничтожения первых нескольких миллионов вооруженным европейцам потребовалось три столетия. Чтобы отправить на тот свет остальных, понадобилось менее ста лет одного из самых бессмысленных проявлений необузданной жестокости, пополнившей длинный список преступлений, совершенных человеком против мира животных.

Степные, орегонские и лесные бизоны подвергались систематическому истреблению по трем взаимосвязанным причинам. Первая — уничтожение индейского населения на Западе страны (само существование которого зависело от наличия бизонов); вторая — получение прибыли; третья — утоление неуемной страсти к убийству.

Первый из упомянутых мотивов с солдафонской откровенностью изложил в одном из своих заявлений генерал Филип Генри Шеридан, выразивший основную линию правительственных и военных кругов США: «Охотники на бизонов за два истекших года сделали больше для решения надоевшей «индейской проблемы», чем вся регулярная армия за последние тридцать лет. Они разрушают продовольственную базу индейцев. Снабжайте их порохом и свинцом и дайте им убивать бизонов, сдирать с них шкуры и торговать ими до тех пор, пока не останется ни одного живого бизона!» Позднее Шеридан посоветует конгрессу отчеканить медаль в честь охотников-шкуродеров с изображением убитого бизона на одной стороне и мертвого индейца — на другой.

Примерно к 1800 году было полностью, или почти полностью уничтожено большинство имеющих промысловое значение стад крупных наземных млекопитающих восточных районов Северной Америки, включая бизонов, оленей вапити, лесных карибу и даже — в большинстве районов — американских лосей[14]. Однако никогда прежде кожи всех сортов [110/111] не пользовались столь стремительно растущим спросом, а наличие огромных стад бизонов в западных районах сулило великолепную возможность для быстрого обогащения. В частности, этому способствовал повышенный спрос на верхнюю одежду из выделанной бизоньей шкуры с оставленным на ней густым волосяным покровом. Дубленки были в большой моде и в Европе, но особенным спросом пользовались в восточных районах Северной Америки, где они вызвали массовый покупательский ажиотаж. К тому же каждому, казалось, позарез нужна была одна или несколько мохнатых бизоньих полостей для санных выездов.

Массовое истребление бизонов на равнинах Запада вкупе с массовым производством кожизделий в восточных районах способствовало насыщению рынка разнообразной продукцией из бизоньей кожи — от ременных передач для машинного оборудования до форменной одежды для полицейских. В период 1840-х годов в восточных районах Канады и США продавалось ежегодно до 90 000 предметов одежды из бизоньей кожи, не считая другой продукции. И, тем не менее, в общей картине истребления бизонов это составляло только верхушку айсберга.

По подсчетам Сетона, шкуру сдирали лишь с одного из каждых трех убитых степных бизонов. Больше того, многие из содранных шкур использовались на местах невыделанными, чтобы укрыть стога сена от непогоды, для ограждения загонов для мелкого домашнего скота или в качестве легко заменяемого кровельного или обшивочного материала.

Потенциальными источниками доходов были не только предметы одежды и другие кожизделия. Многие сотни тысяч животных уничтожались исключительно ради получения жира для последующей переработки его на мыло и свечи на предприятиях восточных районов. Несчетные тысячи других истреблялись лишь только для того, чтобы добыть бизоньи языки, считавшиеся большим деликатесом. Однако второе место по масштабам опустошения вслед за охотниками за шкурами держали охотники за мясом — основным продуктом питания строительных бригад, расползавшихся по равнинам, словно армии муравьев, и оставлявших за собой сверкающие стальные полосы новых железнодорожных путей, которым предстояло соединить противоположные берега континента.

По сведениям Сетона, к 1842 году в целом ежегодно убивали два с половиной миллиона бизонов, и огромные стада на Западе таяли на глазах во всепоглощающем огне истребления. В 1858 году Джеймс Мак-Кей — торговец и траппер с реки Ред-Ривер — целых двадцать дней пробирался верхом с караваном мулов сквозь сплошное стадо бизонов. «Со всех сторон, куда только достигал взгляд, прерии чернели от множества бизонов»,— вспоминал он потом. А через каких-то пять лет в районе, где пролегал путь Мак-Кея, бизоны были уже «историческим прошлым».

Железная дорога компании «Юнион пасифик» проникала все дальше на юг и в 1867 году дотянулась до Шайенна — самого сердца последней обители бизонов. «Железный конь» привез с собой бесчисленных белых охотников и одновременно разрезал оставшееся бизонье стадо на две части — южную и северную.

«В 1871 году,— рассказывает нам Сетон,— железная дорога Санта-Фе пересекла Канзас — летнюю территорию южного стада, сократившегося к тому времени до четырех миллионов голов». И сразу же последовала кровавая бойня, учиненная охотниками за шкурами и охотниками-спортсменами, которые теперь пришли на Запад, чтобы принять участие в убийстве исключительно ради удовольствия. В период между 1872 и 1874 годами эти две армии разбойников с большой дороги записали на свой счет 3 158 730 убитых бизонов! Один из «спортсменов» — некий д-р Карвер — хвастался тем, что за двадцать минут верховой погони он убил сорок бизонов, а всего за одно лето уничтожил пять тысяч этих животных.

[111/112] Сетон подытожил фактический конец южного стада бизонов. Несколько разрозненных групп еще влачили жалкое существование в отдаленных районах, но и их неумолимо преследовали охотники. Самую последнюю группу из четырех особей обнаружил в 1889 году отряд охотников на мустангов. Бизоны, почувствовав тревогу, понеслись в западном направлении. После нескольких миль погони охотник по фамилии Аллен четыре раза выстрелил в самку. Она пробежала еще километра три до озера и, загнанная на глубину, беспомощно стояла в ожидании смерти. Потом фотограф сделал снимок торжествующего отряда с трофеями — шкурой и мясом убитой коровы. Немного позднее были убиты остальные три бизона.

Не менее горькая участь ожидала северное стадо. Если раньше суровые зимы и враждебно настроенные индейцы сдерживали пыл белых охотников, то после того, как в 1876 году войска США «усмирили» индейцев, охотники за шкурами и мясом перешли в решительное наступление на бизонов. Затем в 1880 году северотихоокеанская железная дорога открыла доступ к центральному району и это было концом последнего крупного стада бизонов на Земле.

К 1885 году уже ничего не было слышно об оставшихся в живых на воле бизонах, но, тем не менее, такие еще были. В 1887 году английский натуралист Уильям Гриб проезжал на Запад по Канадской Тихоокеанской железной дороге. «Во все стороны,— писал он,— на земле пересекались следы бизонов и белели на солнце черепа и кости этих славных животных. У некоторых водяных цистерн, где мы делали остановки, кости и черепа были сложены в кучи для последующей отправки в цивилизованные края на сахарные заводы и на фабрики, где делают удобрения». Для извлечения прибыли бизоны годились, что называется, до последней косточки.

В период между 1850 и 1885 годами через руки американских торговцев прошло более 75 000 000 бизоньих шкур. Большинство их отправлялось на восток по железным дорогам, которые, прямо или косвенно, внесли свой весомый вклад в истребление бизонов. Вильям Коди по прозвищу «Баффало-Билл», нанятый Канзасской Тихоокеанской железной дорогой в качестве охотника за мясом бизонов для снабжения им железнодорожных рабочих, прославился главным образом тем, что за восемнадцать месяцев убил 4280 бизонов.

Железнодорожные компании использовали бизонов и для развлечения своих пассажиров. Когда поезд приближался к стаду на расстояние ружейного выстрела, он замедлял ход или совсем останавливался, окна вагонов опускались и пассажиров приглашали поразвлечься, для чего им раздавали ружья и патроны, предусмотрительно заготовленные компанией. Мужчины, да и женщины тоже, охотно пользовались этой возможностью приятного времяпрепровождения. При этом люди даже не пытались воспользоваться тушами убитых животных, разве что проводник иногда вырезал несколько языков, которыми в награду за меткую стрельбу угощались леди и джентльмены во время очередного приема пищи.

Защитники идеи уничтожения бизонов, выражая свое сожаление по поводу такого исхода, настаивают на том, что он был якобы неизбежен. Бизоны, утверждают они, должны были погибнуть, чтобы освободить землю для более полезного ее использования. Вот вам еще один пример резонерства современного человека для оправдания истребления им других видов. Недавно специалисты, занимающиеся вопросами продуктивности и пастбищного скотоводства, пришли к выводу, что продуктивность скотоводческих хозяйств на равнинах Запада не только не превышала, но даже не достигала уровня естественного воспроизводства мяса. Все, чего люди добились, уничтожив бизонов [112/113] и заменив их домашним скотом, — это подмены более ценного и более стойкого дикого животного менее полезным и менее стойким домашним животным.

В любом случае бизоны были уничтожены не ради освобождения земель, пригодных для фермерских хозяйств. Этот предлог еще не был придуман во время массовой бойни. Жестокая правда заключается в том, что уничтожение одной из самых прекрасных и жизнеспособных форм животного мира на нашей планете невозможно объяснить никакими другими причинами, кроме как стремлением уничтожить индейцев Равнин и страстью к наживе... и кровопролитию.


[130]

Известная поговорка гласит: сколько бы рыбы ни вытащили из моря, в нем всегда останется больше. Когда-то, возможно, такие времена и были.

Но они давно прошли. Лет десять назад Жак Кусто, выражая мысль тех, кто озабочен будущим обитателей моря, высказал опасения, что человек уже уничтожил почти треть всего живого в Мировом океане в результате использования (или разбазаривания) морских ресурсов. За минувшее десятилетие ситуация стала еще хуже. Вполне возможно, что в не столь отдаленном будущем моря вообще превратятся в безжизненные водные пустыни.

Рыбы и морские беспозвоночные редко рождают отклик в душе человека. Тем не менее они являются одним из важнейших звеньев в сложном узоре взаимосвязей живого мира на нашей планете. И лишь рискуя подорвать собственные шансы на выживание, мы можем игнорировать то зло, которое мы причинили и продолжаем причинять морским обитателям. Сказать правду о судьбе, ожидающей рыб, нас вынуждает еще одна причина. Уже полвека люди, наживающиеся на уничтожении жизни в море, упорно отрицают свою вину, обвиняя в этом других животных. В части «Море без рыбы» названы истинные виновники опустошения моря и кое-что сказано об участи, на которую мы обрекли обитателей глубин и прибрежных вод Моря Кровопролития.

[130/131]

Глава 11
Королева треска и царственный лосось

Нашим современникам невероятно трудно представить себе огромное количество рыб в водах Нового Света в начале прихода европейцев. Наверное, так же трудно было поверить в это изобилие первым путешественникам. Судя по воспоминаниям, которые они нам оставили, такой избыток рыбы приводил их в состояние крайнего изумления.

В 1497 году Джон Кабот писал про Ньюфаундлендскую банку: «Она так кишит рыбой, [что] ее можно ловить не только сетями, но и корзинами, опускаемыми в воду [и утяжеленными] грузилами из камней». В 1535 году Жак Картье сообщал о низовьях реки Св. Лаврентия, что «эта река... самая богатая всеми видами рыб, о которых помнит любой, кто когда-либо видел или слышал о них: от устья до верховий вы встретите там в нерестовый сезон большинство разновидностей морских и пресноводных рыб... огромное количество макрели, кефали, каменного окуня, тунца, крупных угрей... миног и лососей... [в верхнем течении реки] много щуки, форели, карася, леща и другой пресноводной рыбы».

С не меньшим энтузиазмом превозносил рыбную ловлю в Новой Англии капитан Джон Смит[15] в 1614 году: «Даже подросток юнга мог с кормы своего судна наловить столько голубых окуней, чопов и других вкусных рыб, что их хватало, чтобы кормить целый день до десятка матросов, а сетью [он мог поймать] тысячи штук трески, менька, палтуса, скумбрии, скатов и им подобных; на удочку матросы ловили какую угодно рыбу... здесь нет такой речки, где бы не водились в большом количестве осетры, или лососи, или те и другие вместе; всех их можно было иметь в изобилии».

Завершим картину отрывком из одного описания залива Св. Лаврентия, относящегося примерно к 1680 году: «Здесь также можно встретить великое множество рыб любых видов: треску, лосося, сельдь, форель, окуня, скумбрию, камбалу, шэда, осетра, щуку, устриц, корюшку, ската, сига...»

Настоящая глава вскрывает сущность морского промысла, начавшегося с массового лова нескольких видов рыб в Северо-Западной Атлантике и теперь, после пяти столетий, [131/132] в течение которых человеческая алчность беспрестанно возрастала, приближающегося к своему неизбежному концу.

Вначале королевой рыб считалась треска. Однако она была лишь наиболее ценным видом из целой группы рыб, известных рыбакам под общим названием «донных». Рассказ о том, что мы сделали с запасами донных рыб, составляет первую часть этой главы. Во второй части речь идет о мелких «кормовых»[16] рыбах — маленьких существах, бесчисленные стаи которых в конечном счете играли решающую роль в питании донных рыб и множества других обитателей моря. Заключает главу рассказ об истреблении одной из самых прославленных рыб Северной Америки — атлантического лосося.

 

Первые путешественники обнаружили в судоходной береговой зоне северо-восточной части Америки два рода суши: одну — надводную береговую твердь — они назвали «Материком», другую — погруженную в зеленые воды на глубину от 30 до 150 морских саженей — «Банкой»[17]. Воды континентального шельфа от полуострова Кэйп-Код до острова Ньюфаундленд образуют бесподобное по размерам и плодородию морское пастбище — трехмерную водную толщу, достаточную, чтобы покрыть весь Североамериканский континент слоем воды почти метровой высоты. В 1500 году эти воды по объему биомассы морских организмов не имели себе равных в мире. Здесь было царство королевы трески.

В 1497 году Кабот называл Ньюфаундленд именем, присвоенным ему португальскими первопроходцами,— «Баккальё» (Baccalaos), которое в переводе означает не что иное, как «царство трески». А Петер Мартир том, что «в море, примыкающем к [Ньюфаундленду, Кабот] обнаружил столько... большой рыбы... называемой «баккальё»... что она иногда даже мешала движению его кораблей».

Банки Нового Света и особенно Большую банку к востоку от Ньюфаундленда ловцы считали своей «землей обетованной». К 1575 году там собирали богатейший урожай более трехсот французских, португальских и английских рыболовных судов. Члены колонизаторской экспедиции сэра Хамфри Джильберта не уставали превозносить изобилие «баккальё». «Треска, писал один из пришельцев, встречалась там в таких невероятных количествах, что ее лов приносил солидные барыши: стоило только опустить в воду крючок, как можно было тут же вытаскивать попавшуюся на него крупную рыбину». Один из спутников добавил: «Когда море ненадолго заштилело, мы закинули в воду удочки и яруса, чтобы наловить трески, и меньше чем за два часа добыли столько крупной рыбы, что много дней только ею и питались». Третий пришелец так резюмировал сказанное: «В этом море невероятное множество разных рыб, [особенно] трески, которая уже сама по себе притягивает суда многих стран в эти места самого знаменитого рыбного промысла на свете».

Каждый новоприбывший на эти феноменально богатые рыбой угодья заставал там ту же картину и примерно так же на нее реагировал. В 1594 году, когда судно «Грейс» из Бристоля стало под прикрытие острова Сен-Пьер, команда «положила судно под ветер и в течение двух часов наудила три-четыре сотни штук крупной трески, пополнив свои запасы провианта». Чарльз Лей, обследуя острова Магдален в 1597 году, отмечал: «Вокруг острова такое множество трески, какое только можно найти где-нибудь в одном месте. За час с небольшим мы наудили удочками 250 штук».

[132/133] Треска атлантическаяВ конце XVI века до 650 судов, используя лишь крючковую снасть, добывали в водах Нового Света тысячи тонн трески. Как сообщал Джон Мейсон — шкипер английского рыболовного судна, базировавшегося на Ньюфаундленде, «у берега было столько трески, что мы едва гребли сквозь нее. Я убивал эту рыбу копьем... Трое рыбаков, выходя в море на шлюпке,— несколько других остаются на берегу для разделки и вяления рыбы — за месяц обычно добывают 25—30 тысяч штук, которые, вместе с извлекаемым [из печени] жиром, приносят 100—200 фунтов дохода».

Ловля велась с таким же размахом и в других местах региона. По словам Николя Дени, на острове Кейп-Бретон и в заливе Св. Лаврентия «едва ли [найдется] гавань, где не стояло бы несколько рыболовных судов... добывающих ежедневно от 15 000 до 30 000 рыб... эта рыба — словно неисчерпаемая манна небесная».

В конце XVI столетия Ричард Уитборн — капитан еще одного рыболовного судна — писал, что каждое промысловое судно брало на борт в среднем по 125 000 штук трески. Это были рыбы из ранее не тронутой промыслом популяции, достигавшие двухметровой длины и весящие до девяноста килограммов. Ныне средний вес трески менее трех килограммов, хотя во времена Уитборна он еще находился в пределах семи—девяти килограммов, причем годовой улов трески на северо-восточном побережье континента достигал примерно 368 000 тонн.

К 1620 году промысел трески вели уже более тысячи судов, многие из которых совершали по два рейса в год: летом они заготавливали вяленую рыбу, а из зимнего рейса привозили в Европу присоленную «свежую» треску. Но, несмотря на огромный объем вылавливаемой рыбы, треска не убывала. На рубеже XVII века путешественники, например барон Лахонтан, продолжали сообщать о «неистощимой» популяции трески:

«Вы не можете себе представить, сколько трески наши матросы вылавливают всего за четверть часа... Не успевает крючок коснуться дна, а рыба уже попалась... [рыбакам] остается только без устали забрасывать и вытаскивать снасти... Однако в компенсацию за богатый улов, оставшаяся в море рыба получила опущенные за борт трупы одного из командиров и нескольких солдат, умерших от цинги».

О том, что такой вылов может оказаться чрезмерным, первым написал в 1720-х годах Шарлевуа. Отметив сначала, что «треска кажется нам неисчислимой, как морские песчинки», он добавляет, что «более двух столетий ею загружались ежегодно [на Большой Банке] две-три сотни [французских] судов без видимого уменьшения количества рыбы в море. Тем не менее было бы неплохо время от времени прерывать этот промысел [на Большой Банке] и особенно в заливе [вместе с рекой] Св. Лаврентия на протяжении шестидесяти лиг, а также на побережье Акадии... у Кейп-Бретона и Ньюфаундленда, где запасы трески пополняются не хуже, чем на Большой Банке. Эти места — настоящие сокровища, которые в промысловом отношении более ценны и требуют меньше затрат, чем сокровища Перу или Мексики». То, что Шарлевуа не преувеличивал выгодность трескового промысла, подтверждается тем, что в 1747 году 564 французских судна с 27 500 рыбаками на борту привезли домой трески на миллион фунтов стерлингов — гигантскую сумму по тем временам.

Примерно в то же время жители Новой Англии, успев опустошить менее обильные косяки трески на южных банках, начали вести промысел в более северных районах. Они действовали столь энергично, что к 1783 году в заливе Св. Лаврентия уже более 600 американских судов вылавливали треску, а также огромное [133/134] количество сельди. В том же году североамериканскую «тресковую жилу» вовсю разрабатывали не менее 1500 судов всех наций.

К 1800 году французских и английских промысловых судов в регионе заметно поубавилось, однако это сокращение было с лихвой перекрыто ньюфаундлендскими, канадскими и американскими судами. В 1812 году в заливе Св. Лаврентия вели промысел 1600 рыболовных судов, в основном американских. Не меньшее количество судов с Ньюфаундленда и из Новой Шотландии промышляли рыбу на банках в открытом море и у Атлантического побережья Лабрадора.

То было время огромных «белокрылых» флотилий, паруса которых, казалось, заполняли от края до края весь морской горизонт. Помимо них, тысячи жителей прибрежных районов ловили треску с небольших лодок в каждой маленькой бухте или гавани. И рыбаки на шхунах, и прибрежные рыбаки на лодках пользовались преимущественно крючковой снастью — «избыток трески» был так велик, что не стоило применять более изощренные орудия лова.

В 1876 году Джон Роуан поднялся на борт «шхуны, занятой ловом трески невдалеке от берега... Рыбаки ловили рыбу на глубине около трех морских саженей, и мы могли видеть дно, буквально усеянное треской. Примерно за четверть часа я поймал дюжину рыбин, а [рыбак], стоящий рядом со мной на палубе шхуны, наловил втрое больше, не переставая ворчать на самый плохой на его памяти рыболовный сезон».

В период между 1899 и 1904 годами ежегодный улов трески (и пикши, которую при посоле засчитывали как треску) приближался к миллиону тонн. Один только Ньюфаундленд экспортировал каждый год около 1 200 000 центнеров вяленой трески, что соответствует 400 000 тоннам свежей рыбы. К 1907 году годовой улов в водах Ньюфаундленда достиг 430 000 тонн; в водах Большой банки вели промысел около 1600 рыболовных судов из разных стран.

Однако интерес к Банке постепенно поостыл, но причина этого была не в туманах, которые держатся здесь почти постоянно. С каждым годом ловить треску становилось все труднее, и рыболовецкие рейсы занимали все больше времени. Тогда еще никто не подозревал, что запасы рыбы на Банке истощены вследствие перелова.. Вместо этого рыбаки повторяли стародавнее объяснение: треска изменила свои пути и ушла, надо надеяться, что временно, куда-то в сторону.

Обнаруженные в начале XIX века огромные скопления трески у берегов Лабрадора, даже в такой далекой его северной точке, как Кейп-Чидли, казалось бы, подтверждали тот факт, что рыба может менять места своего обитания. На самом же деле лабрадорская треска представляла собой совершенно другую, незатронутую популяцию. Но и тут промысловики не заставили себя долго ждать. К 1845 году на севере рыбачили уже 200 ньюфаундлендских судов, а к 1880 году их число возросло до 1200. До 30 000 ньюфаундлендских рыбаков («сезонных», если они были заняты морским промыслом со стоящих на якоре судов, и «постоянных», если лов велся с береговой базы) только на одном лабрадорском побережье заготовили в 1880 году почти 400 000 центнеров соленой трески.

Вскоре лабрадорская треска разделила участь всех остальных промысловых животных. Уловы ее неуклонно снижались, и к середине XX века знаменитый лабрадорский рыбный промысел потерпел полный крах. Люди снова попытались приписать причину исчезновения трески одной из загадочных миграций. Но, увы, на этот раз такой довод не сработал. Жизнь показала, что Ее Величество Треска появляется все реже и реже на просторах своих североатлантических владений. В 1956 году уловы трески, добытой в водах Большой Ньюфаундлендской банки упали до [134/135] 80 000 метрических тонн, то есть до одной пятой того, что добывалось там всего лишь пятьдесят лет назад.

Когда в природе происходит сокращение какого-либо вида животных, то обычно оно сопровождается уменьшением количества хищников, питающихся этими животными, что дает возможность последним восстановить свою численность. Но в наш индустриальный век человек стоит вне закона природы. Чем меньше становилось трески, тем интенсивнее велась добыча. Почти повсеместно на смену традиционным методам лова пришли новые — большие и мощные суда с донными тралами, которые, подобно гигантским боронам, скребут дно океана, уничтожая на своем пути икринки и другие живые организмы. Дефицит рыбы взвинчивал на нее цены, что в свою очередь привлекало к промыслу все больше и больше рыбаков. В 1960-х годах целые флотилии больших траулеров и плавучих рыбозаводов из десятка европейских и азиатских стран устремлялись к Большой Ньюфаундлендской банке, чтобы включиться в бездумное уничтожение того, что оставалось от популяций трески. В результате в период между 1962 и 1967 годами добыча трески резко возросла и к 1968 году превысила два миллиона тонн. Вскоре после этого тресковый промысел во всей северо-западной Атлантике прекратил свое существование за неимением рыбы.

Канада расширила зону своего экономического контроля за промыслом до расстояния двухсот миль от берега и тем самым спасла треску в своих водах от полного уничтожения. Ее запасы, уменьшившиеся, по самым осторожным подсчетам, До двух процентов от первоначального уровня, снова начали постепенно расти, хотя, конечно, не в том темпе, что был предсказан статистиками, обязанными оправдывать действия правительственных и промышленных кругов. Совершенно очевидно, что помышлять о восстановлении запасов трески, чтобы приблизиться к прежнему уровню, нельзя, пока мы не прекратим промысловую добычу мелкой рыбы, которой питается треска. Но об этом — чуть позже.

 

После второй мировой войны рыболовный бизнес, в котором раньше участвовали в основном мелкие компании, стал обнаруживать признаки «гигантизма», захлестывавшего промышленно развитые страны. К началу 1960-х годов почти весь коммерческий промысел оказался в руках мощных картелей или правительств. Их реакция на хищническое опустошение когда-то «неисчерпаемых» запасов трески была типичной для приверженцев принципа «черпай до дна». Вместо того чтобы, используя свои капиталы, власть и влияние, добиться контроля и ограничения хищнического истребления трески, и тем самым обеспечить будущее тресковому промыслу, они кинулись в яростную конкурентную борьбу за добычу еще уцелевшей рыбы. В тех случаях, когда уловы не обеспечивали устойчивую «прибыль» от промысла, они старались загрести в свои сети буквально все что угодно, лишь бы скрыть истинное положение дел. В результате началась и продолжается по сей день настоящая оргия истребления, беспримерная по своим масштабам за всю историю хищнической деятельности человека на море.

Поразмыслив над тем, что случилось с треской, давайте поговорим о том, что произошло и происходит с другими важнейшими промысловыми видами рыб, относящихся к разряду донных. Учитывая обширность этой темы, я ограничусь видами, встречающимися в водах Ньюфаундленда и Большой Ньюфаундлендской банки, хотя причиненное им здесь опустошение вообще-то характерно почти для любого другого рыбопромыслового района.

 

Ближайшая родственница трески — пикша всегда уступала ей в численности, и тем не менее она приняла [135/136] наступления на донных рыб Атлантики, начавшегося с истощением запасов трески. Считавшаяся прежде приловом (более или менее случайно попадавшимся в уловах трески) пикша к 1952 году уже добывалась в количестве около 40 000 метрических тонн в год. Вначале на ее ловле специализировались португальские и испанские траулеры. Рыбаки на этих судах применяли траловые сети с такой мелкой ячеей, что вместе с взрослой пикшей в них попадались целые косяки молоди, и, поскольку эта мелочь не имела никакой ценности, ее просто-напросто выбрасывали за борт — уже мертвую.

Один летчик канадских ВВС, патрулировавший в 1950-х годах прибрежные воды Канады, описал мне картину промысла пикши, какой она ему виделась с воздуха:

«Однажды утром мы обнаружили сорок-пятьдесят испанских близнецовых траулеров [два спаренных траулера тащат за собой один огромный трал], промышлявших на Грин-Банке. Стоял чудесный ясный день, и нам было четко видно, что они уходили с банки. За некоторыми судами тянулся следом какой-то шлейф в пару миль длиной, сверкающий на солнце, словно лента фольги. И мы не могли понять — что это. Отклонившись с курса, чтобы поближе рассмотреть, что это за чертовщина, мы прошли над траулерами на высоте около 2000 футов и увидели дохлую рыбу. Казалось, миллионы штук их тянулись за кормой тех траулеров, на которых рыбаки только что вытянули сеть и занимались на палубе сортировкой добычи. Маломерную рыбу высыпали за борт словно конфетти. Это было довольно красивое зрелище, но наш любивший выпить радист родом из Люненбурга [одного из главных портов Новой Шотландии], будучи сильно на взводе, посчитал, что надо было бы разбомбить этих ублюдков. Ведь они выбрасывали за борт молодь пикши, и это было сущим расточительством; впрочем, подобная практика, очевидно, была обычным делом в испанском рыбопромысловом флоте».

В 1955 году промышлявшие на Большой Ньюфаундлендской банке суда добыли 104 000 тонн пикши и, вероятно, столько же погубили и выбросили обратно в море. И хотя все, кто имел отношение к этому делу, знали, что происходит, никто не старался что-либо изменить — бессмысленное истребление молоди пикши продолжалось. К 1961 году траловый улов упал до 79 000 тонн. А вскоре после этого промысел пикши потерял свое значение и к 1969 году был полностью прекращен. Эпитафией ему звучит заявление канадского правительства по этому поводу:

«Большинство возрастных групп [молоди, рожденной в любом данном году] начиная с 1955 года, оказалось совершенно неудачным. Это наряду с интенсивным промыслом... привело к снижению запасов пикши до чрезвычайно низкого уровня... и перспектив для улучшения положения в ближайшем будущем нет».

И действительно, никакого улучшения, даже в отдаленном будущем, не предвидится, поскольку и в 1984 году промысловых запасов пикши в водах Ньюфаундленда и Большой Ньюфаундлендской банки, как, впрочем, и в большинстве других промысловых районов, не наблюдалось.

 

Морской окунь, эта большеглазая глубоководная живородящая рыба, отличается медленным ростом и поздно наступающей половозрелостью. До 1953 года его не промышляли, и только в 1956 году, когда на банках открытого моря начался массовый лов, его добыча достигла 77 000 тонн. Появившись на рынке под названием океанского окуня, эта рыба оказалась столь прибыльным товаром, что на места ее промысла двинулись целые соединения рыболовных судов ряда стран. За один 1959 год улов морского окуня составил 330 000 тонн. Но затем в 1962 [136/137] году уловы упали, чего и следовало ожидать, до 82 000 тонн. Этот промысел должен был вскоре прийти в упадок, если бы не внедрение новых типов разноглубинных тралов и открытие сравнительно мало затронутой промыслом популяции морского окуня в заливе Св. Лаврентия. Эти обстоятельства вызвали новую бойню, которая в свою очередь стала идти на убыль в начале 1970-х годов за нехваткой жертв.

К этому времени были уже уничтожены почти все крупные и активно размножающиеся косяки морского окуня. По мнению ведущего канадского эксперта в этой области д-ра Э. Дж. Сандемана, «перспективы на последующие несколько лет неважные и можно ожидать дальнейшего падения уловов морского окуня».

Предсказание оказалось точным. Во время написания настоящей книги морской окунь занимал одно из последних мест в статистике уловов промысловых рыб. И на сколько-нибудь значительное восстановление его запасов надеяться очень трудно.

 

Камбаловые рыбы включают несколько промысловых видов донных рыб. Самый большой урон был нанесен таким широко распространенным в северо-западной Атлантике видам, как огромный атлантический палтус, камбала-ерш, желтохвостая камбала и длинная камбала.

Все они подверглись чрезмерному лову, начиная примерно с 1962 года, когда пришла их очередь наполнять прожорливые трюмы траулеров и плавучих рыбозаводов. Ранее этих рыб практически не ловили, и даже палтус, достигающий почти трехметровой длины и более четырехсот килограммов веса, до последнего времени представлял для промысла второстепенный интерес. Было даже время, когда его считали досадной помехой тресковому промыслу — случалось, что он срывал предназначенную для трески наживку и повреждал рыболовные снасти, отнимая у рыбаков драгоценное промысловое время. Лейтенант военно-морского флота Великобритании Чэппел, патрулировавший акваторию Большой Ньюфаундлендской банки в 1812 году, докладывал, что «ньюфаундлендские рыбаки приходят в ярость всякий раз, когда какому-нибудь горемыке палтусу случается схватить наживку: в таких случаях они срывают злобу на бедной рыбе, просовывая ей под жабры кусок дерева и выпуская ее в таком виде в море. Бесплодные попытки измученной рыбы уйти под воду доставляют рыбакам злорадное удовольствие».

До 1960 года прибрежные рыбаки добывали в водах Ньюфаундленда небольшое количество палтуса для продажи в маринованном или соленом виде, и так продолжалось до 1963 года, когда ловом палтуса начал заниматься промысловый флот. С 220 тонн, добытых в 1964 году, уловы к 1970 году подскочили по меньшей мере до 40 000 тонн. Однако после этого, как всегда в подобных случаях происходит, они стали снижаться, и сегодня палтус лишь изредка попадается в водах, где он раньше водился в изобилии.

Несколько видов более мелких камбаловых рыб северных вод не представляли товарной ценности, и до второй мировой войны их вообще не ловили, разве что ради добычи наживки для лова трески и омаров. Однако после второй мировой войны, когда появилась новая эффективная морозильная техника, положение изменилось. Если в 1962 году общий улов камбаловых составлял менее 33 000 тонн (причем большая часть ее попадалась как прилов), то уже в следующем году начался целенаправленный промысел камбалы-ерша и в список промысловых видов вошли также желтохвостая и длинная камбалы. К 1966 году улов этих трех видов камбалы превысил 154 000 тонн. Последовавшее затем катастрофическое падение уловов вызвало в 1976 году следующую настороженную реакцию одного канадского ихтиолога:

[137/138] «Интенсивный облов камбалы-ерша на Большой Ньюфаундлендской банке привел к резкому падению лова на час траления... Имеются все основания ожидать в ближайшее время резкого снижения общего уровня изъятия [читай: уловов] и желтохвостой камбалы... Уменьшение биомассы ранее необлавливаемого вида [длинной камбалы] привело к значительному снижению улова на час траления».

Все это в переводе на общедоступный язык означает крах промысла камбаловых рыб.

 

Продолжение следует. Сегодня представители промышленных кругов и научные консультанты превозносят потенциальную рентабельность промысла целого ряда новых видов рыб, которые могли бы заменить виды, практически уничтоженные промыслом. Среди них называют такие глубоководные виды, как полосатую зубатку, обыкновенную (атлантическую) сельдевую акулу, а также мелкую акулу, известную под названием «колючей». Рекомендуются для промысла также звездчатый скат и макрурус (известный в просторечии как «крысиный хвост»), обитающие в морской пучине на почти полуторакилометровой глубине. Конечно, для «сбора урожая» этих «природных богатств» потребуется новая промысловая техника, но разве это проблема для технократов, способных совершать полеты на Луну и обратно? Любопытно будет посмотреть, какие ассоциации вызовут у потребителей названия этих рыб на витринах рыбных магазинов.

Здесь уместно будет рассмотреть одно из главных соображений, которыми рыбная промышленность старается оправдать осуществляемый ею биоцид. Оно заключается в том, что промышленность должна и обязана постоянно увеличивать добычу рыбы ради улучшения снабжения животным белком населения, большая часть которого живет на грани голодного существования.

Это — явное лицемерие. На самом деле рыбная промышленность, как одна из самых крупных, оснащенных самой разрушительной техникой отраслей, достигает как раз противоположного результата. Большинство видов выпускаемой ею продукции идут не голодающим народам, а тем, кто и так питается лучше других и может себе позволить покупать дорогостоящие продукты. Чтобы изготовить высококачественную (и высокоприбыльную) продукцию, в основном филе, рыбная индустрия Запада применяет такую технологию переработки уловов, при которой до 40% того, что могло бы использоваться для питания людей, либо полностью идет в отходы, либо перерабатывается на кормовую муку или удобрения. Всего важнее то, что современное промысловое рыболовство, истребляя самых многочисленных ценных пищевых рыб, фактически предопределяет дальнейшее обострение проблемы питания в тех странах, где еще есть голод.

Раньше такого не было. До 1939 года до 90% съедобных донных рыб, добываемых в северо-западной Атлантике, продавались в соленом виде по ценам, доступным для беднейших слоев населения, обеспечивая их постоянным источником богатой белками пищи. Конечно, и в те времена прибыль была одним из главных побудительных стимулов в работе рыбной промышленности, однако не столь всемогущим, каким она стала с тех пор.

 

Несомненно, самыми многочисленными рыбами в водах, омывающих восточный берег Северной Америки, пока остаются мелкие виды рыб, объединяемые условным названием «кормовых». Это название они получили не столько потому, что рыбаки использовали их в качестве наживки, сколько потому, что они служили основным кормом другим морским обитателям: терпугам, лососям, треске, палтусам, тунцам и целому ряду прочих морских животных, вплоть [138/139] до тюленей, белух и китов.

«Кормовые» рыбы собираются огромными стаями. Из них наиболее известны в северо-западной Атлантике такие виды, как кальмары[18], а также макрель, атлантическая сельдь, шэд, корюшка, пузанковая сельдь, или менхаден, и мойва. Макрель размножается в открытом море; сельдь и кальмары обычно подходят на нерест ближе к берегу; некоторые популяции мойвы нерестятся на банках в открытом море, другие откладывают икру на прибрежных отмелях; остальные виды поднимаются на нерест вверх по течению больших и малых рек.

Какое-то представление об огромной численности «кормовых» рыб можно, пожалуй, почерпнуть из следующих выборочных наблюдений за период с 1600 года до наших дней:

 

«Для ныне покойного месье де ля Тура делали сетную запруду, в которую попадалось большое количество пузанковой сельди, засаливаемой на зиму. Порой сельди попадалось так много, что ему приходилось выпускать ее в море, чтобы она не засоряла и не разрушала запруду».

 

«Идя на веслах вниз по реке Рестигуш, можно видеть удивительное зрелище: фермеры вычерпывают корюшку сачками. Рыбы там — девать некуда, и большую часть своего картофеля они выращивают на почве, удобренной рыбой».

 

Сельдь атлантическая«Вода кишит бесчисленными стаями сельди. Тот, кто не знаком с северными водами, сочтет меня выдумщиком, если я скажу, что видел, как после одного замета невода рыбаки рыбой заполнили 600 бочек. Порой соли для засолки не хватало, и рыбу приходилось пускать на удобрения».

 

«Одна американская рыболовная шхуна наткнулась на косяк макрели... и до полуночи рыбаки наловили крючковой снастью рыбы на сто бочек... Рыбу истребляют и разбазаривают самым безрассудным образом, однако она не убывает. Весной в течение недели корюшка непрерывным потоком идет вверх по каждой реке».

 

«Люди не старше среднего возраста рассказывают, что у их берега одновременно собирались на лов сельди по триста судов... В водах бухты Плезант-Бей сельди было так много, что рыбакам оставалось лишь вычерпывать ее на борт, пока судно не наполнялось ею».

 

«Когда мойва подходила на нерест к берегам залива Консепшн, мы, стоя по колено в гуще рыбы, вычерпывали ее ведрами и нагружали телеги так, что лошади с большим трудом увозили их с берега. Ноги вязли по лодыжку в песке, становившимся особенно зыбким от множества икринок мойвы. Мы наловили уже, сколько нам было нужно для наживки и на удобрение наших огородов, а казалось, что мы будто и не трогали мойву — так много ее было».

 

«Кальмары шли так плотно, что мы без всякой приманки вычерпывали их из воды. При малой воде на побережье оставался слой кальмаров толщиной в фут на расстоянии ста шагов от отметки уровня полной воды... а однажды их появилось такое множество, что задние вообще вытесняли из воды передних и нам пришлось отгребать их от наших лодок и сетей по всему берегу».

 

«На реке Потомак ежегодно добывали два миллиона фунтов шэда и четыре миллиона фунтов менхадена... В 1890-х годах из залива Фанди в США ежегодно отгружали до двух млн. фунтов соленого шэда».

 

«Весной 1953 года наш сейнер одним комплектом кошелькового невода добыл в заливе Св. Лаврентия миллион штук сельди — в то время это было обычным делом».

Несмотря на беспощадное истребление корюшки, шэда и менхадена во время нерестового хода и хищнический лов их в другие сезоны, не это явилось решающим фактором сокращения их численности до 4—5% от прежнего высокого уровня. Окончательный удар им был нанесен, скорее всего, строительством плотин и отводных каналов, загрязнениями и прочими видами человеческой деятельности, отрицательно сказавшимися на состоянии нерестилищ. Во всяком случае, ни один из этих видов рыб не встречается теперь в достаточном для прибыльного промысла количестве, да и нет уже у них прежней способности устоять против многочисленных морских хищников. Единственный луч надежды в этой мрачной картине опустошения — это попытка американских государственных органов восстановить запасы шэда в некоторых реках США. Предварительные результаты хорошие. И остается лишь надеяться на дальнейшее улучшение состояния запасов этой рыбы.

До начала текущего столетия само существование многих промысловых рыб в наших северо-восточных водах зависело от наличия сельди, макрели и мойвы. Смертность этих видов рыб, естественной причиной которой было поедание их другими видами хищных рыб, намного возросла в результате вылова их человеком, сначала чтобы добыть себе пищу, затем чтобы добыть приманку для лова других рыб и, наконец, для изготовления различной промышленной продукции от рыбьего жира до искусственного «жемчужного блеска», получаемого из чешуи сельди. И тем не менее эти три вида рыб продолжали встречаться в огромных количествах вплоть до 1960-х годов, когда были найдены новые пути извлечения прибыли от их добычи, развернувшейся в невиданных дотоле масштабах.

Прежде всего началось массовое производство рыбной кормовой муки и удобрений. Первой жертвой, избранной для заправки зловещих «перерабатывающих» установок, неожиданно появившихся на северо-восточном побережье, была сельдь[19]. В начале 1960-х годов, примерно в то время, когда Служба промышленного развития (СПР) Ньюфаундленда пришла к заключению о «недоиспользовании» местных запасов сельди, сельдяной промысел на Тихоокеанском побережье Канады пришел в упадок в результате перелова. Цитирую слова директора СПР: «Что могло бы быть рациональнее, чем пригласить поработать на нас бездействующие сельдевые сейнеры Британской Колумбии?»

Первый завод по производству рыбной муки и жира на южном берегу Ньюфаундленда был построен в 1965 году, и один из сейнеров Британской Колумбии пришел туда кружным путем через Панамский канал, чтобы, так сказать, «прощупать» местные воды. Проверка оказалась на редкость удачной. К 1969 году пятьдесят самых больших современных сейнеров Британской Колумбии уже вели круглогодичный промысел на южном и западном берегах Ньюфаундленда, а полдюжины жиромучных заводов коптили небо черным маслянистым дымом своих труб. Уловы сельди на Ньюфаундленде, прежде не превышавшие 4000 тонн в год, теперь подскочили до 140 000 тонн. Тем временем годовая добыча в южной части залива Св. Лаврентия также увеличилась с 20 000 до 300 000 тонн.

Затем в начале 1970-х годов сельдь стала исчезать. Представители рыбной промышленности уверяли, что эти мелкие рыбы, очевидно, изменили пути своих миграций и вскоре непременно должны вернуться. Сельди же были, видимо, не в курсе этих оптимистических прогнозов — их некогда огромные стаи до сих пор еще не вернулись. [140/141] Скептики сомневаются в том, что они в состоянии это сделать.

Сельдь была не единственной, жертвой. В 1960-х годах у южных берегов Новой Англии начался массовый промысел макрели для производства жира, удобрений и корма для животных (включая питание для кошек). К 1972 году добывалось колоссальное количество — 390 000 тонн в год, но вскоре после этого макрель загадочно исчезла. Хищническое истребление макрели у берегов Новой Англии и аналогичное опустошение ее запасов в канадских водах привели к тому, что от некогда сказочно богатого хода этой рыбы вдоль северо-восточного побережья от Кейп-Кода до Лабрадора осталось жалкое подобие.

В 1960-е годы к промыслу мойвы в водах Большой Ньюфаундлендской банки приступили японские сейнеры. Когда слух об этом дошел до канадского Министерства рыболовства, его руководители пришли к заключению, что на мойве можно подзаработать, и решили поэтому «развивать промысел мойвы в широких масштабах». То, что являлось традиционно прибрежным промыслом с уловом менее 10 000 тонн рыбы в год, теперь превратилось в международный промысел в открытом море с огромными квотами на вылов, предоставляемыми как иностранным, так и отечественным рыболовным флотилиям. Кстати сказать, иностранцы в большинстве своем ловили мойву для еды, а канадцы — в основном для переработки на муку. Согласно официальным данным, а они определенно занижены, в 1976 году общий улов мойвы достиг 370 000 тонн. К весне 1978 года запасы мойвы в открытом море были катастрофически опустошены.

Ну и что? Ведь для «развития промысла» оставались еще прибрежные популяции, нерестившиеся у берегов Ньюфаундленда. Эти косяки и в настоящее время опустошаются канадским промыслом, но не ради добычи пищи для людей, и даже не для переработки на муку, а для поставок на рынок деликатесов. В сети попадают миллионы особей мойвы обоего пола, однако для продажи на японский гастрономический рынок берется лишь икра от икряных самок. Поэтому большая часть улова просто выбрасывается за борт.

К 1983 году большинство прибрежных популяций мойвы сократилось до остаточного уровня. По мнению некоторых биологов, это опустошение задержало восстановление запасов донных рыб и несет, возможно, гибель немногим оставшимся большим колониям морских птиц на побережье Ньюфаундленда, чья жизнь во многом зависит от существования мойвы. Другие океанологи считают, что истребление «кормовой» рыбы, вообще говоря, серьезно снижает жизнеспособность сохранившихся стад тюленей: длинномордых, обыкновенных и хохлачей, а также нескольких видов китов, которые за последние годы подверглись безжалостному уничтожению людьми.

Несколько месяцев тому назад я спросил одного из «недовольных» ихтиологов (число которых, видимо, растет), что он думает по поводу применяемой промышленностью практики истощения не только популяций промысловых рыб, но также запасов «кормовых» видов. Того, что ему хотелось сказать по этому поводу, бумага не выдержит, но суть можно выразить в следующих словах:

«Послушайте! Для этих ублюдков завтра не существует. А если бы оно и настало, они вложили бы свои капиталы во что-нибудь вроде переработки людского населения третьего мира на пищу для собак. Неважно, что вам говорят представители промышленности или министерства, у них на уме только одно — делать деньги... как можно больше, пока океанический промысел не провалится в тартарары... Как будто вы не знаете, что моря умирают!»

[141/142] Если среди обитателей моря треска (в глазах человека) выглядит простолюдинкой, то атлантический лосось принадлежит к настоящим аристократам. Впрочем, это не спасло его от плачевной участи.

В период с 1865 по 1910 год один канадец французского происхождения по имени Наполеон Комо нес службу по охране лососей на небольшой речке Годбу, что протекает на северном берегу эстуария реки Св. Лаврентия, примерно в трехстах километрах ниже Квебека. Его хозяевами были монреальские дельцы и политиканы, получившие монопольное право на добычу лосося в этой реке. В обязанности Наполеона входило следить за тем, чтобы никто не мог вытащить хотя бы одну корюшку из воды, принадлежавшей самозваным «хозяевам Годбу».

Сорок три года подряд он и его помощники вели войну по всей реке Годбу и в прилегающих водах эстуария реки Св. Лаврентия против «этих заклятых врагов царственного лосося: белух, морских свиней, тюленей, медведей, норок, выдр, крохалей, зимородков, скоп и гагар». Стражи сурово обходились с любыми пойманными ими браконьерами, а также с коренными жителями этого региона — индейцами, чьи предки испокон веков добывали лосося в реке Годбу для своего пропитания.

Комо был не только беспощадным сторожевым псом, но и верным слугой, поваром и проводником своих обожаемых повелителей, о которых он (или пишущий за него автор-невидимка) говорил: «Пусть себе на здоровье хозяева Годбу еще долгие годы наслаждаются роскошной рыбной ловлей, состязаясь в хитрости, ловкости и силе с царственным лососем!»

С превеликим усердием Комо вел тщательный учет рекордов своих хозяев. Хотя они проводили на реке не больше двух-трех недель в году и редко пользовались более чем шестью «удочками» одновременно, за годы службы Комо они наловили 14 560 лососей в среднем по восемь с лишним килограммов каждый, что в общем составляет более 116 000 килограммов этой «королевской» рыбы.

Лосось стальноголовыйТипичным был сезон 1903 года. За две недели господа Джон и Джеймс Мэнюэл, Джеймс Лоу и полковник Э. А. Уайтхед убили[20] 543 крупных лосося общим весом более 3000 килограммов, из которых по 25 килограммов из улова каждого рыбака закоптили, чтобы потом отвезти на пароходе обратно в Монреаль как «вещественное доказательство» их спортивной доблести. Что же касается остального — трех тонн «королевской» рыбы, то они остались гнить в речной долине, а частично их использовали как приманку для черных медведей, которых ловили в капканы или убивали из ружей, дабы эти звери не таскали из реки живую рыбу.

Нет ничего необычного в этой промелькнувшей перед нашим взором картине, изображающей рыболова-спортсмена в действии. Во второй половине XIX и в начале XX века более 400 подобных клубов для любителей добычи лососей занимались рыбной ловлей на реках северо-восточного побережья, от Мэна до Лабрадора. Многие из них, имея лицензии, получали исключительное право убивать «царскую рыбу».

Членами клубов были представители общественной, финансовой, военной и политической элиты Североамериканского континента, а также высокопоставленные заокеанские визитеры, нередко — представители аристократических кругов. Все они «убивали» лосося с не меньшим рвением, чем это делали «владельцы Годбу»,— по крайней мере до тех пор, пока в реке оставалось хоть несколько рыбин. И все-таки они появились там уже к концу лососевой бойни.

Самое первое упоминание в Северной Америке об атлантическом лососе можно найти в саге о путешествии Лейфа Эйриксона в страну [142/143] Винланд[21] в 995 году, когда ему пришлось перезимовать где-то на берегу Ньюфаундленда. «Лососей там хватало, и это были самые крупные лососи, каких они когда-либо видели раньше».

Лососи не только были здесь крупнее — само их обилие не поддавалось описанию. Судите сами: в те времена, когда началось нашествие европейцев в Америку, чуть не каждая река, включая даже самую малую, впадающая в Атлантический океан, начиная от северного и центрального Лабрадора до реки Гудзон на юге, а также реки, впадающие в речную систему Св. Лаврентия вплоть до Ниагарского водопада на западе, служили домом для бесчисленных кланов лососей. Все члены каждого клана появлялись на свет и проводили свою молодость в родной реке и в нее же они возвращались после нескольких лет возмужания в море, чтобы дать жизнь следующему поколению. По самым скромным оценкам, не менее 3000 таких лососевых рек предоставляли несколько сот тысяч нерестилищ для атлантической популяции лосося, которая по своей численности, вероятно, намного превосходила несколько популяций различных видов лососей, обитавших на Тихоокеанском побережье Северной Америки.

По дошедшим до нас из прошлого описаниям мы можем лишь в какой-то степени судить о былом изобилии лососей, и, тем не менее, они достаточно впечатляющи. Вот что писал Николя Дени в начале XVII века о реке Мирамиши: «В реку входит такое множество лососей, [что] почти невозможно уснуть из-за шума, который они поднимают, преодолевая речные отмели, [когда] они стремительно выпрыгивают из воды и шлепаются обратно... [Вблизи залива Шедабакто на острове Кейп-Бретон] я обнаружил небольшую речку, которую я назвал Лососевой... Поблизости от устья я забросил невод, в который попалось столько лососей, что десятеро мужчин не могли вытащить его на берег и... если бы невод не порвался, то лососи его бы утащили. Мы наловили полную лодку лососей, самые мелкие из которых были длиной в три фута... [А у залива Шалёр] есть маленькая речка, где встречаются необычайно большие лососи, до шести футов длиной». В отчете о своих путешествиях по Новой Шотландии, острову Принца Эдуарда, Нью-Брансуику и полуострову Гаспе Дени перечисляет десятки подобных больших и малых рек, отмечая изобилие лососей в каждой из них.

Джон Смит сообщал, что в районе (будущей) Новой Англии нет речки, «в которой не было бы множества лососей». Подобного рода сообщения из этих мест поступали и от первых английских журналистов. Французы вторили в том же духе. Пьер Буше примерно в 1650 году с изумлением писал о «многих прекрасных реках, изобилующих рыбой, особенно лососями, которые водятся там в огромном количестве». Г-н де Куртеманш, описывая свое путешествие вдоль северного берега залива Св. Лаврентия где-то около 1705 года, превозносит до небес лососевые реки: «Залив Ма-сквэр-Бей, в который впадают две речки, чрезвычайно богат лососями... Не меньше лососей и в заливе Вашикути-Бей... Река Этамаму полна лососями... Река Эскимо изобилует лососями необычайных размеров... В реке Блан-Саблон множество хороших лососей».

На такое изобилие лососей смотрели как на заслуживающий внимания аспект жизни Нового Света, не придавая этой рыбе большого коммерческого значения, пока после 1700 года не обнаружилось, что соленая лососина пользуется рыночным спросом в Европе. После этого коммерческая ценность царственной рыбы неуклонно растет. Сначала лосося добывали с помощью сетных запруд, перегораживая [143/144] ими нерестовые реки и выбрасывая вилами на берег попавшуюся в сети рыбу. Позже стали перегораживать сетями устья рек, хотя в первые годы промысла лососей было так много и они были такими огромными, что под напором рыбы сети часто лопались. На не тронутых промыслом реках вообще не было необходимости устанавливать запруды или сети. В 1755 году один из жителей Новой Англии по фамилии Аткинс поставил свое судно на якорь в устье одной из рек Лабрадора и ловил всех лососей, на которых у него хватало соли, заставляя членов своей команды стоять на мели и багрить всех проплывающих мимо серебристых рыбин.

В 1770-х годах Джорж Картрайт добывал лососей на экспорт на нескольких реках юго-восточной части Лабрадора. Он писал, что рыба шла в реке Уайт-Бэр настолько плотно, что «нельзя было, выстрелив в воду, не попасть в лосося». На одной из рек он с тремя помощниками за один сезон убил 12 396 лососей, причем сожалел, что у него кончилась соль для посола рыбы, иначе он легко мог бы убить и 30 000 лососей. В 1799 году он отмечал: «На Игл-Ривер мы добываем по 750 лососей в день и могли бы убивать еще больше, если бы у нас было больше сетей... На реке Парадайс я один мог бы засолить тысячу двухсотлитровых бочек лососей средним весом от 15 до 32 фунтов каждый». Одна такая бочка вмещала около 140 килограммов соленой рыбы, что в пересчете на живой вес соответствует приблизительно 230 килограммам лосося. К концу XVIII века с одного только Ньюфаундленда вывозилось по 5000 бочек соленой лососины в год, а весь североамериканский промысел, согласно подсчетам, ежегодно поставлял на экспорт свыше 14 000 килограммов лосося в пересчете на живой вес. Помимо этого промысла, многие тысячи тысяч килограммов лосося ежегодно добывали местные жители для откорма своих свиней, для питания законтрактованных рабочих и удобрения своих полей.

К началу XIX века численность лососей в районах более населенных заметно поубавилась не только из-за преднамеренно хищнического промысла, но также вследствие строительства мельничных запруд и загрязнения рек сточными водами промышленных предприятий, особенно сыромятен и железоплавильных заводов. Раньше всего последствия этого сказались на восточном побережье США. «Перед отделением от штата Мэн,— жаловался один бостонец в 1820-х годах,— воды залива Массачусетс собирали множество лососей; после 1818 года там не было ни одного... Строительство плотин и промышленных предприятий... почти покончило с ними в нашем государстве».

В XIX веке масштабы промысла лосося возросли непомерно. К прежним основным видам копченой и соленой продукции добавилась консервированная и свежая лососина. К 1872 году из одного только Нью-Брансуика каждое лето отгружалось до 0,7 млн. килограммов свежего, охлажденного во льду лосося на рынки Бостона и Нью-Йорка, которые к этому времени могли получать лишь символические количества лосося из опустошенных рек Новой Англии. Уже тогда консервы из лосося поставлялись не только во все восточные и центральные районы Северной Америки, но и целыми пароходами отгружались в Европу. Вот мимолетный взгляд очевидца на рыбоконсервный бизнес в заливе Шалёр в 1870 году:

«Здешние лососи исключительно крупны и нежны на вкус. У входа в залив ловится рыба средним весом в 20 фунтов. Промысел, весьма значительный и выгодный... продолжается два месяца; в течение этого короткого периода один рыбак, с которым я познакомился, добыл 20 000 фунтов лосося... Было бы затруднительно подсчитать общее количество экспортируемого из залива лосося, но оно должно быть очень велико. Большая часть уловов идет на консервы. Одна американская компания за сезон выпускает до 280 000 фунтов консервированного лосося. [144/145] Довольно интересно наблюдать, как на рыбоконсервный завод поступает рыба утреннего улова. Одно за другим суда выгружают только что пойманных серебристых красавцев. Случается, что весь улов состоит из рыб, весящих в среднем 25 фунтов, но здесь мне приходилось видеть и экземпляры весом до 56 фунтов».

Развитию промыслового рыболовства сопутствовал быстрый рост любительского лова, который с легкой руки власть имущих стал занятием любого лица, желающего подражать их светским манерам и имеющего средства для приобретения тростниковой удочки. Все это, вместе взятое, вело к неуклонному сокращению численности популяций лососей, хотя мало кто желал признавать данный факт. Один из немногих, кто его признавал, был прозорливый англичанин Джон Роуан, повторно посетивший побережье Канады в 1870-х годах:

«(Тридцать лет тому назад Новая Шотландия славилась своим замечательным лососевым промыслом. Но там, где природа так щедра своими дарами, человек редко дорожит ими. Как, например, лесами или рыбой. Порою кажется, что в Новой Шотландии лосося ненавидят. Перелов плох сам по себе, но не пускать рыбу в реку — это уже граничит с безумием. И, тем не менее, большие и малые реки и озера на протяжении сотен миль перегорожены плотинами мельниц, многие из которых не имеют производственного значения. Со временем, когда леса будут вырублены, а реки опустошены промыслом, канадцы будут вынуждены тратить большие суммы денег, возможно, в бесплодных усилиях вернуть то, что они сейчас могли бы легко сохранить».

Роуан был проницательным, но он не всегда был политиком. «Наиболее расточительные любители рыбной ловли — это американцы... Их удочки, спиннинги и блесны — настоящие произведения искусства; к тому же это очень дорогие изделия, о чем они поспешат вас информировать. Они всегда самодовольны, всегда чудаковаты и всегда гостеприимны. Они никогда никуда не ходят без револьверов и шампанского».

В конце XIX века появились безошибочные признаки исчезновения атлантического лосося. В 1898 году близ Торонто попался в сети, по-видимому, последний выживший потомок тех миллионов лососей, которые нерестились в реках, впадающих в озеро Онтарио. К 1900 году с лососями было успешно покончено в Коннектикуте, Массачусетсе и в большинстве рек Нью-Гэмпшира и Мэна. Там, где предприятия химической, металлургической или обрабатывающей промышленности спускали свои отходы в близлежащие воды, лососи уже не плавали. И все больше дальних рек на северном берегу залива Св. Лаврентия лишались своих лососей, потому что их нерестилища оказывались погребенными под слоями опилок, коры и щепы — отходов лесопильных заводов и лесосплава. Последние прибежища лососей все сильнее ощущали натиск рыболовов, как спортсменов, так и промысловиков, все туже затягивавших петлю смертельного промысла. Чем меньше оставалось рыбы, тем выше поднималась цена на нее и тем больше ее ловили, а значит, тем меньше ее оставалось и тем дороже она становилась...

Если подумать о том, чего только ни испытали и продолжают испытывать лососи, то сам факт их продолжающегося существования покажется чудом жизнестойкости. Но и этого чуда оказалось недостаточно, чтобы спасти королевскую рыбу от человеческой жадности.

Нет нужды подробно рассказывать, как человечество истребляло атлантического лосося в первой половине нашего века. Достаточно отметить, что, несмотря на отдельные полумеры (всегда недостаточные и запоздалые) по его охране, он продолжал неуклонно двигаться навстречу своей гибели. Пока спортсмены и промысловики препирались, употребляя все более язвительные выражения по поводу того, [145/146] кто должен получить оставшуюся рыбу, современная технология обрушила на сохранившиеся косяки лососей два еще более сокрушительных удара.

В конце 1950-х годов военно-морской флот США стал направлять подводные лодки на север. И одна такая лодка, проходя под арктическими льдами, сделала поразительное открытие. Под кромкой паковых льдов в море Баффина она наткнулась на косяки светлых крупных рыб, в которых, после некоторого замешательства, моряки опознали атлантического лосося. Это открытие имело важное значение, поскольку до тех пор никто не знал, где лососи проводят свое время после того, как они покидают родные берега для долгого пребывания в море.

Первыми на этом открытии нажили капитал датчане, за которыми тут же последовали норвежцы. Вскоре целые флотилии морских сейнеров и дрифтеров начали массовое истребление лососей — впервые на местах зимовки. При этом погибали не только лососи Северной Атлантики — местами зимовок в море Баффина пользовались все еще уцелевшие атлантические лососи, включая и остатки европейских лососей.

К этому времени почти все североамериканские лососи собирались в канадских водах, где беда подстерегала их уже с двух сторон. Согласно опубликованным официальным данным, уловы в водах западной Гренландии в зимний период между 1962 и 1982 годами составляли 2000—3000 тонн лосося в год, хотя известно, что фактически было выловлено по крайней мере на 50% больше. В то же время канадские рыбаки ставили на подходах к речным нерестилищам, а также в устьях по берегам рек дрифтерные сети и ловушки и добывали по 2000 тонн этой рыбы в год. Такое массированное наступление было для лососей непосильным испытанием. Однако оно было не единственным бедствием, которое им пришлось перенести.

В 1950-е годы лесная промышленность и федеральные и провинциальные власти приступили к повсеместной обработке инсектицидами северо-восточного побережья Канады с воздуха. Эти смертоносные вещества, первоначально содержавшие ДДТ, до такой степени отравляли реки, где нерестился лосось, что возрастные группы лососей погибали целиком. Постоянно расширяющееся применение пестицидов, дефолиантов и прочих химических веществ продолжает оказывать пагубное воздействие на лососевые реки, усугубляемое падающими с небес кислотными дождями.

Те, кто регулярно читает газеты, должны знать, что кислотные дожди уже превратили сотни, если не тысячи озер северо-восточной Америки в фактически безжизненные водные пространства. Не приходится сомневаться в том, что если кислотные дожди в ближайшее время не прекратятся и вред, причиненный ими, не будет в какой-то мере компенсирован, то в большинстве больших и малых рек, где лосось еще пытается нереститься, жизнь для него станет невозможной. Жертвой кислотных дождей уже стали двенадцать лососевых рек Новой Шотландии и еще большее их число находится под серьезной угрозой отравления.

Между тем в Канаде, в провинции Квебек, недавно против индейцев племени микмак были брошены полицейские подразделения. Индейцы, видите ли, хотели ловить лосося в реках, где его ловили из поколения в поколение их предки. Но на добычу рыбы в устьях этих рек претендуют промысловики, а на речных берегах — рыболовы-спортсмены. Впрочем, несмотря на то, что индейцам запрещено,— по выражению представителя общества рыболовов-спортсменов — «применяя неизвестного происхождения нестандартные сети, лишать себя в будущем изобилия лосося», последний стал столь редкой и дефицитной рыбой, что в Новой Шотландии, Нью-Брансуике и в ряде районов провинции Квебек браконьерство превратилось [146/147] в хорошо организованный прибыльный бизнес. Немногие оставшиеся в живых лососи — слишком ценная рыба, чтобы позволить ей жить дальше: ведь на черном рынке в 1983 году за нее платили по 10 долларов за фунт.

Данные, опубликованные федеральным правительством в конце 1983 года, свидетельствуют, что в Мирамищи — одной из последних самых богатых лососем рек Канады — за один этот год популяция лосося сократилась на 34 %, а с середины 1960-х годов — на 87%. Нерестовые ходы в канадских реках сократились в среднем на 50%, и, согласно неофициальному прогнозу, эта королевская рыба исчезнет до конца текущего десятилетия из всех лососевых рек к югу от пролива Белл-Айл.

Впрочем, возможны и исключения.

Одним из них может стать река Рестигуш, где аристократический Рестигушский клуб любителей ловли лосося владеет участком протяженностью в сорок пять километров. Члены клуба, среди которых были в свое время Кэботы из Бостона, Морганы, Уитни и Уинтропы из Нью-Йорка, а ныне находятся такие именитые «спортсмены», как президент нефтяной компании «Эксон», вероятно, сумеют и дальше «наслаждаться королевской рыбной ловлей, противопоставляя свои знания и сноровку хитрости, ловкости и силе королевского лосося». Однако этих рыб, скорее всего, придется выращивать на рыбоводных заводах, которые будут служить двойной цели: ублажать гурманов деликатесной пищей и помогать спортивному братству и далее наслаждаться «спортом» королей.


[164]

Многие историки считают, что треска была главной приманкой, неудержимо притягивавшей европейцев к северо-восточному побережью Америки. И хотя это справедливо, когда речь идет об англичанах и, пусть в меньшей степени, о большинстве таких искателей приключений, как французы, на уме у первых появившихся здесь португальцев, испанцев, басков, а также французов с берегов Бискайского залива было нечто поважнее трески. Этим нечто была ворвань жир, добываемый из морских животных.

Предваряя современную эпоху, Европа уже в конце XV века почувствовала растущую нехватку горючего. В те времена его добывали главным образом из жира наземных животных или из растений, но эти источники уже не удовлетворяли возросших потребностей. Однако многие мореплаватели, особенно с Пиренейского полуострова, знали, что море хранит, по-видимому, неисчерпаемые запасы горючего. Природа щедро одарила тюленей, моржей и китов подкожным салом, из которого легко было получать горючее. На заре XVI века ворвань стала еще более ценным и необходимым продуктом, и для всё большего и большего числа судовладельцев из стран Юго-Западной Европы ее добыча была основным источником доходов.

Прежде чем мы превратили море в бойню, оно было настоящим Морем Китов. Тридцать — сорок миллионов лет назад прародители современных китов безмятежно жили в глубинах океана, куда их далекие предки вернулись после нескольких эр, проведенных на суше. За много веков до появления на Земле безволосой обезьяны киты уже превратились в одну из самых сложных и вместе с тем наиболее жизнеспособных групп животных, населяющих нашу планету. Не появись на ней род человеческий, они, вне всякого сомнения, продолжали бы господствовать в океане, как это и было, пока европейцы не пересекли Северную Атлантику и не начали завоевывать Новый Свет и прилежащие к нему моря.

Многие из них пришли туда за ворванью. По сравнению с потрясающей историей алчного истребления ими китов многие другие жестокости, совершенные современным человеком, кажутся довольно безобидными.

[164/165]

Глава 13
Лучшие из них

Над проливом Белл-Айл низко нависло хмурое ноябрьское небо. Северо-восточный штормовой ветер с воем обрушивает заряды дождя со снегом на гавань северного берега, по форме напоминающую сосуд из тыквы. От резких порывов ветра гремит красная глиняная черепица на крышах двух десятков деревянных лачуг, прилепившихся к самому берегу. Ветер жалобно завывает в снастях едва видных судов, стоящих на якоре, и, прежде чем вырваться в пролив, проносится над песчаной банкой, выступающей из воды и подобно пробке запирающей гавань.

Время — 1565 год, место действия — Бутерус — так его назвали баски, прибывшие сюда из городов Гипускоа и Бискайи, что на севере Испании. Бутерус — лишь одно из многих похожих друг на друга поселений (возможно, впрочем, самое крупное из них), основанных людьми на берегах узкого пролива, отделяющего северный «палец» острова Ньюфаундленда от Лабрадора.

Заряды мокрой снежной крупы то и дело проносятся над гаванью, разгоняя насквозь пропитавшее поселок зловоние от прогорклого китового жира и гниющих отбросов. Погода ужасная, и ни один матрос не осмеливается высунуть голову за порог барака без окон, приютившего членов команды. И никто из них даже не подозревает, что стоящий на якоре пятисоттонный «Сан Хуан» под напором ветра начинает дрейфовать. Немного спустя, выдернув якоря из грунта, тяжеловесная высокобортная карака[22], нагруженная до предела бочками китового жира и вязанками китового уса, поворачивается лагом к ветру и, набирая ход, направляется к пенным бурунам на наветренной стороне песчаной банки.

Теперь ее уже ничто не может остановить. Слышится треск от удара дубовой обшивки о скалы, затем шторм, делая свое дело, накреняет судно, пока планширь не оказывается на уровне воды. В глубине трюма полные бочки жира срываются с места и с грохотом катятся к подветренному борту. Крен все увеличивается, и вот уже карака ложится на борт, и вода затопляет все ее помещения от носа до кормы. Оседая на корму, она плавно скользит к своей последней [165/166] стоянке на девятиметровой глубине.

Там она покоится по сей день.

Осенью 1978 года археологи нашли на удивление хорошо сохранившийся корпус затонувшего «Сан Хуана» на дне лабрадорской бухты Ред-Бей[23]. Так назвали это место обосновавшиеся там в XIX веке ньюфаундлендские рыбаки, обнаружив разбросанные на прибрежье куски мягкой красной глины, которым они приписали естественное происхождение и которыми их дети пользовались вместо мела, разрисовывая ближние гранитные утесы. Новые поселенцы не могли знать о том, что эти куски красного камня были выветренными осколками глиняной черепицы, столетия назад привезенной через Атлантику из Испании, чтобы покрыть ею крыши хижин, сараев и жиротопен, от которых уже давно и следа не осталось. Им было невдомек, что на дне бухты сложил свои «кости» «Сан Хуан» за компанию с костями тысяч огромных китов, убитых в этих местах ради обогащения людьми из другого мира и другого времени.

 

Баски — это народ, окутанный тайной. Уходя своими корнями в неолит, они жили, бросая вызов чередующимся столетиям, под защитой изрезанного побережья и западных отрогов Пиренеев. В течение тысячелетий страна Басков оставалась уцелевшим осколком забытой эпохи, в то время как в других частях Европы их современников поглощали чередующиеся волны нашествий иноземцев с востока. И они никогда не были ассимилированы индоевропейскими захватчиками.

Сквозь подернутые дымкой времени века баски пронесли чувство близости с морем и, вступая в новую историческую эпоху, сохранили с ним тесную связь и сопричастность к жизни его обитателей. Чрезвычайно скрытные и замкнутые по натуре, они продолжают жить в мире (оставаясь вне его), который привык считать чуждыми и странными как их самих, так и их непонятный язык. Лишь недавно историки начали осознавать, что баскам принадлежала важная роль в раннем использовании морских ресурсов, а также и то, что именно баски разожгли пламя алчности, в котором впоследствии суждено было сгореть могущественному китовому племени.

Война басков с морскими исполинами началась по крайней мере шестнадцать тысячелетий назад — уже тогда «прибрежные контрабандисты» Бискайского залива («Залива Басков») вели активную охоту на китов с небольших выдолбленных из бревен челноков или обтянутых шкурами лодок. Их гарпуны или копья с костяными или каменными наконечниками были сродни тем, что принесли в нашу эпоху такие «неолитические» культуры, как чукчи и инуиты. Действительно, само название «гарпун» пришло к нам через испанское слово «агроп», образованное от баскского «arpoi», что означает «каменное острие».

На протяжении тысячелетий баски существовали за счет добычи китов, обеспечивавших им необходимое пропитание. Но уже в V веке н. э. они начали обменивать продукты китового промысла на изделия, изготовляемые другими народами, и к X веку добились в этом деле больших успехов. Так баски стали, по существу, первыми промысловыми китобоями, и это первенство им суждено было сохранять за собой в течение последующих шестисот лет.

Доисторические баски обучались своему ремеслу китобоев, преследуя китов, которых они называли «отта сотта» («otta sotta») — вид, известный нам, как серый кит. В отличие от других китов, это было сравнительно небольшое животное длиною до пятнадцати метров и весом не больше сорока тонн. Предпочитая прибрежные воды, он порой так близко подходил к берегу, что над поверхностью [166/167] воды можно было видеть спину кита, лежащего брюхом на дне. Серые киты давали жизнь своему потомству в тепловодных лагунах или заливах. Весной они отправлялись на откорм на север, и к середине лета большинство отта сотта, наверное, уже бороздили холодные воды Норвежского моря и Северной Балтики. Ранней осенью они снова возвращались на юг.

Можно предположить, что вначале лишь немногие из самых смелых жителей побережья отваживались нападать на этих неуклюжих чудищ, преодолевающих буруны Бискайского залива во время весенних и осенних миграций, но по мере того, как успех сопутствовал их усилиям, число китобоев постепенно увеличивалось, и, наконец, китобойный промысел стал постоянным занятием большинства прибрежных общин. На протяжении многих веков этот промысел велся с таким усердием, что еще в начале XIV века отта сотта были практически уничтожены в европейских водах.

Истребление серых китов не означало конца занятия, ставшего неотъемлемой частью жизни прибрежных басков. Предвосхищая уловки наших современников, они принялись искать новый объект для промысла. Они нашли его в животном, известном под названием «sardak baleac» — стадный кит, прозванный так за его привычку собираться в определённые сезоны в огромные стаи. «Сарда», или как мы его сейчас называем черный гладкий кит, был настоящим гигантом длиной в 20 и более метров и весом до 70 тонн. Из его толстого слоя подкожного сала можно было получить в три раза больше ворвани, чем от серого кита, да и китового уса он давал побольше и качеством получше. Сарда чаще, чем серый кит, обитал в открытом море, но он так же, как и отта сотта выискивал прибрежные отмели для рождения детенышей и спаривания.

Вначале баски охотились на сарду таким же способом, как и на отта сотта,— с легких и удивительно быстроходных беспалубных лодок. После того как кит был успешно загарпунен и насмерть забит копьями, его тушу отбуксировывали для разделки на ближайшую из двух десятков береговых баз, разбросанных по побережью Бискайского залива. Однако такой промысел был ограничен во времени тремя-четырьмя месяцами в году, пока сарда находился вблизи берега. Поэтому по мере того, как в Европе увеличивался спрос на продукты китобойного промысла, баски постепенно начали пользоваться небольшими парусными судами, способными по нескольку дней оставаться в море и уходить от берега на расстояние в сотню и больше миль. И хотя им по-прежнему приходилось буксировать туши китов для разделки домой, промысел этот оказался настолько эффективным, что в погоню за сардой далеко в открытое море стали выходить суда грузоподъемностью до трехсот тонн.

К 1450 году уже более 60 китобойных судов басков промышляли сарду в обширном районе открытого моря от Азорских островов до самой Исландии на севере. Они произвели там такое опустошение, что еще до начала следующего столетия сарда в европейских водах оказался на грани вымирания. На этом критическом для их китобойного промысла рубеже баски узнали про еще не тронутые промыслом, «коммерчески выгодные» стада китов на дальних просторах Северной Атлантики.

 

Требуется довольно богатое воображение, чтобы представить численность и многообразие китов, коими изобиловали моря Нового Света в начале вторжения туда европейцев. Пожалуй, подобную картину можно было наблюдать в граничащих с Антарктикой морях, пока они не побагровели от крови китов, убитых китобоями XX века.

В водах северо-восточного побережья Америки китов было так много, что они создавали проблему для первых мореплавателей. В середине 1500-х годов неизвестный моряк сетовал в своих записях на то, [167/168] что настоящую опасность для мореплавания в водах New Founde Land[24] представляли не туман, льды или не нанесенные на карту скалы, а множество гигантских китов, столкновений с которыми следовало постоянно остерегаться. В начале 1600-х годов один французский миссионер с раздражением писал о том, что в заливе Св. Лаврентия все еще находилось столько китов, что «они нам порядком надоели, мешая нашему отдыху постоянными передвижениями и шумным дыханием».

Когда «Мейфлауэр» в 1620 году стоял на якоре в заливе Кейп-Код, члены его команды каждый день «видели китов, проплывавших у самого борта судна; если бы у нас была возможность и необходимые орудия охоты, мы могли бы здорово на них подзаработать». Вновь прибывший в залив Массачусетс в 1635 году Ричард Мазер сообщал о «множестве огромных китов... пускающих, словно дым из трубы, фонтаны водяных брызг и вспенивающих вокруг себя воду... это [зрелище] уже стало привычным для созерцания». Даже в 1705 году г-н де Куртеманш все еще мог отметить, что на северном берегу залива Св. Лаврентия китов было «такое множество и они так близко подходили к берегу, что их можно было бы бить гарпуном прямо со скал».

Во времена первых путешественников залив Св. Лаврентия и богатые жизнью воды континентального шельфа от Кейп-Кода до Лабрадора были одним из главных регионов Мирового океана по сосредоточению морских млекопитающих. Эти воды служили прибежищем не только для самых больших на Земле скоплений моржей, но и для неисчислимого множества нескольких видов тюленей. Однако все они казались пигмеями рядом с китами, среди которых находились почти все известные нам виды крупных китов и многие малые формы китообразных. Неспроста первые европейцы в Новом Свете называли северо-восточные подступы к новому континенту «Морем Китов».

Хотя к отряду китообразных принадлежат и дельфины, слово «кит» имело более ограниченное значение в давние времена, когда им называли тех морских великанов, которые могли приносить коммерческую выгоду. Поэтому «китами» считались лишь недостаточно проворные животные, которых можно было догнать на парусных или гребных судах; которые были уязвимы для ручных гарпунов или копий; были «выгодны» в смысле количества добываемого жира и китового уса и, наконец, которые, будучи мертвыми, оставались на плаву. Последнее обстоятельство было существенным, ибо первые китобои не располагали способом вылавливать тонущих китов и удерживать их на поверхности воды во время обдирки или буксировки на береговую базу. Вот почему баски XVI века, построившие Бутерус и пославшие туда людей на разделку китов, ограничивались промыслом четырех признанных ими видов. Они называли их китами «лучшего сорта».

Сарда

Когда в нашу эпоху первое европейское судно рассекало своим тупым носом воды Нового Света, его команда наверняка распознала те виды китов, которые раньше составляли основу промысла басков — отта сотта и сарду.

Но если даже это первое судно и не принадлежало баскам, то до их ушей все равно должен был дойти слух о китах, обнаруженных его экипажем. Так или иначе, где-то около 1500 года китобойные суда басков уже совершали рискованные путешествия через просторы Северной Атлантики, а их гарпунеры уже пускали кровь западной сарде.

Сарда, или черный гладкий кит, несмотря на его огромные размеры, был [168/169] сравнительно легкой и потому стоящей хлопот добычей. Поскольку огромное туловище делало его неуязвимым для большинства естественных хищников, ему не нужны были агрессивные позы или защитные приспособления. Не нуждался он и в большой скорости. Медленно бороздя планктонные пастбища, этот кит пропускал целые реки морской воды через бахрому пластин китового уса, свисавший с огромного нёба. С их помощью он отфильтровывал необходимый для поддержания жизни планктонный «суп». Эту функцию китовый ус выполняет настолько эффективно, что сарда мог накапливать колоссальный запас энергетического «топлива». Слой подкожного жира (толщиной до 50 сантиметров) не только обеспечивал плавучесть кита даже после его гибели, но и давал до 14 тонн первосортной ворвани. Во всех отношениях сарда оказался одним из лучших, если не самым лучшим из китов.

Богатые планктоном воды Моря Китов служили для сарды основным летним пастбищем. Поздней осенью киты медленно продвигались к югу, собираясь в большие стада для размножения в удобных бухтах Флориды и Мексиканского залива. Когда они прибывали на зимовку, у них уже были накоплены такие запасы энергии в виде подкожного жира, с которыми они могли, не питаясь, ожидать возвращения весны, производя на свет и выкармливая потомство, занимаясь ухаживанием и любовью.

В конце марта — начале апреля огромные зимние стада распадались на небольшие семейные кланы, которые неспешно, со скоростью трех-четырех узлов, начинали двигаться на север. Их путь пролегал через весенние пастбища на банках открытого моря, где ежегодно цветение планктона превращало холодные воды в питательный бульон. Со временем большинство сард поворачивали на запад, проходя через пролив Белл-Айл или через пролив Кабота в залив Св. Лаврентия, чтобы воспользоваться там цветением планктона в конце лета. С приходом осени заметно округлившиеся и пресытившиеся планктоном киты снова собирались в огромные стада (которые, возможно, несли некую общественную функцию — что-то вроде осеннего китового празднества), прежде чем снова начать медленное движение на юг.

Мы не знаем точно, когда баски впервые появились на Североамериканском континенте, однако нам известно, что еще до широко известных грабительских набегов Картье в залив Св. Лаврентия в 1534 и 1535 годах Бутерус уже фигурировал на французских картах под названием «Hable de la Ballaine» — «Китовая Гавань», а северо-западная оконечность острова Ньюфаундленда — наиболее известный ориентир для прибывающих из Европы кораблей — уже носила название «Karpont» от искаженного баскского «Cap Arpont» — «Гарпуний Мыс». Больше того, в муниципальных архивах Биаррица хранится королевская грамота от 1511 года, разрешающая французским баскам бить китов в Новом Свете, а ряд других источников содержит намеки на присутствие басков в заливе Св. Лаврентия еще в 1480 году. Таким образом, мы, вероятно, не будем далеки от истины, если представим, как на закате XV века потрепанные морем, пропитанные солью каравеллы басков, преодолевая ветра и течения, упорно прокладывали путь к берегам южного Лабрадора, Ньюфаундленда и острова Кейп-Бретон (который, кстати, берет свое название от древнего порта баскских китобоев Cap Breton).

Как бы там ни было, но вскоре после этого их можно было встретить во всем регионе. На современных картах сохраняются более двух десятков названий, свидетельствующих о былом присутствии басков на морских просторах, а остатки их береговых сооружений, поросшие мхом, разрушаемые ветрами и подчас заливаемые морскими приливами, до сих пор можно обнаружить далеко на западе в устье реки Сагеней в каких-нибудь [169/170]полутораста километров от города Квебека.

Сам Бутерус выглядел типичной базой испанских басков. Какой год ни взять, в нем летом находилось до тысячи человек. Ежедневно перед рассветом десятки вельботов под малыми парусами или — если не было ветра — на веслах расходились из него вдоль берега в обоих направлениях и в открытое море и, образовав дугу радиусом в 18—20 километров с центром с Бутерусе, ожидали наступления рассвета. Команды внимательно всматривались в окружающее пространство, надеясь увидеть V-образный фонтан водяных брызг, выдававший присутствие сарды. Как только в утреннем воздухе зависал первый прозрачный фонтан, к нему устремлялись ближайшие два-три вельбота. Каждое судно направлял к цели гарпунер, и ведомая им команда отчаянно налегала на весла, надеясь, что именно он поразит ее первым.

Намеченная жертва обычно встречала приближающиеся суда чуть ли не с дружелюбным любопытством, пока в лучах восходящего солнца... не мелькал железный гарпун и его раздвоенное зазубренное жало, пройдя сквозь толстый слой подкожного жира, не вонзалось глубоко в плоть животного. Атакованный кит нырял на дно, но тут же ощущал себя на привязи у судна над его головой. Когда он всплывал на поверхность, чтобы набрать в легкие воздуха, он рисковал быть пронзённым вторым, а то и третьим гарпунами. Вероятно, впервые в жизни ему пришлось испытать чувство панического страха, усугубленное мучительной болью от раздирающего пораженные мышцы железа.

После многочасовой титанической борьбы силы даже такого могучего кита, как сарда, постепенно угасали. Тогда суда сближались, и люди ударами тонких копий загоняли животное под воду, не давая ему наполнить воздухом сжавшиеся легкие. Наконец, смертельно раненный лилипутами гигант беспомощно покачивался на волнах, испуская фонтаны малиново-красного пара. Море вокруг потемнело от крови. В последний раз судорожно взметнулись вверх и упали в воду лопасти могучего хвоста, и жизнь кончилась.

Два-три судна буксировали сверкающую на солнце, сопровождаемую тучей слетевшихся чаек тушу в гавань Бутеруса и ставили ее на одну из швартовых бочек в сотне метров от жиротопен завода. Там кит оставался среди других своих мертвых соплеменников в ожидании, пока деревянный стапель на берегу не освободится от предыдущих жертв и его можно будет с помощью шпиля втащить наверх по засаленному скату[25].

Дни и ночи напролет «мясники», освещаемые факелами коптящей ворвани, карабкались на гигантские туши, пронзая и разрезая их разделочными ножами, в то время как другие рабочие таскали нарезанные пласты сала к порогу жиротопен. Здесь их разрубали на куски, которые сбрасывали вилами в стоящие рядами кипящие и брызжущие жиром варочные котлы. Чтобы поддерживать ревущее под котлами пламя, люди то и дело вылавливали из котлов и бросали в огонь обрывки соединительной ткани, заставляя самих китов служить топливом для собственного жертвоприношения.

Ободрав с туловища подкожное сало и вырубив из пасти китовый ус, раздельщики отпускали тормоз лебедки, и ободранная туша соскальзывала обратно в море. Лишенная жира, она тем не менее оставалась на плаву — разлагающиеся ткани внутренних органов быстро наполняли ее таким количеством газа, которое превращало тушу в напоминающее по форме аэростат зловонное чудовище. Брошенная на милость ветра и волн, она пополняла множество таких же разлагающихся туш, изрыгаемых двумя десятками бухт, где [170/171]орудовали раздельщики китов. Большинство этих похожих на привидения чудовищ в конце концов прибивало волнами к берегу, где они пополняли кладбище китов, протянувшееся на сотни километров вдоль берегов «Большого Залива».

Г-н де Куртеманш оставил нам свои мрачные впечатления о берегах этого залива в 1704 году, когда у входа в небольшую бухту в нескольких километрах от давно заброшенного Бу-теруса он наткнулся на «похожие на горы плавника нагромождения костей... судя по внешним признакам, там были останки не менее двух-трех тысяч китов. В одном месте мы насчитали девяносто черепов огромной величины».

Вещественные доказательства масштабов той бойни сохранились и до наших дней. Один инженер, прокладывавший шоссейную дорогу на западном берегу Ньюфаундленда в 1960-х годах, рассказывал мне, что, где бы его бульдозеры ни вгрызались в береговой галечник, они всюду выворачивали такую массу китовых костей, что часть дорожного покрытия была «уложена больше из костей, чем из камня». «Черепа,— говорил он,— шли по десять центов за дюжину, причем некоторые из них были величиной с бульдозер типа Д-8». После окончания строительства дороги я сам обследовал некоторые из этих выемок грунта и убедился в том, что гигантские останки относятся к сравнительно недавнему прошлому, а не являются результатом многовекового накопления.

В первой половине XVI столетия в заливе Св. Лаврентия водилось такое множество сард, что китобоям оставалось лишь отбирать китов и забивать нужное число из, казалось, неисчерпаемых запасов. Пожалуй, это можно сравнить с выборкой домашнего скота из гигантского загона для отправки на скотобойню. Ограничивающим фактором служило не наличное поголовье, а производственные мощности по переработке китов.

Бутерус, в котором работали не менее трех жиротопен, являлся одной из примерно двух десятков баз, цепочкой протянувшихся на запад от входа в пролив Белл-Айл вдоль берега залива Св. Лаврентия и реки Св. Лаврентия до самой реки Сагеней. Еще больше баз располагались на берегах залива Шалёр и полуострова Гаспе, островов Магдален, пролива Нортумберленд и на южном и восточном берегах острова Кейп-Бретон. Около дюжины заводов затемняли дымом своих труб небосклон южного берега Ньюфаундленда. В периоды пика баскского промысла на берегах и в окрестностях Моря Китов работали, вероятно, от сорока до пятидесяти заводов по разделке китов. На севере и востоке заводы эксплуатировались в основном испанскими басками, на юге и западе — французскими. Вместе они вконец истребили сообщество гладких (настоящих) китов.

Можно прикинуть масштабы этого побоища. Нам известно, что жиротопенные заводы в XVI веке вытапливали в среднем около 3000 галлонов, или двенадцать тонн, ворвани из каждой взрослой особи сарды; при этом гарпунеры убивали только крупных взрослых китов. Мы также знаем грузоподъемность баскских судов. Они были двух типов: каравеллы, на которых каждую весну на базы доставлялись люди, вельботы и снаряжение и которые могли увозить на родину от 250 до 500 тонн китового жира, и караки, ходившие в середине лета на запад с единственной целью забрать ворвань и перевезти ее в Европу. Эти тогдашние «танкеры» обладали огромной по тем временам грузоподъемностью — некоторые из них могли перевозить почти тысячу тонн груза.

Из сохранившихся документов XVI века явствует, что в любом взятом году объединенная китобойная флотилия басков насчитывала от 40 до 120 судов. Если взять среднее число в 80 судов средней грузоподъемностью 350 тонн каждое, то общая годовая добыча составляла около 2300 китов. Однако этот показатель ни в коей [171/172] мере не отражает общегодовую смертность. К нему еще нужно накинуть не меньше 20% на гибнущих от голода детенышей после гибели кормящих самок, а также на смертельно раненных, но не найденных взрослых особей. Приблизительном, возможно заниженным, можно считать показатель годовой смертности, равный 2500 китов в период пика промысла сарды (около 1515—1560 годов).

В середине XVI века большая часть ворвани (которой в Западной Европе заправляли светильники, а также использовали как сырье для производства смазочных веществ и мыла, применяли для обработки кожи и джута и даже для изготовления пищевого масла) добывалась из сард, обитавших в Море Китов. Кроме того, западное стадо сарды давало большую часть китового уса, тысячи различных способов применения которого включали султаны для военных шлемов, корсеты, набивку для мягкой мебели и матрасов, волос для бритвенных кисточек, материал для изготовления ширм и решет, рукояток для ножей, роговых ложек и даже заводных пружин для механических игрушек и научных приборов.

Это был исключительно прибыльный промысел. Один удачный промысловый сезон в Море Китов мог не только окупить все затраты судовладельца на приобретение судна и снаряжения, оплату жалованья команде и стоимости провианта, а также другие издержки, но и принести изрядную прибыль. Это был не просто выгодный, а очень выгодный бизнес. К 1570 году баски открыли во многих странах Европы собственные независимые консульства с единственной целью вести торговые дела, связанные с китобойным промыслом. К тому времени сеть их предприятий и компаний стала сродни современному монополистическому объединению «Эксон».

Бойня велась с таким размахом, что примерно к 1570 году западное стадо сарды сократилось до ничтожной величины. Время сарды истекло, как, впрочем, и время китобоев из числа испанских басков. Дело в том, что в 1588 году попытка испанской армады напасть на Англию закончилась гибелью значительной части составлявших ее судов. Среди десятков кораблей, пущенных на дно залпами английских пушек и свирепыми штормами, оказалась и основная часть китобойных судов испанских басков, призванных на службу королю Филиппу и ставших жертвой его амбиций. Поражение было столь сокрушительным, что испанские баски никогда уже больше не обладали былым могуществом в Море Китов.

За разгромом армады последовал другой, еще более чувствительный удар по китобойному промыслу басков в водах Нового Света, когда в первом десятилетии XVII века в холодных водах около Шпицбергена были обнаружены ранее неизвестные фантастически богатые китами места. Это открытие положило начало новому китобойному промыслу, который скоро затмил промысел в Море Китов и навсегда покончил с вековой китобойной монополией басков.

По мере перемещения центра тяжести бойни на восток ослабевал натиск на западную популяцию сарды. Ослабевал, но не прекращался: сарду продолжали убивать французские баски и все больше рыбаков из Нормандии и Бретани, которые постепенно превращали залив Св. Лаврентия в нечто вроде французского озера. Более того, мигрирующие стада сарды стали подвергаться нападениям промысловиков из Новой Англии, разворачивающих свой собственный «прибрежный» промысел в заливе Св. Лаврентия.

Вначале их основной добычей был отта сотта, однако промысловики с побережья Новой Англии, как мы вскоре убедимся, убивали при первой возможности и более крупных и жирных сард. По мере того как в промысел сарды вовлекалось все больше жителей Новой Англии, этот кит лишался последних убежищ у побережья континента. Не исключено, что [172/173] уцелевшие киты искали спасения зимой в водах, омывающих необитаемые островки и рифы Вест-Индии, и осваивали новые пути миграций с юга на север и с севера на юг подальше от берегов Северной Америки. Если и так, то все равно в этом было мало толку, поскольку китобои из Новой Англии неуклонно расширяли район своих действий. К 1720 году они уже выходили на небольших шлюпах[26] с неполной палубой за пределы видимости земли и могли оставаться в море от трех до четырех суток. Но хотя команды этих маленьких быстроходных судов убивали сард, где бы они им ни попадались, к тому времени как отта сотта, так и сарда встречались уже настолько редко, что промысловики Новой Англии были вынуждены переходить на добычу китов иного «сорта».

КашалотБаски называли его «трумпа» («trumpa») и ставили его на третье место в ряду четырех китов «лучшего сорта». Поколениям китобоев-янки он стал известен как «sperm» (кашалот). Кашалот — это млекопитающее открытого океана, питающееся кальмарами на больших глубинах и редко приближающееся к суше. Довольно легко подпускающий к себе человека, кашалот обладает достаточно толстым слоем жира, который удерживает его на плаву после гибели и из которого можно получить ворвань посредственного качества.

Кашалот относится к зубатым китам, и у него нет того, что называется китовым усом, однако этот недостаток, по мнению китобоев, компенсируется наличием в его голове уникального вещества, состоящего частично из легкого масла и частично из воска, которое какой-то невежда принял некогда за сперму — отсюда и возникло название этого кита[27]. Впрочем, как бы это вещество ни называлось, оно было и остается исключительно ценным источником сверхчистого машинного масла. Кашалот вырабатывает также еще одно ценное вещество, о котором в начале XVII века кто-то писал в несколько беспристрастной манере: «В ките такого сорта можно обнаружить и янтарный жир[28], содержащийся в его кишках и внутренностях, по форме и цвету напоминающий коровий навоз». Несмотря на непрезентабельный внешний вид, амбра оказалась столь драгоценным фармацевтическим и парфюмерным материалом, особенно в качестве основы для изготовления духов, что даже в XIX веке она ценилась буквально на вес золота.

Большое количество кашалотов в открытом океане привлекло жадное внимание китобоев из Новой Англии, и к 1730 году их полнопалубные шлюпы и шхуны уже преследовали этих китов на всем пространстве от самых Бермудских островов на юге до Большой Ньюфаундлендской банки на севере. Поскольку их суда первоначально были недостаточно велики для размещения на них жиротопен, китобои на первых порах убивали кашалотов фактически ради добычи нескольких сот галлонов «спермацета», которые можно было выкачать из головы кита. Одно из последствий этой опустошительной практики — появление временами большого количества распухших туш брошенных кашалотов в окутанной туманами акватории Большой Ньюфаундлендской банки — представляло серьезную опасность для трансатлантического судоходства. Другим было то, что стадо трумпы северо-восточной судоходной зоны было настолько подорвано, что на какое-то время почти полностью исчезло.

Добывая трумпу, промысловики Новой Англии стали настоящими китобоями открытого моря. К 1765 году до 120 китобойных судов Новой Англии, в большинстве своем уже оснащенных жиротопными установками, [173/174] промышляли китов в водах пролива Белл-Айл, Большой Ньюфаундлендской банки и залива Св. Лаврентия. В то время китобои убивали в основном горбатых китов (о них разговор еще впереди); часть добычи составляли кашалоты, а также гладкие (настоящие) киты, которым всегда отдавалось предпочтение перед остальными. В тот же период другие промысловики Новой Англии в поисках горбачей ходили в южные воды, убивая попутно всех попадавшихся им гладких китов.

К началу XIX века во всей Северной Атлантике оставалось в живых не более нескольких тысяч особей сарды. Около сотни из них в течение нескольких лет укрывалось в диких фиордах южного Ньюфаундленда. В 1820-х годах их обнаружили ньюфаундлендские и американские китобои, и уже к 1850 году удалось обнаружить и убить только одну-единственную особь — самку кита. После этого в течение ста лет не поступало никаких сообщений о сардах в водах залива Св. Лаврентия, Ньюфаундленда и Лабрадора, хотя можно предположить, что несколько десятков особей, которых жизнь заставила быть сугубо осмотрительными, сумели избежать кровавой бойни.

В 1889 году один норвежский паровой китобоец, вооруженный новой гарпунной пушкой большой убойной силы, наткнулся в водах к югу от Исландии на небольшое стадо сарды — кита, ставшего уже почти легендой. Китобои успели убить лишь одного из семи обнаруженных китов до того, как непогода укрыла остальных, но на следующий год злопамятный китобоец вернулся в те же воды, отыскал оставшихся в живых шестерых сард и прикончил их всех до одного.

К 1900 году живой сарда был известен жителям лишь нескольких рыбацких поселков, разбросанных по побережью пролива Лонг-Айленд — китобоям, которые все еще придерживались старого метода охоты на китов с беспалубных судов, как это делали их предки почти три столетия назад. Один-два раза в год, а может быть в несколько лет, китобоям «по пути» попадался гладкий кит, и, если им сопутствовала удача, они убивали его.

В 1918 году с борта парового сейнера, ловившего менхэдена, был убит последний из гладких китов. Преследуемых им китов было всего два — самка с детенышем, направлявшиеся на север от Амагансетта вдоль побережья Лонг-Айленда. Один из китобоев, Эверетт Эдвардс назвал этот эпизод в своей биографии «увеселительной прогулкой». Я привожу ее описание в сокращенном виде.

«Летом 1918 года нам подвернулся, вероятно, самый последний кит в этих водах. Для Берта и меня это была самая дорогостоящая в нашей жизни охота — ведь она произошла в разгар рыбопромыслового сезона. Берт в то время ловил рыбу на сейнере «Оушн вью». На рассвете он увидел за баром у берега пару китов. Спустив шлюпку, Берт отправился на берег и, когда взошло солнце, под окном моей спальни раздался его голос: «Эв, хочешь поохотиться на китов?»

Мы взялись за весла и вскоре были на борту сейнера. Нам удалось нагнать китов как раз напротив «Египетского пляжа». Вероятно испугавшись шума винта нашего судна, киты повернули в открытое море. Немного погодя один из них всплыл прямо перед носом нашего сейнера. Берт метнул в него ручной гарпун с взрывающейся гранатой на конце. Большой кит метнулся было на мелководье, но затем пустился прочь от берега. Видели бы вы, как он всплывал на поверхность, испуская струи крови. Мы сумели нагнать обоих китов напротив спасательной станции Непиг. У нас было шесть—восемь гранат. Берт, Феликс и я по очереди метали их с носа судна в того из двух китов, который находился ближе, пока не израсходовали весь запас. После этого мы воспользовались копьями для охоты на меч-рыбу... к тросику копья был прикреплен буек, который постоянно был на виду.

Когда, видимо, уже уставший детёныш [174/175] стал двигаться медленнее, я спустил на воду плоскодонку, чтобы добить его ручным гарпуном. Не успели мы с ним покончить, как к борту лодки подплыла отяжелевшая от ран мать. Ее голова виднелась над водой, и наш старый буфетчик с удивившей меня ловкостью метнул в нее свое копье. Однако веревка оборвалась, и мы лишились последнего копья, застрявшего в теле уплывавшей прочь самки. Затем на поверхность всплыл мертвый китенок.

Еще шесть миль вдоль берега мы преследовали раненую самку, оставлявшую за собой струю густой крови. Смеркалось, и мы решили вернуться к нашему китенку и отбуксировать его к пристани «Земля обетованная». Толпы людей, многие из которых видели кита впервые в жизни, пришли, на причал, чтобы поглазеть на диковинную добычу. Мы натопили около тридцати бочек жира, однако реализовать его не смогли, так как в то время он уже не пользовался рыночным спросом».

Теперь, когда с сардой было успешно покончено по обе стороны Северной Атлантики, оставались еще другие моря и другие стада разбросанных на широком пространстве китов, которых китобои-янки называли «черными гладкими», а южнее экватора — «южными» китами.

В течение столетия со времени зарождения китобойного промысла Новой Англии маршруты ее китобойных флотилий опоясали весь земной шар, и среди их глобальных мишеней были и стада сарды, бороздившие воды Южной Атлантики, Тихого и Индийского океанов. Китобои уничтожали их с превеликим усердием и ненасытной алчностью: в период между 1804 и 1817 годами было убито, в основном у берегов Южной Америки, более 200 000 китов. Опустошение распространялось с быстротой лесного пожара, и за какие-то полсотни лет черные гладкие киты были почти полностью уничтожены во всем мире.

О масштабах и характере этой бойни можно составить представление из письма, написанного в 1852 году безымянным капитаном американского китобойца: «В начале промысла [черных] гладких китов единственным стоящим местом были банки бразильского побережья... потом пошли острова Тристан-да-Кунья, Ист-Кейп, Фолклендские острова и побережье Патагонии. Таким образом, промысел охватил всю Южную Атлантику. Иногда суда наполняли трюмы за невероятно короткое время. Киты встречались в огромных количествах, их многочисленные стада сотни лет беспрепятственно бороздили океанские просторы. И вот гарпуны и копья быстро опустошили эти стада, разогнав немногих уцелевших... которые стали пугливыми, как преследуемые охотниками олени. Разве можно поверить, что они когда-нибудь снова появятся в прежних количествах? Или что они размножаются так же быстро, как уничтожаются?

После того как были выбиты южные [атлантические] киты, китобойные суда проникли в Индийский океан и южную часть Тихого океана... Кажется, прошло не более двадцати лет с начала китобойного промысла в этих районах, но куда же подевались эти киты, которых прежде было там так много. Думаю, что большинство китобоев согласятся с тем, что добрая половина из них давным-давно уничтожена... Затем пошли слухи о множестве огромных китов в северной части Тихого океана... и через несколько лет наши суда полностью очистили от них широкие просторы Тихого океана, включая воды камчатского побережья. Обогнув Японию, они обнаружили там больше китов, чем когда-либо раньше. Однако эти левиафаны были изгнаны из лона океана; лишь редкие уцелевшие особи в страхе разбежались кто куда».

К началу 1900-х годов почти завершилась кровавая сага о жизни и смерти больших черных гладких китов — самых многочисленных и самых распространенных представителей китового племени до того, как они стали объектом человеческой алчности. [175/176] Почти... но не совсем. То тут, то там на бескрайних просторах Мирового океана продолжали существовать несколько небольших стад и отдельные особи. Но и этих в океанах оставалось так мало, что их поиск и добыча уже себя не оправдывали.

Тем не менее, даже находясь на краю гибели, киты не знали пощады. Китобои нашего времени безжалостно уничтожали сарду при первом удобном случае. Типичным примером такого отношения явилось убийство одинокого сарды у северных берегов Ньюфаундленда в 1951 году китобойцем, не имевшим лицензии на добычу гладких китов. Когда об этом случае появилось сообщение в прессе, должностные лица канадской промысловой компании заявили, что капитан китобойца просто слегка ошибся. Компания обработала убитую сарду и реализовала продукты разделки, не удостоившись даже публичного порицания со стороны канадских властей.

Промысел гладких китов продолжался и после того, как Международная комиссия по китобойному промыслу (МКК) наконец-то занесла их в список охраняемых видов. В 1962 году одна японская морская китобойная флотилия наткнулась в водах, омывающих далекий южноатлантический остров Тристан-да-Кунья, на самое крупное из виденных за многие десятилетия стадо гладких китов. Несмотря на то, что Япония являлась членом МКК, все до последней особи этого стада были убиты и разделаны прямо на месте. Виновные в этом никакого наказания не понесли, а МКК даже не сделала официального заявления по поводу случившегося.

До сего дня китобои стран, не являющихся членами МКК, продолжают убивать гладких китов, где бы они их ни встретили, используя японское снаряжение и финансовую поддержку японцев. Точно так же поступают и китобои, занимающиеся пиратским промыслом в открытом море и сбывающие большую часть контрабандной добычи в ту же Японию.

По состоянию на 1984 год, продажа в Японию продукции, получаемой с одного шестидесятитонного черного гладкого кита, приносила до 50 000 долларов дохода.

Роберт Мак-Налли в своей книге «Столь безжалостное опустошение» хорошо описал деятельность таких, с позволения сказать, предпринимателей: «Пиратские китобойцы — это суда неопределенной принадлежности и подозрительной регистрации, промышляющие китов, где им угодно и как им заблагорассудится... Самым отъявленным пиратом зарекомендовал себя китобоец «Сьерра»... Владельцем «Сьерры» был южноафриканец, действовавший через корпорацию, зарегистрированную в Лихтенштейне; судно плавало под кипрским флагом, его капитаном был норвежец, а замороженное на нем китовое мясо маркировалось ярлыком «Изготовлено в Испании».

Команда «Сьерры» убивала китов с жестокостью, беспрецедентной даже в таком отвратительном промысле, как китобойный. Чтобы «сберечь» как можно больше мяса, команда пользовалась заостренными металлическими гарпунами без взрывающейся гранаты. Пораженные киты часами агонизировали, истекая кровью и разрывая внутренности в попытке избавиться от гарпуна. Когда кит умирал, с него срезали только лучшие куски мяса, а это значит, что сорока-пятидесятитонное животное губили ради каких-то двух-трех тонн отборного мяса.

К счастью, «Сьерра» больше не плавает. Взрывом [произведенным одной антикитобойной организацией] это судно было отправлено на дно лиссабонской гавани в 1979 году. Тем не менее сегодня еще больше пиратских китобойцев следуют в кровавом кильватере за «Сьеррой».

 

31 августа 1981 года специалист по китообразным и давний друг китов д-р Петер Бимиш заметил удивившее его существо, выплывшее на поверхность залива Бонависта на Ньюфаундленде. О том, что было дальше, расскажем [176/177] словами самого Бимиша:

«С берега мы увидели, как в глубину нырнул какой-то очень большой кит. Мы быстро спустили на воду наш «Зодиак», запустили мотор и на тихом ходу пошли к центру залива. Прошло минут десять после погружения кита. Мы заглушили мотор. Настала полная тишина.

И вот ближе чем в десяти футах от нас, словно гигантская скала, медленно всплыло на поверхность огромное животное и выдохнуло фонтан водяной пыли. Оно смотрело прямо на нас, обдаваемых брызгами его фонтана. Почти не веря своим глазам и еле оправившись от изумления, мы поняли, что рядом с нами лениво и беззаботно плавает одинокий черный гладкий кит — одно из редчайших животных на Земле!

И хотя охватившее меня чувство восторженного восхищения должно было уступить профессиональной потребности сделать фотоснимки и описать в подробностях мои наблюдения, радость, испытанная мною от этой встречи, осталась навсегда... Мы медленно следовали за китом вдоль скалистого берега на запад, и кит не только не боялся нас, но, казалось, даже выказывал нам свое расположение. Когда с наступлением вечерних сумерек мы потеряли его из виду, я почувствовал реальную горечь утраты».

В последующие два дня целая флотилия судов с двумя самолетами безуспешно пытались [с наилучшими намерениями] снова отыскать этого кита. Бимиш высказал предположение, что одинокий сарда пытался найти смутно помнившееся ему родовое летнее пастбище и, не обнаружив там своих соплеменников, отправился, томимый одиночеством, на их поиски в другие места.

За наблюдением Бимиша последовали новые, более обнадеживающие сообщения. В течение 1982—1983 гг. с воздуха были обнаружены до семидесяти гладких китов во время летней кормежки в районе залива Фанди. А в мае 1984 года было объявлено, что в результате дополнительных поисков было открыто место размножения китов. Помня о китобоях-браконьерах, ученые не указали его точных координат, ограничившись сообщением, что оно находится «где-то» у берегов Джорджии и Флориды. Наблюдения зафиксировали наличие пятнадцати взрослых особей сарды, сопровождаемых четырьмя новорожденными детенышами.

Не вполне ясно, указывают ли эти наблюдения на восстановление почти полностью вымершей популяции, или речь идет о запоздалом открытии остаточной группы животных. Как бы там ни было, в Северной Атлантике, по-видимому, продолжают существовать до сотни сард и примерно столько же — в Южной Атлантике. Что же касается последней, третьей группы, обитавшей в северной части Тихого океана, то современные ученые считают ее полностью вымершей.

Северо-восточное побережье пока еще не лишилось всех своих исполинов, которые назывались «sardak baleac», однако дальнейшее существование гладких китов будет оставаться под угрозой, если мы не сможем обеспечить их надежной защитой. Помимо браконьеров, им угрожает современное судоходство: один молодой кит был убит близ побережья Нью-Джерси в 1983 году, когда его хвост был отрублен винтом проходящего судна — скорее всего, быстроходного военного корабля. Большую озабоченность вызывает загрязнение среды и усиление интенсивности судоходства, поскольку сочетание этих двух факторов может лишить китов последних мест их размножения. Тем не менее, сколько-то черных гладких китов еще живы, и это позволяет нам надеяться на лучшее.

[277]

Глава 18
Смерть на льду (старый стиль)

Теперь пора сказать, что корабли Карлсефни под командой Снорри и Бьярни двинулись вдоль побережья на юг. Долго-долго плыли они, пока не пришли к реке, впадавшей в заводь, а оттуда в море. Они поселились на берегу заводи и прожили там всю зиму.

Когда пришла весна, однажды утром, с юга приплыло множество обшитых шкурами челноков. Их было так много, что казалось, будто кто-то рассыпал в море древесный уголь. Обе стороны сошлись вместе, и начался торг.

Поблизости паслась часть стада скандинавского скота, и из леса выбежал бык и громко замычал. Это напугало скрэлингов, они побежали к своим челнокам и, взявшись за весла, быстро уплыли прочь. Три недели их не было видно, а затем они снова появились с юга. Тогда Карлсефни и его люди вооружились красными щитами и приготовились защищаться. Скрэлинги выпрыгнули из своих челнов, пошли на скандинавов, и началось сражение.

Фрейдис Эриксдотир вышла во двор и, увидев, что Карлсефни и его люди отступают, пыталась присоединиться к ним, но не смогла догнать их, так как была беременна. Затем она увидела перед собой убитого воина, рядом с которым лежал обнаженный меч. Фрейдис схватила его в руки и на глазах у приближавшихся скрэлингов сбросила с себя рубашку и ударила клинком по своим грудям. Увидев это, скрэлинги сильно испугались, убежали к своим челнокам и ушли в море. После этого Карлсефни и его люди поняли, что из-за скрэлингов их жизнь в этой привлекательной стране была бы наполнена страхом и волнениями, поэтому они решили уйти оттуда. Они поплыли вдоль побережья на север и, захватив врасплох пятерых одетых в шкуры скрэлингов, предали их смерти.

[277/278] Этот сокращенный пересказ древнескандинавской саги описывает событие, случившееся около 1000 года, когда скандинавы из Гренландии попытались обосноваться на западном берегу Ньюфаундленда. Попытка потерпела неудачу из-за столкновения с местными жителями, которых скандинавы называли «скрэлингами». Почти целое тысячелетие оставалось загадкой, что это были за люди.

Теперь мы знаем, что это были не индейцы, как можно было бы думать, а эскимосы так называемой «дорсетской» культуры, переселившиеся из полярных областей в зону относительно умеренного климата залива Св. Лаврентия по той же причине, которая побудила переселиться сюда многих других северных обитателей, таких, как гренландский кит, белуха, морж и белый медведь,— потому что это место отвечало их потребностям.

Скрэлинги охотились на тюленей, и привело их к заливу и заставило поселиться на его берегах невообразимое множество этих животных, населявших окрестные воды, особенно вида, известного нам под названием лысун, с которым так неразрывно сплелась их жизнь.

Скрэлинги благополучно жили на всех берегах Северной Америки, прилежащих к морям, в которых в изобилии водились тюлени. Места их обитания все еще можно обнаружить на берегах моря Баффина, Девисова пролива, на восточных островах Канадского Арктического архипелага и далее к югу по берегам Лабрадора и залива Св. Лаврентия, по крайней мере до пролива Кабота. Их легко узнать по характерным микролитовым орудиям[29] каменного века, найденным в кучах из кухонных отбросов первобытного человека, и прежде всего — по составу самих отбросов, содержащих разложившееся органическое вещество и остатки костей тюленей. Отдельные наслоения, например в Англе, Порт-о-Шуа и на мысе Рей на Ньюфаундленде, столь обширны, а слагающие их черные, жирные слои давно сгнивших отбросов так густо насыщены тюленьими костями, что создают впечатление последствий колоссальной бойни. Однако это не более чем иллюзия: эти образования являются продуктом восьми-девятивековой охоты многих поколений людей, для которых лысун был, что называется, хлебом насущным. 

 

Взрослый лысун — тюлень средней величины, весом около 150 килограммов и длиной 1,7 метра, по своим размерам находится где-то посредине между маленьким дотаром и огромной «лошадиной головой». Этот типичный житель северных широт проводит большую часть своей жизни среди (или около) плавучих льдин или дрейфующего пака. Лысун — превосходный пловец и может нырять на глубину около 200 метров и оставаться под водой или льдом до получаса.

Популяция лысунов состоит из трех обособленных стад. Одно обитает в Белом и Баренцевом морях на севере Европы, второе — в Гренландском море восточнее гигантского острова Гренландия, и третье, самое многочисленное, населяет воды Северо-Западной Атлантики. Последнее, которое интересует нас больше других, проводит лето на севере в водах бассейна Холла в 700 километрах от Северного полюса, но рождает детенышей у северо-восточного побережья Ньюфаундленда и в заливе Св. Лаврентия. В процессе ежегодного миграционного цикла тюлени этого стада должны совершать путешествия длиной не менее 9000 километров.

За несколько недель до начала замерзания арктических вод лысуны этого западного стада начинают свою осеннюю миграцию на юг; вдоль побережья Лабрадора плывет почти непрерывный поток из тысяч и десятков тысяч тюленей, а когда-то в этой процессии участвовало несколько миллионов особей. К концу ноября передовые отряды достигают пролива Белл-Айл, [278/279] где поток тюленей раздваивается. Более мощная ветвь проходит через пролив и движется на запад вдоль северного берега залива Св. Лаврентия. Какое-то представление о силе этого потока можно получить из рассказа одного французского торговца, который осенью 1760 года был очевидцем миграции лысунов у северной оконечности Ньюфаундленда. По его словам, тюлени десять дней и ночей подряд заполняли все морское пространство от берега до горизонта. Они, бывало, доходили на запад до самого Иль-о-Кудра в нескольких милях от города Квебек, хотя сегодня те, что от них остались, редко добираются дальше реки Сагеней.

Другая ветвь от пролива Белл-Айл, похоже, уходит на юго-восток и... исчезает. По мнению некоторых биологов, она достигает Большой Ньюфаундлендской банки, где тюлени остаются на зиму, однако убедительных доказательств этому нет. Наиболее вероятно, что тюлени, которые известны как хорошие пловцы, огибают Ньюфаундленд с востока и входят в залив Св. Лаврентия через пролив Кабота. После чего они предположительно направляются на север вдоль западного берега Ньюфаундленда, где их появление было когда-то чудесным даром для поджидавших их скрэлингов.

Но это, в общем, из области предположений. Подумать только: в наш век электронных глаз и ушей, когда моря полны промысловыми судами, местообитание огромных стад лысунов с января до второй половины февраля все еще остается, по существу, неизвестным!

В зимние месяцы гигантский язык полярного пака шириной более полутораста километров выносится к югу Лабрадорским течением, пока в середине февраля одни его «отроги» не покроют северо-восточное побережье Ньюфаундленда, а другие не прорвутся через пролив Белл-Айл в залив Св. Лаврентия, чтобы встретиться и смешаться с зимним льдом, родившимся в заливе.

Для глаз неискушенного человека этот мир плоских и торосистых льдин, трескающихся и громоздящихся друг на друга под напором тяжелых океанских волн, терзаемый вьюгами и штормами и окутываемый туманами, представляется белой, отрезанной от жизни пустыней. И все же именно в этом царстве ледяного хаоса в конце февраля — начале марта снова появляются огромные полчища лысунов.

Пролетая низко над паковым льдом в редкий для середины февраля солнечный день, не видишь ничего, кроме сверкающей белизной безжизненной пустыни, разве что то в одной, то в другой, не затянутой льдом, полынье промелькнет что-то живое, и бледный солнечный свет вдруг замерцает на мокрых спинах нескольких резвящихся на воде тюленей. Но через несколько дней здесь происходит настоящее чудо.

Однажды в конце февраля 1968 года я с борта легкого самолета смотрел вниз на бесконечную ледяную панораму, испещренную таким количеством лежавших в одиночку и кучками тюленей, что на мой вопрос, сколько их здесь, по его мнению, летевший со мной биолог только пожал плечами.

Тюлень-лысунДаже с помощью аэрофотосъемки ученые могут дать лишь приблизительную оценку числа тюленей на крупной залежке, где они рождают детенышей. Рабочей оценкой считается плотность залегания около 3000—4000 производителей на квадратную милю (2,59 км2), в основном маток, и почти стольких же детенышей, в зависимости от темпа деторождения. Количество половозрелых самцов подсчитать невозможно, поскольку в большинстве своем они находятся в воде или под водой. Ядро лежки, над которой мы пролетали в тот день, казалось, имело километров двадцать в длину и не менее десяти в ширину; от него во все стороны тянулись, словно ложноножки какой-то гигантской амебы, цепочки тюленей. По нашим подсчетам, скорее похожим на догадку, на этой лежке находилось полмиллиона животных.

[279/280] Тем не менее, их численность была ничтожной по сравнению с той, которой когда-то отличались тюленьи лежки.

Весной 1844 года более ста зверобойных шхун добывали тюленей на щенной залежке, имевшей не меньше 90 километров в длину и 35 в ширину, на северо-восточном побережье Лабрадора. По самым скромным подсчетам, эта залежка включала более пяти миллионов тюленей. Доподлинно известно, что зверобои добыли тогда 740 000 шкур, причем большая их часть была содрана с новорожденных тюленят.

 

Лысуны западного стада размножаются в двух частях региона: на обширных ледяных полях, дрейфующих у северо-восточного побережья Ньюфаундленда — этот район известен под названием «Ледового Фронта»,— и в заливе Св. Лаврентия. В первом из них находятся обычно две хорошо изолированные щенные залежки, во втором — еще не меньше двух. На каждой залежке самцы либо резвятся группами в полыньях, либо компанейски отдыхают на кромке ближаших льдин, в то время как самки рассредоточиваются по ледяному полю, каждая претендуя на собственную территорию, где она рождает и выкармливает своего единственного детеныша[30].

Описывать, как выглядит новорожденный щенок, или, как его называют, белёк, пожалуй, излишне, ибо его изображение появлялось столь часто, что мало кто из людей не знаком с ним. Это большеглазое, ластящееся к матери создание стало символом надежды для людей, проникшихся убеждением, что человек должен обуздать свое стремление к уничтожению животного мира, и в этом смысле выбор символа никак нельзя считать неудачным.

Бельком тюлень остается примерно две недели. Затем ему приходится самому заботиться о себе, когда его мамаша (которая так щедро снабжала его жирным молоком, что щенок не только утроил свой вес, но и накопил пятисантиметровый слой сала) покидает его и уходит на спаривание к поджидающим ее самцам.

Теперь его роскошная мягкая белая шубка начинает линять. На этой стадии щенка называют хохлушей. Через несколько дней линька заканчивается и тюлененок одевается в пепельно-серую шубку с темными пятнами. Пяти-шестинедельный серка — так называют вылинявшего тюленя — решается впервые окунуться в воду и очень скоро начинает плавать и, расходуя накопленные жир и белки, начинает понемногу учиться добывать пищу из моря.

Весна продолжается, и взрослые тюлени, с удовольствием выполнив свои обязанности, вторично собираются в огромные скопления, так называемые линные залежки. В течение нескольких дней и даже недель полчища черно-серебристых лысунов держатся вместе, вылезая на лед, чтобы погреться на солнышке, сбросить старый волос и, как мы можем думать, пообщаться. Этот ежегодный праздник лысуны отмечают в конце «тюленьего» года, точка отсчета которого идет от рождения молодняка.

К концу апреля, когда огромный язык льда начинает таять под весенним солнцем, празднество кончается и взрослые тюлени отправляются обратно в долгий путь к арктическим морям. Месяцем-двумя позже туда же устремляются орды вылинявших молодых тюленей, каждый из них повинуясь, по-видимому, лишь какому-то внутреннему голосу, направляющему их самостоятельное путешествие к родовым местам летовок.

Первыми европейцами, узнавшими про существование западного стада лысунов, были, наверное, баскские китобои, наблюдавшие массовые миграции тюленей через пролив Белл-Айл в те зимы, когда китобои были [280/281] вынуждены оставаться в гаванях Нового Света.

Первыми же европейскими зверобоями стали, по-видимому, французские колонисты, начавшие в середине XVII века селиться по берегам нижнего течения реки Св. Лаврентия. Вначале, как мы уже знаем, они охотились на «лошадиных голов», но по мере заселения берегов восточной части эстуария взялись и за тюленей другого вида, появлявшихся там в январе в невероятном количестве.

Поскольку эти серебристые животные с черным верхом головы и темными пятнами по бокам, очертаниями слегка напоминающими арфу[31], никогда не заходили глубоко в устье реки и не выходили на берег или на речные утесы, как это делали «лошадиные головы», единственным возможным способом охоты на них была стрельба с небольших лодок. Малоэффективные мушкеты и забитое льдами море не только снижали продуктивность такой охоты, но и делали ее весьма опасной. Тем не менее некоторые считали, что она стоит риска, поскольку каждый добытый тюлень имел такой толстый слой подкожного сала, что из него можно было получить почти столько же жира, сколько из гораздо большего размера «лошадиной головы». За это таких тюленей очень высоко ценили колонисты, называвшие их loup marin brasseur[32] в отличие от первого вида loup marin, или «лошадиной головы».

Невероятное множество loup marin brasseur при их относительной недосягаемости, должно быть, вызывало у французов немалую досаду, пока они, в конце концов, не додумались, как убивать их «en masse». В первой половине XVII века какой-то искатель приключений, исследуя terra incognita в восточной части северного берега залива Св. Лаврентия, наткнулся на самых искусных в мире зверобоев — инуитов. В те времена инуиты оставались зимовать на западе по крайней мере до острова Антикости и питались главным образом тюленями, из которых лысун был их главной добычей. Они не имели ружей и добывали тюленей с помощью сетей, сплетенных из полос тюленьих шкур и устанавливаемых поперек узких проливов между прибрежными островками.

Французы, всегда быстро схватывавшие охотничьи приемы местных жителей, без промедления стали плести и ставить собственные сети для лова тюленей. Этот сетной промысел скоро оказался настолько прибыльным делом, что власти в Квебеке и Париже быстренько занялись продажей участков новым феодалам. К 1700 году их владения протянулись на восток до самых островов Минган, и в каждой дарственной четко указывалось на то, что самым ценным из предоставленных ею прав является местная монополия на промысел тюленей.

Проникновение французов на восток приостановилось не вследствие недостатка тюленей, а из-за враждебности инуитов, вызванной французами, связавшими свои интересы с различными индейскими племенами. Вражда вылилась в жестокие кровавые столкновения, и до начала XVIII века ни французы, ни даже индейцы не отваживались зимовать на берегу залива Св. Лаврентия восточнее Мингана.

Выход из положения был найден, когда к этой проблеме подошли с другого конца. В районе пролива Белл-Айл, где уже долгое время господствовали промышлявшие треску рыбаки из Франции, тоже происходили кровавые стычки с инуитами, однако отряды французских зимовщиков держались стойко, отступая при необходимости в безопасные деревянные блокгаузы под защиту корабельных пушек. В 1689 году были созданы два таких опорных пункта, [281/282] главным образом для промысла тюленей на всем лабрадорском и ньюфаундлендском побережье пролива Белл-Айл.

К тому времени тюлений промысел стал настолько прибыльным, что французы собрали войско своих индейских союзников и повели успешную войну против инуитов за контроль над «Северным Берегом». К 1720 году цепь феодальных владений протянулась по всему северному побережью залива от Тадуссака до пролива Белл-Айл, затем дальше на север вдоль Атлантического побережья Лабрадора до самого залива Гамильтон. Еще несколько баз тюленьего промысла возникло на западном берегу Ньюфаундленда, отчасти в тех самых местах, которые когда-то занимали ушедшие затем оттуда скрэлинги.

Промысел тюленей изменялся и усложнялся по мере того, как французы все яснее постигали годовой цикл развития тюленей. Восточнее острова Антикости охота теперь велась в течение двух сезонов: в начале зимы, когда стада тюленей устремлялись через пролив Белл-Айл на запад вдоль «Северного Берега», и весной, после начала миграции взрослых тюленей на север к линным лежкам. Сетные орудия лова также претерпели изменения. Вместо того чтобы использовать, как и прежде, исключительно объячеивающие сети, в которых тюлени запутывались и тонули, теперь одновременно стали применять и ставные, которые вскоре достигли таких размеров и такой степени сложности, что для работы с одной ставной сетью требовалось до дюжины людей. Поднимая и опуская с помощью береговых лебедок деревянные щиты, можно было отсекать в ловушках целые группы мигрирующих тюленей, чтобы затем не спеша убивать их.

К середине XVIII века промыслом тюленей занимались сотни поселенцев в Новой Франции, и эта колония ежегодно экспортировала до 500 тонн тюленьего жира; для получения такого количества жира нужно было убивать примерно 20 000 взрослых тюленей в год. Требования расширить этот приносивший уйму денег промысел нарастали с такой быстротой, что один инспектор, посетивший Новую Францию, посчитал своим долгом выступить с письменным предостережением:

«Сомнительно, чтобы расширение тюленьего промысла пошло бы на пользу колонистам... напротив, логично думать, что умножение промыслов привело бы вскоре к уничтожению этого вида животных. Они производят на свет всего лишь одного детеныша в год; промысел ведется весной, то есть в сезон размножения, или осенью, когда самки беременны, поэтому нельзя добывать большое количество тюленей, не разрушая вида и не рискуя оскудением промысла».

Можно было заранее предсказать, что это мнение будет проигнорировано. На деле стремлению добывать как можно больше тюленей способствовала конкуренция, возникшая со стороны англичан. В начале XVIII века английские поселенцы из Восточного Ньюфаундленда, обычно промышлявшие летом на легких судах треску и лосося у северного побережья, обнаружили, чем занимались французы на «Пти-Норд» (Большой Северный полуостров Ньюфаундленда), и сами приступили к промыслу тюленей. Вскоре они стали создавать постоянные поселения близ Фого и в заливе Нотр-Дам, где можно было вести зимний промысел тюленей и летний — трески и лосося.

Англичане даже прибегли к новой уловке. Обнаружив, что весной, через несколько недель после ухода взрослых тюленей, в северных заливах появляются орды вылинявших хохлушей и подростков, которых они прозвали «бедламерами» (искаженное от betes de la mer[33]), они стали стрелять в них с небольших гребных лодок посреди тающих льдин.

Этот, а также сетный промысел [282/283] оказались настолько успешными, что уже в 1738 году немногочисленное население острова Фого отгрузило тюленьего жира и шкур на 1200 фунтов стерлингов — итог ежегодного уничтожения более чем 7000 тюленей. Жребий был брошен. Почувствовав, какие деньги можно заработать на промысле лысунов, англичане поспешили прибрать к рукам этот кровавый бизнес.

На этом этапе ни французы, ни англичане не имели четкого представления о фактической численности популяции лысунов, да и мало что знали о самом лысуне. Долгое время они даже не знали, что «бедламеры» и хохлуши принадлежат к одному и тому же виду. И им ничего не было известно о том, чем занимаются тюлени за пределами видимости земли. Мир дрейфующих ледяных полей казался им столь враждебным, что они и не пытались его познать. Пока ледовая цитадель тюленей оставалась неприкосновенной, хищничество людей, каким бы масштабным оно ни казалось его участникам, затрагивало только периферию, не оказывая большого влияния на популяцию в целом. Однако, учитывая превратности судьбы и звериную сущность человеческой натуры, так не могло продолжаться слишком долго.

Однажды в самом начале весны в середине XVIII века (возможно, это произошло в 1743 году) не по сезону продолжительная оттепель, сопровождаемая обильными дождями, затронула огромный язык льда, спускающийся вдоль побережья Лабрадора и рождающий плавучие ледяные поля, на которых большая часть лысунов производит на свет своих детенышей. Когда миллион или больше беременных самок добрались до этих полей, разломанные льды настолько разрушились и подтаяли, что тюлени не могли найти подходящего места для щенки. Однако пришла пора родить, и самки в отчаянии выходили на любые льдины, способные выдержать их вес, чтобы произвести на свет потомство. На этот раз они щенились не на обычных гигантских залежках, а на разбросанных, словно солома ветром, на тысячи километров разрушенных плавучих льдинах.

Через день-другой после массового рождения детенышей над льдинами завыл норд-ост. Открытый за паком океан вздыбился крутой волной, которая, подкатываясь под плавучие льдины, кидала их в беспорядочную круговерть, сталкивая друг с другом. Погибло много новорожденных бельков и немалое количество их матерей, а многие уцелевшие детеныши, еще не научившиеся плавать, были смыты волной и утонули. Оставшиеся в живых оказались на быстро таявших осколках льдин, которые ветром и течением быстро тащило на юг. В середине марта эти льдины с десятками тысяч бельков начали скапливаться вдоль западного берега залива Бонависта.

На этом скалистом, изрезанном рифами берегу горстка англичан уже создали постоянный плацдарм для зимней охоты на взрослых лысунов и весенней — на хохлушей. Англичан охватила тревога, когда льды заполнили залив настолько, что с берега за ними уже не просматривалась открытая вода. Промысел с лодок нельзя было вести до тех пор, пока ветер снова не задует в сторону моря. Вот в этой-то ситуации, наверное, и нашелся смельчак, отважившийся бросить вызов адской ледяной мясорубке. Ему показалось, что он увидел там какие-то признаки жизни, и вскоре на самом деле обнаружил разбросанных на льдинах маленьких белых тюленят.

Не прошло и несколько часов, как все здоровое мужское население карабкалось по опасному хрупкому ледяному паку. До того как ветер потянул к югу и льды, ослабив напор, отступили от берега, англичане успели приволочь на берег тысячи окровавленных «скальпов» (шкур со слоем подкожного сала), где от них отделили толстый слой сала и отправили [283/284] его в жиротопник, чтобы сварить много бочек первосортной ворвани.

Известно, что прибрежные поселенцы Бонависта-Бей даже не понимали, что за животных они убивали, пока кто-то из них не заметил присосавшегося к матери белька и не пришел к очевидному выводу.

Каждая подобная «бельковая весна» становилась вехой в истории Ньюфаундленда. В 1773 году льдины с новорожденными тюленями забили залив Нотр-Дам, и местные рыбаки убили там 50 000 детенышей. В 1843 году паковым льдом были забиты заливы Тринити и Консепшн, что дало возможность прибрежным жителям добыть около 80 000 тюленей. Но самое кровавое побоище из всех произошло в 1861 году, когда в проливе Гамильтон были уничтожены в заливах 60 000 бельков и еще 150 000 — в заливе Бонависта. И даже горожане Сент-Джонса в 1872 году получили возможность выйти на лед за пределы гавани и убить почти 100 000 маленьких тюленят.

Плохо было то, что подобного рода ветры случались лишь примерно раз в двадцать лет. Поэтому ослепленные блеском «белого золота» ньюфаундлендцы неизбежно должны были удариться в поиски «основного пласта».

Когда начались эти поиски, рыбакам было известно лишь, что тюлени размножаются где-то севернее, в безбрежной ледяной пустыне. Не имея представления о том, где могли находиться щенные залежки, некоторые из них еще в 1770-х годах начали исследовать кромку огромных ледяных полей на своих беспалубных судах, на которых они обычно ходили на промысел трески. Убедившись в том, что они слишком неуклюжи и непрочны для прохода через плавучие льдины и неудобны для перетаскивания через блинчатые льды, рыбаки сделали легкий плоскодонный ялик с обшивкой «край на край», который было под силу тащить по льду его экипажу из двух человек. Такие приспособленные для плавания во льдах ялики предназначались, главным образом, дли ружейной охоты на хохлушей, однако со временем зверобои уходили на них все дальше в полярные льды, постепенно овладевая искусством опасной ледовой навигации.

Наконец в 1789 году группа таких ледовых охотников наткнулась на щенную залежку, которую отнесло намного южнее того места, где ей полагалось бы находиться в обычных условиях. За несколько дней экипажи флотилии приспособленных для плавания во льдах яликов ободрали 25 000 бельков, и стремление найти «главную залежку» получило новый импульс.

Поднакопив опыт, эти упорные и выносливые мореходы поняли, что главной залежки им, вероятно, не достичь, кроме как на судах, достаточно прочных для прохода в паковых льдах и достаточно больших, чтобы защитить экипаж от несущих гибель снежных бурь. Поэтому они создали утолщенный ял — первоклассное прочное судно с тупыми обводами носовой части и с палубой по всей длине, вмещающее команду из двенадцати зверобоев.

Эти ялы могли находиться в море неделю-другую, то есть столько времени, сколько могли бы выдержать даже такие закаленные непогодой люди. Но хотя эти ялы и проходили в разреженном льду 30—40 лиг до кромки сплоченного пака и находили случайные места обитания бельков, родившихся за пределами главной залежки, они так и не смогли добраться до своего Эльдорадо.

Для его поиска строились более крупные суда. К 1802 году на север плавали уже пятнадцатиметровые полнопалубные шхуны с двойной ледовой обшивкой. И хотя главная залежка продолжала ускользать от них, тем не менее, с их помощью сколачивались целые состояния. Весной 1804 года из северных заливов Ньюфаундленда на промысел вышли 149 ялов и шхун. Правда, зверобои убили мало бельков, но зато они застрелили [284/285] 73 000 хохлушей и взрослых лысунов. В том же году сетным промыслом было добыто еще 40 000 тюленей.

С самого начала поиски главной залежки обходились дорого в смысле потери людей и судов. Особенно трагическим оказался 1817 год, когда свирепый шторм, из тех, что порой уничтожали щенные залежки, разрушил ряд северных прибрежных портов. В том году зверобои добыли всего 50 000 «скальпов», заплатив за них страшную цену: в паковых льдах потерпели крушение и погибли не менее 25 судов, унеся в ледяную могилу почти 200 человеческих жизней.

Но тех, кто уцелел, потери не устрашили. Более крупные и прочные суда все дальше вгрызались в большой ледниковый язык, пока в 1819 году они наконец не нашли то, что искали. В тот год лед был исключительно разреженным, и преобладавшие норд-осты продвинули главную залежку на 180 километров от берега Ньюфаундленда. Здесь-то ее и увидели зверобои на судах нового типа: стотонных шхун-бригов с ледовыми креплениями, каждое с экипажем в 50—60 человек. Этот вступительный акт в последовавшую кровавую драму, похоже, прошел незамеченным. Поэтому полезно будет для примера познакомиться с отчетом одного очевидца, профессора Дж. Б. Джукса, который в 1840 году ходил к главной залежке на бригантине «Топаз». Я привожу его отчет несколько сокращенным.

«Мы проходили через разреженные льды, на которых отдельными пятнами выделялись молодые тюлени, и почти все зверобои выходили на лед, чтобы убивать, свежевать и тащить добычу на борт. Затем мы попали в свободный ото льда водоем и спустили на воду 5 плоскодонных яликов. [Их экипажи] присоединились к тем, кто уже находился на льду, и потащили туши убитых тюленей или «скальпы» к яликам, которые доставляли их на судно. Таким путем до наступления темноты, вынудившей нас прекратить работы, мы доставили на борт 300 тюленей, и наша палуба превратилась в сплошной хаос.

Белёк (детёныш тюленя)

Собранные в кучу, молодые тюлени напоминали груду забитых телят, и когда из этой кроваво-грязной массы туш поднимало дергающуюся голову какое-нибудь несчастное, еще живое существо, я не мог больше этого выдержать и, схватив в руки гандшпуг[34], наносил удары по головам, освобождая от мучений тех, в ком я видел признаки жизни. Один из зверобоев подцепил тюлененка острогой, и малыш совсем заходился от крика, точь-в-точь как кричал бы благим матом, прерываемым судорожными рыданиями, маленький ребенок, корчащийся от мучительной боли. Я видел, как с другого, еще живого тюлененка содрали шкуру и его голое тело, обливаясь кровью, билось в предсмертных конвульсиях... во сне меня часто преследовало видение: [другое] корчащееся от боли тельце в белоснежном меху с головой, обливающейся кровью, сквозь которую малыш, тщетно ловя ртом воздух, пытается разглядеть, что же это происходит...

На следующее утро, как только рассвело, все зверобои сошли на лед и принялись направо и налево убивать молодых тюленей, которые, лежа поодаль друг от друга, грелись на солнышке. Иногда шесть-восемь тюленей располагались на пространстве в двадцать квадратных ярдов. Зверобои, вооружившись острогой и перекинув через плечо связку буксирного каната, подходили к лежащим тюленям и наносили им удары по голове. Убив или, по крайней мере, оглушив одного за другим всю группу, они тут же сдирали с них «скальпы» и, зацепив багром несколько штук, волокли их по льду к судну. Тащить полдюжины шкур по разреженному и торосистому льду, перепрыгивая [285/286] с льдины на льдину, очень трудно, и зверобои обычно стараются держаться вместе группами по два-три человека, чтобы помогать друг другу на трудных участках или вытаскивать провалившегося в воду товарища.

Я оставался на судне, помогая капитану и коку поднимать на борт подтаскиваемые шкуры. К полудню мы уже стояли по колено в теплых от крови и жира тюленьих шкурах, а к вечеру палуба во многих местах была завалена шкурами по самый поручень.

Поднимая шкуры на палубу, зверобои улучали момент, чтобы проглотить кружку чая или съесть сухарь с маслом; с разгоряченных лиц стекали ручейки пота, а руки и тела были перепачканы кровью и жиром; размазывая большим пальцем масло по сухарю, зверобои время от времени стирали ладонью пот с лица и глотали питье и сухари вперемежку с кровью. Однако, охваченные суматошным возбуждением, они не обращали внимания на подобные неудобства и, покончив со столь щедрым угощением, спешили снова сойти на лед и заняться поиском новых жертв: ведь каждая шкура стоила целый доллар!

Тем временем сотни взрослых тюленей вытягивали головы в полыньях, обеспокоенные пропажей своих детенышей. То и дело какая-нибудь самка торопливо шлепала поперек блинчатой льдины, пытаясь найти своего милого белька там, где она его недавно оставила, и не узнавая его в окровавленной исковерканной тушке, оставшейся от ее детеныша. Я пытался стрелять с палубы в этих взрослых тюленей, но безрезультатно, поскольку, если только пуля не попадала в голову, очень трудно было угодить в какой-нибудь жизненно важный орган.

В тот вечер бескрайняя снежная поверхность, ярко освещаемая закатным солнцем, была сплошь испещрена кровавыми пятнами — следами вторжения налетчиков».

«Топаз» вернулся из рейса, нагруженный до предела четырьмя-пятью тысячами «скальпов». А те суда, которые в 1819 году первыми обнаружили главную залежку, привезли тогда домой около 150 000 бельков, доведя общую добычу в том «урожайном» году до 280 000 лысунов, молодых и взрослых! Пожар, в котором суждено было сгореть племени лысунов, разгорался.

 

Необходимо рассеять одно заблуждение, игравшее на руку тем, кто ответственен за недавнее «регулирование» запасов тюленей; оно заключается в том, что количество добытых «скальпов» якобы всегда было и остается, по существу, равным количеством уничтоженных тюленей. Такое предположение не верно даже в отношении сетного промысла, поскольку в сети попадается очень большой процент беременных маток и гибель каждой из них означает потерю двух жизней.

Не верно оно и в применении к судовому зверобойному промыслу. Не меньше половины убитых тюленей на открытой воде тонут еще до того, как их успеют вытащить, поскольку перед сезоном размножения взрослые лысуны все еще жирны, но уже не вполне плавучи. Кроме того, большинство ушедших под воду раненых тюленей на поверхность не возвращаются. После сезона размножения, когда запасы жира у самцов и самок сильно истощены, тонут до четырех из пяти убитых в воде наповал взрослых тюленей, увеличивая таким образом показатель промысловой смертности.

Хохлуши старше месячного возраста добываются в основном на открытой воде и редко обладают запасом жира, обеспечивающим плавучесть. В настоящее время охотники, пользующиеся современными винтовками, вылавливают, по-видимому, не больше одной из каждых шести-семи пораженных выстрелом хохлуш. Промысловые потери «бедламеров» ниже по сравнению с потерями [286/287] взрослых тюленей, поскольку расход запасов жира у них меньше, и они сохраняют большую плавучесть; и все же количество тонущих «бедламеров» весьма значительно. Высок процент промысловых потерь и в восточной части канадской Арктики, а также в западной Гренландии, где в 1940-х годах местные охотники добывали в год до 20 000 лысунов; при этом на воде терялось до семи из каждых десяти пораженных выстрелом тюленей. В последние годы добыча лысунов в этих регионах сократилась примерно до 7000 в год. Столь же расточительна и ружейная охота на лысунов на льду. Чтобы добыть тюленей у кромки льда, где в сезон щенки собираются самцы, а в сезон линьки — тюлени обоего пола, необходимо убивать их наповал. Но даже и в этом случае судорожное сокращение мышц тела сбрасывает многих из них в море, где труп безвозвратно уходит в пучину. Однако редко кому удается сразить зверя с первого выстрела. Даже такой энтузиаст тюленьей охоты, как шестьдесят семь весен выходивший на лед ньюфаундлендский капитан Абрахам Кин, которому приписывают добычу свыше миллиона «скальпов» (за что он был удостоен ордена Британской империи), признал, что его люди, чтобы добыть на льду одного тюленя, должны были убить не меньше трех взрослых особей. Д-р Гарри Лилли, который в конце 1950-х годов предпринял путешествие к Ледовому Фронту, сообщал, что ньюфаундлендские зверобои, которых он сопровождал, добывали всего лишь одного из каждых пяти попавших под их выстрелы тюленей. В апреле 1968 года я сам с целью собрать образцы с линной залежки ходил к Ледовому Фронту на борту норвежского судна, зафрахтованного для канадских ученых, состоящих на государственной службе. Несмотря на то, что тюленей для них отстреливали опытные норвежские зверобои, соотношение пораженных выстрелом и добытых тюленей было пять к одному. Остается еще прибавить промысловые потери в ходе убоя бельков, но к этому вопросу мы специально вернемся на следующих страницах.

Пока же ясно одно: объем добычи никогда не соответствовал и сейчас не соответствует объему фактического убоя — факт, о котором нужно помнить, читая дальнейшие страницы.

После 1819 года Ньюфаундленд прямо-таки помешался на тюленях. Еще жизнеспособные, сетный и судовой прибрежные промыслы отошли в тень и были почти забыты коммерсантами и судовладельцами из Сент-Джонса и нескольких небольших городов в заливах Тринити и Консепшн, неистово разрабатывавшими главную залежку. Они набросились на нее с целеустремленностью, которую могла породить только неуемная алчность. Новые суда начали сходить со стапелей с такой быстротой, что к 1830 году каждую весну выходили во льды почти 600 бригантин, барков и шхун, имея на борту примерно 14 000 ньюфаундлендских зверобоев — число, которое, вероятно, представляло большинство трудоспособного населения северного побережья.

Результатом явилось невиданное и невосполнимое уничтожение. Учитывая, что главной целью была добыча жира (в то время шкуры бельков ценились очень дешево), зверобои могли бы в своих собственных интересах воздержаться от убийства детенышей, пока те не накопят наибольшее количество жира в возрасте от десяти дней до двух недель. Можно было бы также ожидать, что зверобои будут щадить самок, по крайней мере, до того времени, пока они не родят детенышей и не выкормят их до возраста «промысловой зрелости».

Они не сделали ни того, ни другого.

Капитан каждого зверобойного судна, настойчиво подгоняемый судовладельцем, стремился первым добраться до главной залежки. В результате [287/288] с каждым годом суда все раньше и раньше выходили на промысел, пока они не стали приходить в район предполагаемой главной залежки за две недели до того, как самки начинали производить на свет свое потомство. Не имея другого занятия, зверобои охотились на взрослых лысунов, собиравшихся в полыньях или вылезавших на кромку плавучей льдины. В ходе поголовного истребления погибли несчетные десятки тысяч взрослых самок и детеныши, не только те, которые находились в утробе матери, но и те, которых она могла бы произвести на свет за свою оставшуюся жизнь.

С самками, успевшими родить, обращались не лучше. Яростная конкуренция между командами судов вынуждала зверобоев выходить на лед и убивать детенышей, которым от роду было всего один-два дня, лишь бы они не попали в чужие руки. Чтобы компенсировать потери жира в результате этой варварской (и, добавим, идиотской) практики, зверобои убивали дубинами или выстрелами всех полагавшихся им самок, беременных, щенных или кормящих — не важно.

«Черта с два оставлять чужим» — было девизом каждого зверобоя, чьи собственные жалкие доходы рассчитывались на основе стояночного или промыслового времени, затраченного на максимальную загрузку судна. Естественно, что каждый зверобой прилагал все усилия к тому, чтобы «чужие» суда уходили домой «порожняком» или с «видимостью жира» в трюмах.

Однако не менее разорительной вследствие жестокой конкуренции была практика «заготовки скальпов» на льду. Вместо того чтобы заставлять каждого зверобоя таскать свою добычу на судно после каждого «сбора», капитаны разбивали свою команду на боевые отряды, в задачу которых входило пройти как можно дальше и быстрее по ледяному полю. Часть людей должны были снимать «скальпы», что они и делали почти на бегу. Другие собирали дымящиеся шкуры с каждого участка убоя и собирали их в кучу на какой-нибудь подходящей плавучей льдине, отмечали принадлежность шкур флагом компании, привязанным к бамбуковому шесту, и спешили к следующему участку. Такие отряды могли за 10—12 часов работы пройти по льду многие километры, оставляя за собой кричащий кровавый след, тянущийся от одной груды «скальпов» до другой.

Теоретически плавучая база должна была бы пробираться через льды своим ходом или буксируемая рабочим подразделением, чтобы почти по пятам следовать за зверобоями, подходить возможно ближе к льдинам и подбирать сложенные на них «скальпы». На практике такая задача часто была невыполнима даже для новейших паровых зверобойных судов ледокольного типа. В 1897 году пять паровых зверобойных судов оставили на главной залежке около 60 000 «скальпов», сложенных на льдине, к которой они не могли подойти. В 1904 году одно только паровое судно «Эрик» оставило на льду 86 партий «скальпов», насчитывавших в общей сложности примерно 19 000 штук. Во времена парусного флота зверобойные шхуны часто теряли половину своих партий и для них было обычным явлением, когда из-за налетевшего шторма они вообще не могли забрать ни одной из партий, сложенных зверобоями на удаленных участках. Такие потери считались несущественными: под рукой всегда было много больше бельков, ожидавших своего смертного часа.

Теряли не только партии «скальпов», но и суда. Они тонули, затертые и раздавленные льдами, и вместе с ними часто шли на дно тысячи тюленьих «скальпов». Подобные случаи не доставляли особых неприятностей промышленным магнатам, которые контролировали и заправляли тюленьим промыслом из своих счетных контор в английских городах и ньюфаундлендских городках. По сравнению с гигантскими прибылями от промысла подобные потери считались [288/289] не более чем досадными пустяками.

В период между 1819 и 1829 годами среднегодовой уровень добычи составлял чуть меньше 300 000 «скальпов»; однако если подсчитать нерегистрируемый убой, то мы обнаружим, что в ходе этой бойни ежегодно уничтожалось не менее 500 000 тюленей. В 1830 году к Ледовому Фронту ходили примерно 558 судов, которые вернулись с 559 000 «скальпов». Весной следующего года добыча выросла до 686 000 (по данным одного авторитетного источника, было добыто 743 735). Даже меньшая из этих двух цифр означает фактический убой, превышающий миллион тюленей. Уничтожающее пламя человеческой алчности ревело теперь во всю мочь.

 

До сих пор настоящей главой прочно владели лысуны. Однако они были не единственным тюленьим племенем, населявшим мир плавучих льдов. Они делили это царство, мирно сосуществуя, с видом более крупных тюленей, известных зверобоям как «хохлачи» — по названию, данному им из-за наполненного воздухом мешка[35], имеющегося у каждого самца на верхней части головы.

Если лысунов можно считать своего рода «горожанами», живущими по преимуществу плотными скоплениями, то хохлачи скорее напоминают сельских жителей. Обычно их щенные залежки состоят из разбросанных, не смешивающихся друг с другом семей, каждая из которых состоит из самца, самки и единственного детеныша. Залежки хохлачи предпочитают устраивать на неровной поверхности многолетнего арктического пака, гораздо более сплоченного и торосистого, чем относительно плоский однолетний лед, которому обычно отдают предпочтение семьи лысунов.

Хохлачи моногамны, привязаны к своему месту обитания и яростно защищают свое потомство. Ни самец, ни самка не отступят перед врагом. Когда зверобой подходит к ним слишком близко, один из взрослых членов семьи или оба могут броситься на пришельца. И если учесть, что взрослый самец достигает более 2,5 метра длины и веса 400—500 килограммов, обладает клыками, которым мог бы позавидовать волк, и способен нести свою огромную тушу по льду со скоростью бегущего человека, он действительно представляет немалую опасность. Тем не менее, как считает д-р Уилфред Гренфель, ему не под силу состязаться с современными зверобоями.

«[Хохлачи] выказывают большую силу, мужество и любовь, защищая свое потомство, и я был свидетелем гибели всей семьи целиком. Убили семью четыре зверобоя специальными деревянными дубинками, но не раньше, чем самец схватил одну дубинку в пасть и, размахивая ею из стороны в сторону, согнал с льдины своих врагов. Чтобы не задерживать судно, этого старого самца решили поднять на борт. Казалось, он совершенно мертв. Однако, когда его туша уже была над поручнем, строп оборвался, и она упала обратно в море. Холодная вода, видимо, оживила тюленя, и я видел, как он вернулся к той же льдине, заметной по кровавым следам недавней битвы. Край льдины возвышался над водой почти на два метра, но тюлень выпрыгнул из воды и, не задев края, приземлился почти в том же месте, где его семья встретила свою трагическую судьбу. Зверобои тут же спустились на льдину и пристрелили самца».

Прошли годы после начала XIX века, а зверобои добыли очень небольшое количество хохлачей. Эти животные были слишком крупными и мощными, чтобы их могли удержать сети, и их было почти невозможно застрелить на открытой воде из огнестрельного оружия того времени. И поскольку добывали их редко, отдельные биологи [289/290] пришли к заключению, что хохлачей, должно быть, всегда было мало. В действительности же хохлачи были чрезвычайно многочисленны. Правда, по абсолютной численности они никогда не приближались к лысунам, но, возможно, не слишком уступали им по биомассе — до того дня, когда они стали с лысунами товарищами по несчастью, попав в кровавую баню.

Черные дни наступили для хохлачей, когда ньюфаундлендцы приступили к поискам их семейных лежбищ. Поскольку эти лежбища располагались в углублениях под краевой частью ледникового языка, свисающего с юго-восточного берега Лабрадора, и с внешней стороны были защищены барьером торосистых льдин арктического пака, деревянные зверобойные суда могли проникнуть в убежища хохлачей, только когда ветер и погода разрежали лед. Естественно, что суда целыми днями были вынуждены маячить у внешней кромки арктических льдов; там-то они и встретили хохлачей.

Хохлачи сулили немалую прибыль убийцам, обладающим достаточной силой духа, чтобы справиться с ними. Прежде всего, спинка детеныша хохлача покрыта блестящим нелиняющим иссиня-черным мехом (отсюда его название[36]), а брюшко — серебристо-серым, который в отличие от меха бельков надолго сохранял свою окраску при способах дубления, применявшихся в то время. Поэтому шкура детеныша хохлача ценилась довольно высоко. Кроме того, из его «скальпа» получали в два раза больше жира, чем из «скальпа» белька. А с обоих родителей, которых обычно убивали вместе с детенышем, получали такое же количество жира, как с нескольких взрослых лысунов.

Уже в начале 1850-х годов ньюфаундлендские зверобои развернули регулярную интенсивную охоту на хохлачей и повели ее с таким размахом, что в последние годы XIX века, судя по результатам исследований Гарольда Хорвуда, на долю хохлачей приходилось до 30% всех «скальпов».

Размножались хохлачи и на плавучих льдах в заливе Св. Лаврентия, где более благоприятная ледовая обстановка делала их еще более беззащитными перед зверобоями. Весной 1862 года зверобойные шхуны с Магдален за пять дней уничтожили 15 000—20 000 этих тюленей. Несколько лет спустя одна ньюфаундлендская баркентина[37] привезла из рейса в залив Св. Лаврентия полные трюмы хохлачей.

Именно для хохлачей массовый промысел оказался особенно губительным. Когда зверобои опустошали щенные залежки лысунов, большинство самцов и немалая часть самок успевали спастись и могли по крайней мере восполнить потерю щенков. Но при нападении зверобоев на щенную залежку хохлачей, как правило, ни один из ее обитателей не уходил от них. Залежка уничтожалась раз и навсегда.

В современной научной литературе хохлачи упоминаются как «сравнительно редко встречающийся вид», «малочисленный и разбросанный», «значительно уступающий и всегда уступавший по численности лысунам», однако тщательное изучение истории тюленьего промысла подтверждает их прежнее изобилие, а также то, что их нынешняя редкая встречаемость объясняется почти исключительно нашим хищническим к ним отношением.

 

Период между 1830 и 1860 годами все еще ностальгически вспоминают на Ньюфаундленде как «славное время тюленьего промысла». За те тридцать лет было добыто 13 миллионов тюленей из возможно вдвое большего количества убитых. То было действительно славное время для промышленных магнатов. Безобразное побоище [290/291] помогло нажить целые состояния многим торговым династиям, существующим и по сей день.

В характере охоты в то время произошли многие перемены, разумеется, не в пользу тюленей. Прежде всего ранее игнорируемые, а может быть, и неизвестные щенные залежки лысунов и хохлачей в заливе Св. Лаврентия стали местами постоянных набегов неуклонно растущего промыслового флота Ньюфаундленда.

С другой стороны, шкуры взрослых тюленей, особенно хохлачей, приобрели исключительную ценность в качестве сырья для выделки кожи, использовавшейся в основном для изготовления ременных передач. Шкурки молодых хохлачей раньше всегда давали хорошую выручку в торговле дорогостоящими предметами одежду, а в наше время стало возможным реализовывать на рынке и шкурки бельков, но не в силу какой-то новой технологии дубления, а благодаря зловещему открытию, что мех новорожденных или еще не рожденных бельков, которых зверобои называют «котятами», устойчив сам по себе. В начале 1850-х годов какой-то ньюфаундлендский предприниматель отправил в Англию партию шкурок таких «котят», и, когда там из них изготовили муфты, палантины и прочие роскошные предметы верхнего дамского туалета, богатые покупательницы не смогли устоять перед соблазном приобрести готовые изделия из мягкого белого меха. Это положило начало спросу на шкурки бельков, торговля которыми на рынке модных меховых товаров превратилась в мультимиллионньй бизнес. Однако до конца второй мировой войны, пока одной норвежской фирме не удалось найти способ укрепления волоса всех подросших бельков, рынок должен был довольствоваться в основном мехом бельков, извлекаемых из утробы, матери. Что, разумеется, резко увеличивало убой беременных самок лысунов.

Всем хорошо известно, что современный экономический прогресс зависит от непрерывного совершенствования путей и способов извлечения прибылей из имеющихся сырьевых ресурсов. К 1860-м годам в «разработку изделий» из тюленьего сырья было вложено столько выдумки, что спрос на них опережал предложение. Меха и шкуры продавались в виде таких совершенно различных по своему назначению товаров, как дамские жакетки и кузнечные мехи. Тюлений жир также находил множество применений, начиная от машинной смазки и кончая заменителем оливкового масла. Торговля этими товарами поистине делала деньги, и хотя большая часть их прилипала к рукам торговых магнатов, что-то перепадало и простым промысловикам; некоторые из них становились, хотя бы на время, весьма состоятельными людьми. Д-р Гренфель рассказал нам об одном таком случае с бывшим траппером, занявшимся сетным промыслом тюленей в уединенном заливе Лабрадора:

«В небольшом поселке траппер по имени Джоунс так разбогател за счет постоянно обильной добычи тюленей, что даже выписал из Квебека карету с лошадьми и проложил дорогу для выездов; еще он нанял в Канаде на всю зиму личного музыканта, чтобы тот играл на его непрерывных пиршествах... Недавно меня попросили помочь прикрыть одежонкой наготу его внуков».

 

Опустошение коснулось не только тюленей, обитавших в арктических районах Северной Америки. В начале 1700-х годов шотландские и английские китобои, плывшие на запад в арктических водах Европы, обнаружили гигантскую популяцию щенных лысунов и хохлачей на так называемых плавучих льдах восточного побережья Гренландии в окрестностях необитаемого острова Ян-Майен. Пока люди в этих водах занимались промыслом многочисленных гренландских китов, они не обращали особого внимания на тюленей, но ближе к середине XVIII века популяция китов [291/292] к востоку от Гренландии была уже настолько опустошена, что редкому китобойцу удавалось оправдать затраты на промысловый рейс. Именно в это время внимание китобоев привлекли полчища лысунов и хохлачей на плавучих льдах у восточного побережья Гренландии и в Девисовом проливе.

Как и ньюфаундлендцы, они не сразу освоили ледовую охоту на тюленей, но, тем не менее, к весне 1768 года дюжина английских китобойцев добыла на «западных» плавучих льдах около 2000 лысунов и хохлачей. Вскоре к разработке этих живых залежей жира подключились немцы, датчане, голландцы и вездесущие норвежцы, которые все вместе добывали там четверть миллиона «скальпов» в год еще задолго до начала XIX века.

Массовое опустошение популяций лысунов и хохлачей, развернувшееся во второй половине XIX века у Ньюфаундленда, сопровождалось аналогичной вакханалией убийств на плавучих льдах у восточного побережья Гренландии. В 1850 году оттуда было отгружено около 400 000 тюленей, а в следующем, 1851 году общая добыча тюленей у Ньюфаундленда и на «западных» плавучих льдах перевалила за миллион особей.

Людская алчность собирала на этих плавучих льдах свою дань как тюленями, так и зверобоями. Весной 1854 года шкипер британского зверобойного судна «Орион» послал своих зверобоев в труднодоступные торосы на добычу тюленей в месте, показавшемся ему залежкой лысунов. «Залежка» обернулась замерзшими трупами семидесяти потерпевших кораблекрушение датских зверобоев, разделивших компанию с сотнями трупов молодых хохлачей, из которых обреченные на смерть датчане пытались соорудить баррикаду, чтобы защититься от жестокого полярного шторма.

Как и на ньюфаундлендском Ледовом Фронте, растущая конкуренция между добытчиками шкур и жира вынуждала постоянно уменьшающихся в числе тюленей плавучих льдов уходить все дальше и дальше под защиту арктического пака до тех пор, пока они не стали почти недосягаемыми даже для самых отчаянных шкиперов. С ростом потерь судов и людей началось падение уровня добычи. На время показалось, что золотой век тюленьего промысла подходит к концу.

Найти выход из этой тупиковой ситуации суждено было именно англичанам. В 1857 году гулльский китобоец «Диана», незадолго до этого оборудованный вспомогательными паровыми двигателями, бесстрашно направился к плавучим льдам, чтобы вернуться оттуда с полными трюмами жира. Попутно ему удалось спасти восемьдесят зверобоев с двух парусных судов, затертых в безветрии льдами и затонувших. Итак, проблема была решена. Каким бы несовершенным и малоэффективным ни был двигатель «Дианы» мощностью в сорок лошадиных сил, вращавший громоздкий чугунный винт, именно он послужил технологическим решением проблемы господства над ледяными полями, куда по следам «Дианы» устремился поток парусных судов, оснащенных вспомогательными паровыми двигателями.

В водах Ньюфаундленда первыми попытали счастья «Кампердаун» и «Полынья» — зверобойно-китобой-ные суда такого типа, совершившие в 1862 году пробный рейс к Ледовому Фронту. Тогда они добыли всего несколько тюленей в исключительно неблагоприятной ледовой обстановке, когда было раздавлено и затонуло около пятидесяти парусных судов. Паровые суда по крайней мере сумели выбраться из ледового плена, и этот урок не прошел мимо внимания магнатов тюленьего промысла из Сент-Джонса. Окончательно этот урок был усвоен ими после того, как в такой же неблагоприятный сезон в 1864 году были раздавлены льдами еще двадцать шесть ньюфаундлендских зверобойных парусников.

После этого суда с вспомогательным паровым двигателем быстро возглавили промысел и столь же быстро [292/293] доказали свою высокую эффективность. В течение весны 1871 года восемнадцать из них выгрузили на засаленные причалы Сент-Джонса четверть миллиона «скальпов», доведя общий объем выгруженных в том году «скальпов» за полумиллионную отметку на сумму двенадцать миллионов долларов в нынешней валюте.

К тому времени тюлений промысел уступал только тресковому, занимавшему первое место в экономике Ньюфаундленда. Нередко какое-нибудь паровое судно, обладавшее высокой скоростью хода и способностью плавания во льдах, делало в течение одного весеннего сезона несколько рейсов к Ледовому Фронту: в первый рейс оно загружалось бельками и взрослыми лысунами; во второй — «синеспинками» и взрослыми лысунами и хохлачами; в третий, а то и четвертый рейсы — линными лысунами. Однажды из трех таких рейсов «Эрик» привез 40 000 тюленей.

Применение паровых двигателей значительно повысило эффективность судового промысла, но его существо оставалось неизменным, что подтверждают следующие строки, написанные преподобным Филипом Токэ в 1877 году: «Тюлений промысел — это сплошная кровопролитная бойня. Тут вы видите множество тюленей, корчащихся от ран, нанесенных колющими орудиями, и перекатывающихся с боку на бок в предсмертной агонии, окрашивая лед своей кровью. А вон там — другая куча тюленей: в них еще теплится последняя искра жизни, а с них уже сдирают шкуру с салом, и неопытная рука с ужасом отдергивается от случайного прикосновения к дрожащему и стонущему от боли существу».

В то время как паровые суда разоряли прибежища тюленей в глубине языка Ледового Фронта и на ледовых полях в заливе Св. Лаврентия, остающиеся парусные суда прочесывали внешние границы паковых льдов. Одновременно жители береговой полосы занимались ружейной охотой на тюленей в прибрежных водах со своих лодок и проводили налеты на любые щенные залежки, которые им удавалось обнаружить; наконец, сетной промысел давал до 80 000 взрослых лысунов в год, в основном во время миграций на юг, когда самки несли в своем чреве детеныша.

Тотальный характер убоя являлся устрашающей данью гениальности современного человека как мастера биоцида. В то же время он выявил поразительную жизнестойкость западно-арктических стад тюленей, которые в период между 1871 и 1881 годами уничтожались в количестве более миллиона особей в год и все-таки сумели выжить.

Выжить-то выжили, но запасы тюленей обоих видов быстро сокращались. В период с 1881 по 1891 год среднегодовая добыча снизилась почти наполовину и продолжала падать до начала текущего столетия, когда, с точки зрения промысловиков, положение изменилось к лучшему благодаря решительному применению основного принципа эксплуатации ресурсов, согласно которому сокращение добычи компенсируется все более беспощадной интенсификацией промысла.

После 1900 года «добыча на промысловое усилие»[38] значительно возросла с появлением на промысле действительно крупных паровых судов ледокольного типа со стальным корпусом, оснащенных механическим двигателем, а также с применением современных магазинных винтовок. С помощью радиотелеграфа, позволившего зверобойным флотилиям координировать десантные операции, ньюфаундлендские промысловики перед первой мировой войной добывали примерно по 250 000 тюленей в год. Однако к этому времени зверобои уже полстолетия только и делали, что непрерывно истощали запасы тюленей. Через каких-нибудь несколько лет отрасли грозил неминуемый крах, но... вмешалась война.

[293/294] К моменту подписания перемирия большинство судов со стальным корпусом были потоплены в результате враждебных действий, а оставшиеся на плаву суда с вспомогательными паровыми двигателями настолько устарели, что вряд ли у кого хватило бы смелости снова выйти на них во льды. Кроме того, цены на тюлений жир, взлетевшие до небес во время войны, теперь упали ниже предвоенного уровня, а вскоре, с началом Великой Депрессии, обеспечивали лишь минимальную прибыль. Тюлений промысел еще продолжался, но с гораздо меньшей интенсивностью, чем в прошлом веке. Конец ему фактически пришел с началом в 1939 году второй мировой войны.

Пока в Европе и Северной Атлантике бушевала война, тюлени имели пять сезонов для производства на свет и выращивания потомства в относительной безопасности. К 1945 году самки, рожденные в начале войны, уже сами приносили щенков, в результате чего впервые за сотню лет западные стада лысунов и хохлачей показали скромное увеличение численности.

С окончанием войны интерес к возобновлению коммерческого промысла тюленей в Северной Америке не возродился. К этому времени от зверобойного флота Ньюфаундленда оставались лишь два судна и местные капиталисты предпочитали вкладывать капиталы в воссоздание рыболовного флота для промысла на Большой Ньюфаундлендской банке.

Хотя Великая Тюленья Охота принесла огромные состояния правившей островом торговой аристократии, она мало что дала простым людям, из которых тысячи нашли свою гибель вместе с десятками миллионов загубленных ими арктических тюленей. Теперь, казалось бы, настала пора, предав забвению погибших, забыть старые счеты и сделать так, чтобы массовая гибель людей и тюленей осталась не больше чем воспоминанием о канувшем в прошлое мрачном времени, когда хищничество человека не знало границ.

Глава 19
Смерть на льду (новый стиль)

Примерно через тысячу лет после того, как скандинавский искатель приключений Карлсефни вошел на своем судне в воды Нового Света в надежде поживиться их несметными богатствами, у него нашелся еще один последователь, побуждаемый все той же страстью к обогащению. С ним мы уже встречались, когда рассказывали о его подвигах на поприще китобойного промысла. Карл Карлсен сумел добиться таких успехов в достижении своей цели, о каких не смел и мечтать его далекий предшественник.

В опустошенной войной Европе нехватка животных жиров взвинтила до небес цены на ворвань, и норвежцы — самые расторопные из всех разбойников морской дороги — быстрее других воспользовались новой обстановкой. Как только на море прекратились военные действия, они стали направлять в соседнее Белое море любые подвернувшиеся под руку суда, приспособив их для охоты на гренландских тюленей. Они столь энергично взялись за дело, что Советский Союз в конце концов вынужден был положить конец их разбою. Однако (как мы узнали в главе о китах) предусмотрительные норвежцы одновременно и спешно строили новые зверобойные суда, предназначенные для охоты на морских млекопитающих в любых, даже самых отдаленных от берегов их страны морях Мирового океана.

Те из них, что предназначались прежде всего для тюленьего промысла, двинулись на запад, к плавучим льдам у восточного побережья Гренландии, где еще в 1860-х годах норвежские зверобои первенство вали в бойне тюленей. Но они стол безжалостно уничтожали там вплоть до 1939 года лысунов и хохлачей что даже вызванная войной передышка не помогла стадам этих животных ощутимо восстановить свои численность. Новый шквал огня мо ментально прикончил уцелевших.

Быстро утопив в крови остатки двух из трех стад лысунов, современные викинги направили свои су да дальше на запад, откуда доносились запахи жира и наживы. И вот в 1946 году в Новой Шотландии почти [295/296] незаметно и под безобидной вывеской возникла «Судоходная компания Карлсена». Мало кто знал, что это норвежская фирма и что истинные ее интересы заключались совсем не в судоходстве, а в уничтожении китов и тюленей в канадских водах. И вряд ли кто мог предполагать, какое страшное бедствие она принесет морям Нового Света, уже столько претерпевшим от рук европейцев.

Вывеска канадской компании дала Карлсену много преимуществ, включая получение федеральных и провинциальных субсидий, но, главное — она позволяла норвежцам вести неограниченный промысел китов и тюленей в канадских территориальных водах, в том числе, и это особенно важно, в изолированных от океана водах залива Св. Лаврентия.

Вскоре компания Карлсена уже располагала в Блэндфорде в провинции Новая Шотландия целой флотилией норвежских судов с норвежскими же экипажами опытных китобоев и зверобоев. Эта флотилия специализировалась на промысле тюленей в заливе Св. Лаврентия. Одновременно еще одна норвежская зверобойная флотилия, базировавшаяся в Норвегии, появилась у Ледового Фронта в водах Ньюфаундленда. Поскольку щенные и линные залежки в этих водах обычно находились в международных водах, она была свободна от каких-либо ограничений или контроля. Подхлестнутые присутствием чужестранцев на своих традиционных местах тюленьего промысла и запоздало пробудившейся алчностью, вызванной ростом цен на тюлений жир, ньюфаундлендцы также решили вернуться к ледовой охоте. К 1947 году они вновь сколотили небольшую флотилию, в основном из малых самодвижущихся зверобойных судов, обычно используемых для лова трески или для каботажного плавания. Они по всем статьям уступали четырнадцати новейшим норвежским зверобойным судам, которые к 1950 году уже опустошали воды Ледового

Фронта, в то время как флотилия Карлсена занималась тем же в заливе Св. Лаврентия. Вместе обе эти норвежские флотилии добыли в том году более 200 000 тюленей. А годом позже их добыча удвоилась, такой бойни не видели с 1881 года. Пламя смертоубийства разгоралось с новой силой.

Не довольствуясь добычей молодняка и взрослых самок на щенных залежках, а также взрослых тюленей обоего пола на линных лежбищах, норвежская флотилия занялась преследованием стад, мигрирующих на север, убивая тюленей на всем их пути вплоть до вод Западной Гренландии. Тюлени, которых они убивали, следующей весной должны были вернуться на юг, чтобы дать жизнь потомству. Большинство из них не получили этого шанса. За один только год новоявленные викинги добыли 60 000 «скальпов» тюленей, а всего они добыли на льду и в воде, наверное, 300 000 взрослых тюленей.

Такое кровопролитие быстро свело на нет скромный прирост поголовья лысунов и хохлачей после 1919 года. По данным д-ра Дэвида Сарджента, западное стадо лысунов сократилось к 1961 году до 1 750 000 особей, то есть примерно вдвое по сравнению с 1951 годом.

Встревоженные протестами д-ра Сарджента и некоторых других лиц, таких, как ньюфаундлендец Харольд Хорвуд, чья журнальная статья «Трагедия на щенных залежках» была одним из ранних предупреждений о том, что происходит с тюленями, правительства Канады и Норвегии сделали свой первый шаг во имя «защиты и рационального использования» арктических тюленей[39]. Установив дату начала охоты на тюленей [296/297] с таким расчетом, чтобы обеспечить появление на свет максимального количества бельков, они объявили о прекращении охоты на взрослых тюленей с 5 мая. Однако эта мера была совершенно бесполезной, поскольку к этому сроку норвежцы обычно и так прекращали преследование уплывающего на север стада. К тому же взрослые тюлени уже не интересовали зверобоев.

В конце 1950-х годов норвежские химики наконец открыли секрет обработки шкурок бельков, при которой мягкая шелковистая шерсть бельков не вылезала. Мех, обработанный новым способом, привел в восторг любителей модных товаров в богатых странах Запада. Если в 1952 году «скальп» убитого белька, доставленный в порт, стоил не больше доллара, и то в основном из-за жира, то к 1961 году его цена поднялась уже до пяти долларов, из которых четыре стоила сама шкурка. Поскольку один зверобой мог за день беспрепятственно убить и освежевать на лежбище до сотни бельков, этот промысел сулил воистину баснословные прибыли. В 1962 году, когда модные салоны пустились в безумную погоню за тюленьим мехом, пытаясь удовлетворить ненасытный аппетит цивилизованных модниц Европы и Америки, цена на белька подскочила до семи с половиной долларов. В результате массы охотников устремились на ледовый промысел и устроили на лежбищах лысунов и хохлачей в водах восточной Канады кровавую бойню: в ту весну зверобои освежевали 330 000 хохлачей и лысунов, в том числе 200 000 бельков.

В свете последующих событий справедливости ради надо отметить, что до этого времени канадцы играли сравнительно незначительную, обычно подсобную роль в послевоенном истреблении тюленей. Чаще всего их использовали как мясников и тягловую силу. В качестве таких низкооплачиваемых исполнителей они и помогали иностранцам грабить свою страну. В этом не было ничего нового. Канада всегда охотно раздавала налево и направо свои природные богатства, чтобы обеспечить своих граждан работой дровосеков и водовозов.

Канадские власти, федеральные и местные, изо всех сил старались помогать норвежцам. Они предоставляли их флотилиям самолеты для ледовой разведки. В помощь зверобоям были выделены ледоколы. Но, вероятно, наибольшую пользу они извлекли из отказа федерального правительства наложить запрет на необузданный промысел тюленей во льдах.

В 1960-х годах так называемая охота на тюленей превратилась в настоящую оргию истребления: на плавучие льды слетелись, точно грифы, стаи предприимчивых дельцов, жаждущих быстрого обогащения. И это вполне уместное сравнение, поскольку весной 1962 года некоторые суда стали использовать вертолеты для переброски охотников на дальние льдины и доставки добычи на суда. А в следующем году, когда цена на шкурку белька подскочила до 10 долларов, в залив Св. Лаврентия высадились многочисленные десанты с легких самолетов, снабженных лыжами или шинами низкого давления для посадки на лед.

Самолеты в большинстве случаев принадлежали самим пилотам; эти воздушные разбойники ничего, или почти ничего, не смыслили в тюленьем промысле, но зато безошибочно чуяли, где можно поживиться за его счет. Пилоты — владельцы самолетов набирали местных жителей на островах Магдален или на острове Принца Эдуарда, доставляли их на рассвете на лежбища, а затем целый день переправляли добытые «скальпы» на берег, где были проложены временные посадочные полосы.

Жестокое соперничество между воздушными, береговыми и морскими охотниками превратило льды Канады в одно кровавое поле сражения. Здравый смысл, правила приличия — все было отброшено в сторону. [297/298] Воздушные пираты даже похищали «скальпы», заготовленные на льдинах командами зверобойных судов, и немало самолетов возвращались на береговые базы с пулевыми пробоинами в крыльях и на фюзеляже. Места размножения лысунов превратились в вызывающие ужас побоища. О том, как все происходило, красноречиво поведал мне один из пилотов, летавший на промысел в залив Св. Лаврентия в 1963 году:

«Нам нужно было набрать зверобоев. В дело годился любой, лишь бы у него хватало сил, чтобы размахивать дубинкой или орудовать ножом. Я слетал в Шарлоттаун, обошел местные пивнушки и сколотил компанию бездельников, которые ни черта ни в чем не смыслили и которым было на все наплевать, лишь бы только побыстрее заработать несколько долларов.

Над заливом, словно в кино про войну, кружилось множество самолетов... Они плюхались на первую попавшуюся льдину, лишь бы выдержала. По-моему, со льдины сразу же прогнали всех тюлених, даже тех, у которых были щенки. Всем было на это начхать. Нам-то нужны были только малыши, и этих жирненьких тюленят там было видимо-невидимо.

Я высадил свою компанию около восьми утра и стал ждать, когда они мне забьют первую партию. Господи, что за идиоты мне достались! Размозжить щенку дубиной голову — это пожалуйста, ну, а снять шкуру? Наверное, ни один из них толком апельсин-то очистить не умел. Я пол-утра учил их, как это делается, и все равно половину шкур испортили.

Торопились, как в лихорадке. Лишь бы обогнать других. Некоторые даже не останавливались, чтобы снять шкуру, — трахнут по голове одного щенка и бегом к другому, чтобы тот не достался кому-нибудь еще. Кто не видел сам, не поверит.

Однажды я приземлился на подтаявшую льдину и чуть не угробил самолет. Пришлось пулей взлететь и садиться где-то в стороне, где орудовала чужая банда. Они мне махали, чтобы я не садился, но я все же сел. В жизни такого не видел. Они даже и не думали убивать бельков. Прижав его ногой к земле, они вспарывали шкурку на брюхе и начинали сдирать с него шкуру. Ну и дела! Щенок извивался как ошпаренный, шкуру протыкали местах в десяти и, конечно, портили. Что за беда? Пыряй следующего, может, повезет...

Такое не забудешь по гроб жизни. Вам лично не приходилось видеть, как освежеванный тюлененок пытается выбраться из воды, куда его спихнул охотник? Что уж там говорить, в тот сезон я загреб кучу денег, только на следующий год я туда не вернулся. Это мне не по душе».

Но большинство пилотов возвращались, да еще с большим пополнением — новичками. Ведь за две недели тяжелой и довольно рискованной работы можно было заработать больше 10 000 долларов. В 1964 году цена за одну шкурку белька подскочила до двенадцати с половиной долларов, что подлило масла в огонь, и чудовищная вакханалия перехлестнула все мыслимые пределы. Той весной в заливе Св. Лаврентия на тюленей охотились не менее 65 легких самолетов и несколько вертолетов, сотни жителей побережья и норвежская зверобойная флотилия. Соперничество не знало границ, охотники не знали жалости. Даже лучшие из них превратились в роботов, калечащих и убивающих множество детенышей в слепой жажде опередить конкурентов.

Восемьдесят одну тысячу бельков добыли в ту весну на льдах залива. Мы никогда не узнаем, сколько всего убили детенышей, но те, кто там был, считают, что новое поколение тюленей в тот год было уничтожено, что называется, под корень. На Ледовом Фронте, где нельзя было использовать легкие самолеты, наблюдалась почти такая же зловещая картина. Норвежская флотилия уничтожила там примерно 85% новорожденных тюленей. [298/299] Некоторым утешением, если, конечно, это можно считать утешением, было то, что там, по крайней мере, работали профессиональные зверобои, и потери были сравнительно невелики.

Шло время, и тюленьи шкуры находили все новое применение: домашние женские туфли, которые особенно приятно надеть после лыжных прогулок, мужские башмаки и спортивные куртки, изготовленные из серебристого меха взрослых тюленей. Поэтому после уничтожения бельков и «синеспинок» вновь началось уничтожение взрослых животных. Возобновилась и ловля тюленей сетями, особенно на южном побережье Лабрадора. Рыбаки, никогда прежде не проявлявшие к тюленям ни малейшего интереса, начали ловить «бедламеров» и взрослых тюленей на огромные крючки с наживкой. Хуже того, много мужчин и подростков выходили в море на любых подвернувшихся лодках, чтобы пострелять в «бедламеров» и хохлуш из малокалиберных винтовок. Убить из такой винтовки хотя бы хохлушу, и то при большой удаче, можно было только прямым попаданием в голову. Счетовод с рыбозавода на севере Ньюфаундленда, заразившийся охотничьей лихорадкой, сказал мне, что, по его подсчетам, примерное соотношение между добытыми и убитыми тюленями составляло один к десяти.

Столь жестокого преследования арктические тюлени не знали с середины XIX века. Согласно опубликованным данным, в 1963 году в Северо-Западной Атлантике было добыто 352 000 тюленей, и это по «официальным» данным, которые, по общему убеждению, всегда сильно занижаются норвежцами по сравнению с фактическими. Следовательно, приняв во внимание минимальный коэффициент промысловых потерь, общее число уничтоженных в том году тюленей следует считать близким к полумиллиону. Весной следующего года тюлени понесли примерно такие же потери.

К лету 1964 года все, кто занимался этим промыслом, с сожалением поняли, что его судьба решена, а тюлени могут вообще кануть в небытие. Потому что от первоначальной примерно десятимиллионной численности (оценки расходятся) популяции западного стада лысунов осталось немногим более миллиона. Что же касается популяции, обитающей на плавучих льдах к востоку от Гренландии, то от нее осталось не более 200 000 тюленей. Советский Союз также способствовал эпидемии неудержимой алчности, разрешив массовое истребление бельков в Белом море, чтобы извлечь выгоду из охватившей западный мир мании приобретения художественных изделий из тюленьей кожи.

В Норвегии, Канаде и Советском Союзе ведомства, ведающие вопросами регулирования рыболовства и охраны природных ресурсов, были полностью в курсе событий. Ученые этих стран подробно докладывали о создавшемся положении, и, отдавая им справедливость, следует признать, что большинство из них предупреждало о катастрофе, грозившей популяциям лысунов и хохлачей, если немедленно не прекратить это кровопролитие.

Норвегия и Канада проигнорировали эти предупреждения. Советский Союз осенью 1964 года запретил судовой промысел тюленей в Белом море. В ответ на предложение последовать этому примеру представитель канадского министерства рыболовства утверждал, что численность лысунов не только не уменьшается, но даже увеличивается. К тому же, добавил он, недопустимо даже думать о каком-либо покушении на право свободного предпринимательства извлекать законную прибыль из «рационального использования природных ресурсов страны, чрезвычайно важных для канадской экономики».

Норвежцы со своей стороны указали на то, что, поскольку промысловые лежбища тюленей Ледового Фронта и плавучих льдов у восточной [299/300] Гренландии находятся в международных водах, никто не имеет права вмешиваться в действия их зверобоев. И Норвегия не потерпит никаких посягательств на ее право промышлять тюленей в открытом море.

До этого времени широкая публика пребывала в неведении о том, что происходит с тюленями. Вполне возможно, что при сложившемся положении западно-атлантические популяции лысунов и хохлачей так и прекратили бы свое существование, если бы не неожиданный поворот судьбы. В 1964 году небольшая монреальская компания «Артек» заключила с квебекским управлением по туризму контракт на съемку серии рекламных телевизионных фильмов, расхваливающих красоты «Прекрасной Провинции». Отсняв традиционные достопримечательности, режиссер-постановщик вдруг решил, что картинам не хватает «изюминки», которая внесла бы в нее свежее дыхание жизни. Один из его помощников, уроженец островов Магдален, упомянул о том, что там каждую весну охотятся на тюленей, и режиссеру показалось, что это как раз то, что нужно. И вот в марте 1964 года съемочная группа компании «Артека» приезжает на острова и снимает фильм, чтобы показать древнюю и, тем не менее, волнующую историю битвы человека с природой в суровом мире ледяных полей — так сказать, старый Квебек во времена первых поселенцев.

Фильм получился довольно волнующий, но чересчур кровавый. Он запечатлел не только белую ледяную пустыню с алыми пятнами на талом снегу — следами тюленьей бойни, но и душераздирающие сцены убийства самых, пожалуй, трогательных малышей в царстве животных, которых зверобои косили направо и налево ударами окованных железом дубинок, к тому же крупным планом было показано, как с одного из этих прелестных созданий живьем сдирают шкуру.

Показ фильма по франкоязычной программе канадского телевидения произвел на зрителей столь ошеломляющее впечатление, что было решено показать его по общенациональной программе, снабдив английскими субтитрами. Впрочем, о субтитрах можно было и не беспокоиться. Показанные на экране ужасные сцены были красноречивее всяких слов.

Буря протестов против жестокого обращения с животными поднялась после того, как многие зрители, включая американцев, посмотрели программу канадского телевидения. Местные отделения Общества борьбы против жестокого обращения с животными и Общества в защиту животных приобрели копии фильма, устраивали просмотры для широкой публики в подсобных помещениях церквей, зданиях муниципалитетов и школах. На членов парламента и федеральное министерство рыболовства обрушился шквал негодующих писем тысяч простых граждан, требующих немедленно прекратить избиение тюленьих детенышей. Туристическое бюро Квебека в панике попыталось изъять фильм из обращения. Но было уже поздно.

Копии фильма попали за океан, где их размножили и разослали во все концы Европы. В ФРГ д-р Бернгард Гржимек, прославленный зоолог и директор Франкфуртского зоопарка, не только организовал показ его для всех европейских стран, но и стал инициатором всемирной кампании, требовавшей, чтобы правительство Канады «прекратило это кровавое зверство». Растерянные сотрудники канадских посольств оказались в кольце блокады пикетчиков и под дождем гневных писем. Как сказал один раздосадованный поборник тюленьего промысла, которому, разумеется, было совсем не до смеха, «пошла потеха».

Действительно пошла. Хотя правительства Канады и Норвегии поддерживали дельцов, поскольку сами пользовались их поддержкой, все их попытки [300/301] заглушить всеобщее возмущение лишь подливали масла в огонь. Потому что, как пояснил чиновник одного федерального ведомства, «образ прелестного тюлененка плохо уживался в сознании людей с видом кучи выброшенных на лед окровавленных потрохов... факты и цифры тут не помогут. Если бы, скажем, речь шла об убийстве только что появившихся на свет кальмаров, тогда мы, возможно, и отстояли бы свои позиции. Но тюленьи детеныши?»

Взбешенные канадские чиновники перешли в яростное контрнаступление, называя тех, кто возмущался уничтожением тюленей, обманутыми простофилями, слюнтяями и любителями саморекламы. Министерство рыболовства мобилизовало своих специалистов, приказав им опубликовать «подлинные факты». Гневно отрицая обвинения в жестокости, якобы сопровождающей коммерческий промысел тюленей («подобные обвинения порочат честных тружеников-рыбаков»), представители министерства продолжали упорно утверждать, что тюлений промысел является жизненно необходимым и непреходящим элементом канадской экономики и что он ведется на разумных и гуманных началах.

«Промысел тюленей должным образом регулируется»,— заявил достопочтенный X. Р. Робишод, федеральный министр рыболовства, поспешивший ввести первые в истории страны правила, регламентирующие тюлений промысел. Он объявил, что с весны 1965 года участие в охоте на тюленей будет ограничено введением системы лицензий, согласно которой каждый владелец судна или самолета должен уплатить 25 долларов за право «собирать урожай» лысунов или хохлачей. Кроме того, в целях охраны тюленей в заливе Св. Лаврентия министерство установило квоту на добычу не более 50 000 тюленей в год и назначило своих чиновников для контроля за промысловыми операциями и соблюдением законов. Наконец, чтобы опровергнуть обвинения в жестокости, представителей обществ защиты животных пригласили посетить ледяные поля залива Св. Лаврентия, чтобы они воочию смогли убедиться и убедить всех других в том, что тюленей убивают, проявляя всяческое к ним уважение.

Введение лицензий было чистым фарсом. Даже если бы эти взносы действительно взимались, они мало что изменили бы в сложившейся ситуации, так как лицензии выдавали в неограниченном количестве. Надзор министерских чиновников за промыслом тюленей состоял в подсчете шкур, доставленных с мест промысла самолетами и промысловыми судами, причем подсчет этот был весьма приблизительным, и в 1965 году упомянутая квота была превышена примерно на 4000 бельков. Посещение ледяных полей представителями обществ защиты животных было умышленно запланировано в том сезоне на вторую неделю «сбора урожая» и поэтому не состоялось: квоту, как и следовало ожидать, выбрали за первые четыре дня десяток больших судов и не менее шести десятков самолетов, быстро опустошивших лежбища в заливе.

Наконец, квота в 50 000 бельков распространялась только на залив Св. Лаврентия и касалась только больших судов и самолетов. Жители побережья, владельцы малых судов, охотники, вооруженные ружьями и сетями, были по-прежнему вольны убивать где угодно всех тюленей подряд, молодых и старых. Что же касается промысла тюленей на Ледовом Фронте, то по взаимному соглашению между Канадой и Норвегией он продолжался без надзора и без каких бы то ни было — фиктивных или реальных — ограничений.

Мошеннические уловки мистера Робишода, вероятно, принесли бы свои плоды, если бы не стойкость и непримиримость одного единственного человека, Брайана Дэвиса — тридцатипятилетнего иммигранта из Уэльса, который в 1964 году зарабатывал на жизнь в качестве студента-практиканта в школе и одновременно подрабатывал по совместительству [301/302] в ньюобрансуикском отделении Общества защиты животных.

Дэвис видел фильм, сделанный компанией «Артек», и был глубоко потрясен, хотя и не до конца поверил в то, что подобные ужасы могли совершаться в усыновившей его стране. Как же установить истину? Для этого был только один путь, и Дэвис самостоятельно отправился во льды.

«Может быть, это прозвучит высокопарно, но то, что я там увидел, перевернуло мою жизнь,— сказал он мне несколько лет спустя. Вы сами там были и видели, что происходит. Нет слов, чтобы описать подобное варварство. Нельзя было допустить, чтобы оно продолжалось. Я твердо знал, что мне надо было делать».

Долгие годы после этого правительственные чиновники, дельцы и многие журналисты выставляли Дэвиса на осмеяние, называя его корыстолюбивым фанатиком с сомнительными морально-этическими принципами. В то же время любители животных боготворили его, и в их глазах он был современным Франциском Ассизским. Дэвис боролся за спасение тюленей, используя главным образом средства массовой информации, и делал это практически в одиночку, но так умело, что ему удалось превратить образ темноглазого, вызывающего глубокое эмоциональное сочувствие детеныша-белька в международный символ протеста против традиционно безжалостного и эгоистического отношения человека к жизни всех остальных существ на земле.

Избегая умозрительных доводов, Дэвис открыто взывал к чувствам людей, понимая, что у него нет другой возможности одолеть своих могучих противников. Эти враждебные силы не только отвечали злобными поношениями его самого, но и его сторонников. Они пытались утопить их, а заодно и правду о бойне тюленей в потоке издевательских насмешек.

Лицензионные сборы в 25 долларов оказались пустой затеей. Это показал 1966 год, когда в заливе Св. Лаврентия сосредоточилось не менее сотни самолетов и вертолетов. Вместе с промысловыми судами они моментально выбрали квоту в 50 000 тюленей. Весной того года в заливе было добыто около 86 000 бельков и 18 000 взрослых животных.

 

<…>

 

[306]

 

В 1971 году ИКНАФ[40] установила первую квоту для залива Св. Лаврентия в размере 200 000 лысунов для судового промысла и 45 000 — для прибрежных охотников; суммарная квота оказалась на 18 000 особей меньше объема фактической добычи в предшествующем году. К концу промыслового сезона 1971 года зверобои добыли 231 000 тюленей — все, что они смогли добыть, несмотря на большие старания выбрать установленную квоту и узаконить ее на будущее. Поскольку сделать этого не удалось, ИКНАФ ничего не оставалось, как сократить квоту. На 1972 год она была уменьшена до 150 000 [306/307] особей. Однако в том году зверобоям удалось добыть и доставить на берег всего 136 000 тюленей! Не сумели они выбрать установленную квоту и в следующем, 1973 году.

Объем поставок бельков уменьшался, а спрос на них увеличивался. B 1974 году цена за шкурку белька поднялась до 12 долларов. Это побудило зверобоев увеличить количество судов и людей на промысле, что позволило в том году превысить квоту и добыть 154 000 тюленей. В 1975 году цены на бельков снова резко подскочили до 22 долларов за шкурку, и, согласно официальным данным, в этом году было добыто 180 000 арктических тюленей, включая 15 400 хохлачей, против вновь установленной квоты в 15 000 особей этого вида.

В 1975 году аэрофотосъемка показала, что общая численность взрослых лысунов составляет уже менее одного миллиона голов, а по данным доклада д-ра Лавиня, опубликованного Организацией по вопросам продовольствия и сельского хозяйства ООН, популяция лысунов насчитывала не более 800 000 особей в возрасте от одного года и старше. Тревога организаций, выступающих за охрану живой природы и против зверобойного промысла, вынудила ИКНАФ пойти на значительное снижение квоты убоя тюленей до 127 000 в 1976 году.

Промысловики эту квоту проигнорировали. Приплывшая прямо из Норвегии флотилия из восьми больших зверобойных судов плюс семь судов флотилии Карлсена воспользовались вторым подряд «благоприятным ледовым сезоном» и вместе с охотниками побережья превысили установленную квоту на 40 000 тюленей. Нет нужды добавлять, что никакого наказания виновные не понесли.

Теперь даже самым тупоголовым стало ясно, что ИКНАФ является прислужницей промысловиков Норвегии и Канады. Ее главная роль заключается в том, чтобы отвести гнев общественности от правительств этих двух стран, ответственных за ограничения промысла и защиту оставшихся популяций тюленей.

 

Возмущение общественности нарастало. В то время как правительства Канады и Норвегии вкупе с промысловиками своих стран лезли из кожи вон, чтобы скрыть масштабы биоцида, совершаемого против арктических тюленей, их противники не щадили усилий, чтобы привлечь к нему внимание широкой общественности. Одним из свидетелей действий противников зверобойного промысла был журналист Сильвер Дон Камерон — редактор «Уикенд Мэгезин», отправившийся на Ледовой Фронт весной 1976 года. Он был приглашен туда вместе с другими журналистами Брайаном Дэвисом, решившим проверить действенность «Правил охраны тюленей». В мае 1976 года Камерон опубликовал свое сообщение о результатах под заголовком: «Охота на тюленей: Моралите». Даю его в сокращении.

«Правилами использования вертолетов,— сказал мне один из членов отряда Дэвиса,— предусматривается охрана спокойствия тюленей путем запрета посадки в пределах полумили от того места, где их забивают. Поскольку ни одна чартерная компания не пошла бы на риск конфискации ее дорогостоящего вертолета, основанный Дэвисом «Международный фонд защиты животных» (МФЗЖ) был вынужден приобрести собственный аппарат, и Дэвис научился им управлять. В его планы входило посадить [четыре других арендованных вертолета] на безопасном расстоянии от места охоты и затем на своем вертолете переправить пассажиров непосредственно к месту убоя. В случае, если его остановят, он скажет, что наряду с канадским, он обладает гражданством Соединенного Королевства и что, действуя в международных водах за пределами 12-мильной прибрежной зоны, находится, следовательно, вне досягаемости канадских законов.

В 7 часов 30 минут, когда замерзшие гавани и заснеженные леса побережья [307/308] заливает золотистый свет солнца, вертолеты взмыли в воздух и направились на север, пролетая над крохотными рыбацкими поселками, разбросанными на самом северном «пальце» Ньюфаундленда. И вот под нами открылось великолепное зрелище: округлые льдины, кружащиеся в приливных течениях, гряды ледяных торосов, разводья и покрытые тонкой ледяной коркой, словно обернутые в пластиковую пленку, полыньи.

Утро просто великолепное: безоблачное, безветренное и солнечное. В кабине вертолета нам с Дэвисом тепло, как в парнике. Севернее пролива Белл-Айл Дэвис снижает вертолет, чтобы получше рассмотреть во льдах пару судов, но мы не видим никаких тюленей. Летим дальше; четыре других наших вертолета, словно москиты, висят над ледяными полями в прозрачном безбрежье неба.

Наконец на горизонте появляются силуэты трех кораблей, отстоящих друг от друга до предела видимости. Они «жируют» — убивают тюленей. Наши арендованные вертолеты садятся на лед на почтительном расстоянии от ближайшего судна. Брайан подлетает поближе к месту охоты, и мы различаем внизу темные туловища самок, корчащиеся тельца бельков и тянущиеся к судну ярко-красные полосы на белом льду.

Брайан сажает вертолет ярдах в двухстах от «Арктик эксплорера» [одного из судов Карлсена] из Галифакса. Воздух полнится криками тюленей. Длинные красные следы ведут к месту, откуда груды шкур поднимались лебедкой на борт судна... А в десяти футах от меня горюет несчастная тюлениха.

Раскачивая взад и вперед свою трехсотфунтовую тушу, она ритмично поднимает кверху голову и протяжно воет от горя: у ее брюха лежит темно-фиолетовая куча мяса — все, что осталось от ее детеныша. Пока я смотрю на нее, рев прекращается; кажется, что она еще пытается выть, но голос пропал, и она лишь не переставая раскачивается взад и вперед.

Картина напоминает поле битвы. Насколько хватает взор, лед вокруг забрызган кровью. Громко кричат пока живые бельки, чьи матери ушли под воду. На горизонте видны освещенные солнцем темные силуэты размахивающих дубинками охотников. Наша группа, тяжело ступая по льду, подходит к проруби и останавливается, чтобы взглянуть, как мимо нас с грандиозностью балерины проплывает тюлениха. Крохотные тельца бельков — размером не больше куска жаренного мяса после того, как с них содрали шкуру и жир,— жутковато пялятся на нас вылезшими из орбит глазами из черепов, размозженных дубинками зверобоев.

То тут то там полощутся на ветру красные флажки на собранных в кучи «скальпах». В этом месте на льдине орудуют четверо зверобоев. Когда они приближаются к бельку, его мать один-два раза метнется в их сторону, но потом соскользнет с льдины в воду. Словно бейсбольная бита, взлетает вверх пропитавшаяся кровью дубина зверобоя. Слышится глухой удар — будто колотушкой по большому барабану — это бита раскалывает череп тюлененку. Из глаз, носа, и рта белька струями течет темно-красная кровь. Белек судорожно дергается и корчится от боли, передаваемой мышцам умирающей нервной системой, а зверобой спокойно достает длинный нож и начинает точить на оселке стальное лезвие. Продольным разрезом он вспарывает брюхо белька от подбородка до задних ласт: тюлененок раскрывается, будто кошелек с молнией, его жир колышется словно желе; на холодном воздухе от внутренностей идет пар.

Мы направляемся к ближайшему флагу и по дороге видим действительно кошмарное зрелище: еще живую тюлениху с размозженным черепом, мелко дышащую скошенной набок мордой. Наши женщины кричат, некоторые плачут, другие выходят из себя от ярости. Они бегут к ближайшим зверобоям.

«Пожалуйста, добейте ее, избавьте ее от страданий»,— кричит им Лиза.

[308/309] Зверобои отказываются выполнить просьбу. По закону им не разрешается убивать взрослых тюленей на этой ранней стадии охоты, но они могут «обороняться», если тюлениха мешает им работать. «Возьмите флагшток,— говорит Лизе один из зверобоев,— и добейте ее сами».

Слышится клекот мотора снижающегося вертолета министерства рыболовства. Лиза бежит к нему, махая руками чиновнику службы охраны. «Там тюлениха...»

«Ничем не могу помочь,— говорит ей чиновник.— У меня нет оружия. И я не доктор». Он подходит, смотрит, затем садится в вертолет и улетает. Делать нечего, мы идем дальше за охотниками, оставляя позади агонизирующую тюлениху.

То, что мы наблюдаем, похоже скорее на убийство котят молотком-гвоздодером. Это никак нельзя назвать «охотой». Сегодня, словно нарочно, льдины спаяны вместе и с неба ярко светит теплое солнце. Как зрелище, тюленье стадо просто незабываемо: куда хватает глаз, бельки и тюленихи забили во льдах все углы и щели. Черные лоснящиеся головы то и дело высовываются из прорубей и полыней, осматриваются вокруг и затем все вместе разом исчезают под водой. Безбрежная пустыня просто кишит жизнью».

Когда группа Камерона вечером вернулась на сушу, канадская конная полиция конфисковала вертолет Дэвиса, обвинив его в нарушении «Правил охраны тюленей». Конфискованы были и два вертолета, принадлежавших движению протеста «Гринпис». После опубликования статьи Камерона новый министр рыболовства Ромео Ле Бланк заявил в одном из своих интервью, что он преисполнен решимости соблюдать законы страны и охранять тюленей. В этих целях он планирует запретить охоту на тюленей для всех лиц, кроме зверобоев, действующих на законных основаниях.

Его дела не разошлись со словами. В июне 1977 года вышли новые «Правила охраны тюленей», провозгласившие незаконным и наказуемым арестом любое действие, мешающее зверобоям заниматься своим настоящим делом. Одновременно было объявлено, что отныне чиновники службы охраны наделяются полицейскими полномочиями и будут вооружены для проведения «Правил» в жизнь.

[309]

 

<…>

 

[316]

Как и каждый год со времени его основания, «Международный Фонд защиты животных» Брайана Дэвиса направил группу своих наблюдателей на место тюленьего промысла в заливе Св. Лаврентия. Группа включала представителей торонтского Общества гуманного обращения с животными и американского Института защиты животных. Со своей базы в Шарлоттауне — столице острова Принца Эдуарда — эта группа несколько раз до начала промыслового сезона посетила места щенных залежек. Несмотря на то, что эти экспедиции, проводимые до начала охоты, носили законный характер, они послужили поводом для нападок на их участников со стороны должностных лиц из управления охраны рыболовства.

Утром 8 марта членов группы разбудил шумный скандал, устроенный толпой, собравшейся у их мотеля в Шарлоттауне. Группу зверобоев, специально доставленную на это представление самолетом из Ньюфаундленда, поддерживала толпа от шестидесяти до ста рыбаков острова Принца Эдуарда. Участники этого сборища угрожающе потребовали: или члены группы МФЗЖ (среди которых было несколько женщин) добровольно уберутся с острова Принца Эдуарда до пяти часов утра, или их придется «вымести оттуда, как сор». Кто знает, может быть, это была пустая угроза, но через несколько дней, когда группа МФЗЖ попыталась спустить на воду небольшой катер в заливе Сэвидж-Харбор, ее атаковала другая толпа и нанесла серьезные повреждения катеру и грузовику.

Были и другие столкновения. 22 марта зверобойные суда «Честер» и «Текновенчур» вошли во льды залива Св. Лаврентия, где находились щенные залежки, и начали убивать тюленей. [316/317] «Честер» принадлежал Судоходной компании Карлсена, а «Текновенчур» промышлял тюленей для компании «Карино». Но уже через два дня с начала «жировки» зверобоев на сцене появилось третье судно. Это был старый траулер «Си Шеперд-II»[41] с экипажем из 16 мужчин и 5 женщин, членов общества по охране природы под тем же названием — организации радикалов во главе с Полем Уотсоном, который уже приобрел достаточно широкую известность своими прямыми действиями против пиратствующих китобоев. Рано утром 24 марта «Си Шеперд» продрался сквозь плавучие льды к «Честеру»; покинувшие его зверобои работали на льду, оставляя на талом снегу одной залежки за другой рубиново-красные пятна, сверкающие в лучах восходящего солнца,— свидетельства убийства и свежевания тюленей.

Прибытие «Си Шеперда» не было неожиданным. Несколькими днями раньше Уотсон говорил, что его группа готова непосредственно воспрепятствовать промыслу, если узнает, что зверобои убивают детенышей. Находясь под наблюдением неотступно следовавших за ним канадских правительственных судов, «Си Шеперд» сначала блокировал выход из гавани Сент-Джонса, а затем, убедившись, что из нее не вышло ни одно судно, взял курс на залив Св. Лаврентия. Вечером 23 марта «Честер» и «Текновенчур» получили предупреждение о подходе «Си Шеперда». «Текновенчур», несмотря на неполадки в двигателе, поспешил уйти в Галифакс, а «Честер» остался на месте. Под косыми взглядами зверобоев, многие из которых были ньюфаундлендцами, старый рыболовный траулер Уотсона, подавая сигналы сиреной, упорно надвигался на «Честера». Когда расстояние между судами сократилось до длины корпуса, Уотсон переложил руль и, выйдя на крыло ржавого мостика, выкрикнул свой ультиматум: «Честер» должен немедленно прекратить промысел тюленей, или же ему придется отвечать за последствия, когда траулер протаранит льдину, на которой звероловы убивают детенышей.

Видавший виды норвежский капитан решил не провоцировать Уотсона и включил собственную сирену, по сигналу которой его зверобои быстро поднялись на борт «Честера». И пока треск морзянки разрывал весенний эфир, несколько мелких рыболовных судов с островов Магдален со зверобоями на борту благоразумно вернулись в свой порт.

Утреннее солнце ярко освещало мирную картину, среди паковых льдов безмятежно отдыхают два корабля, царящий вокруг покой нарушается разве что блеянием тюленят, призывающих своих матерей. Но вот уже воздух сотрясается от настырного грохота вертолетных винтов.

Следующие сутки над «Си Шепердом» ревели и грохотали вертолеты министерства рыболовства и канадской конной полиции (ККП), а также самолеты слежения канадских ВВС. Появившись на горизонте, громадный ледокол канадской береговой охраны «Джон А. Макдональд» быстро пробился через пак и занял позицию в непосредственной близости от судна Уотсона. Уотсон не подчинился устным, зрительным и радиосигналам, приказывавшим его судну отправиться в магдаленский порт Кап-о-Мёле,— пока «Честер» остается у льдины с залежкой, «Си Шеперд» также не уйдет отсюда. Один из полицейских вертолетов попытался высадить вооруженный десант на судно Уотсона, но тут же отвернул в сторону, как только увидел на его палубе заграждение из колючей проволоки.

В воскресенье 26 марта это «неразумное вмешательство в права простых канадцев зарабатывать себе на жизнь» было быстро пресечено. Пока громада корпуса стометрового «Макдональда» встала поперек у носа [317/318] «Си Шеперда», мешая ему уйти, к месту действия подошел второй ледокол, «Сэр Уильям Александер», с отрядом сил «быстрого реагирования» канадской конной полиции на борту. Вот как описывает последовавшие события один из добровольцев «Си Шеперда»:

«Задев край кормы «Си Шеперда», «Сэр Уильям Александер» прошел по правому борту и снес подвешенным к подъемной стреле грузом наше проволочное заграждение. На палубу полетели канистры со слезоточивым газом, а на окна ходового мостика и на выхлопные трубы были наведены брандспойты водяных шлангов. По спущенной сходне на палубу «Си Шеперда» сбежала группа людей, вооруженных ножами, ломами и огнестрельным оружием. На высившемся над нами носу «Джона Макдональда» выстроилась шеренга полицейских ККП с автоматическими винтовками в руках. Над местом проведения операции зависли два вертолета. Через пять минут всех нас выстроили на палубе в наручниках».

В неотапливаемом трюме ледокола пленников доставили в порт Сидни в Новой Шотландии, откуда их на военно-транспортном самолете переправили в Гаспе, где и посадили в тюрьму за нарушение «Правил охраны тюленей». 21 декабря 1983 года провинциальный судья Квебека Ивон Мерсьер предъявил Уотсону и его жене обвинение в совершении ряда «страшных» преступлений, среди которых было и противозаконное нахождение в пределах полумили от места тюленьего промысла. Уотсон был оштрафован на 5000 долларов и приговорен к пятнадцатимесячному тюремному заключению. Его старший механик был оштрафован на 4000 долларов и получил три месяца тюрьмы. Остальные члены экипажа были оштрафованы на 3000 долларов каждый. «Си Шеперд-II» стоимостью 250 000 долларов был конфискован.

Для сравнения приведем другой пример преступления и наказания. Той же весной восемь рыбаков из Новой Шотландии, занимавшиеся ловом омаров, согнали работников рыбоохраны с их двух катеров, которые они потом подожгли и потопили. Этим восьмерым, обвинив их в пиратских действиях, вынесли условный приговор, предусматривающий принудительные общественно полезные работы, вместо того чтобы заставить их уплатить штраф или покрыть причиненный ущерб.

[318]

 

<…>

 

[327]

Взгляд в будущее

Я сижу у окна своего дома на берегу Атлантического океана. Моя работа над книгой близится к концу. Перевернуто много черных страниц кровавой летописи. Вопрос, с которого начиналась книга, получил свой ответ.

Мир живой природы погибает у нас на глазах.

Мой взор устремлен к югу, туда, где неспокойные воды залива сливаются с небом,— там дальше Северная Атлантика гонит свои волны на восточное побережье материка. Я уношусь мыслями в прошлое, стараясь представить себе, как это было...

Стая за стаей проплывают, фонтанируя, большие и малые киты через воды, повсюду подернутые рябью от множества рыбы. Небо темнеет от туч кружащихся в воздухе олуш, моевок и подобных им пернатых созданий. Каменный палец, которым оканчивается длинный пляж за моими окнами, усеян отдыхающими тюленями. В глубине бухты, на дне, царствуют моллюски и омары, а среди живых плавучих островков из обыкновенных гаг внезапно появляется множество массивных голов. На изогнутых, как турецкая сабля, клыках отсвечивают солнечные блики... Видение исчезает.

И вот я вижу мир таким, как он есть.

В необъятном просторе неба, моря и прибрежной полосы — ни души, только высоко в синеве парит одинокая чайка — единственное живое пятнышко на всей этой огромной, почти пустой сцене.

Когда наши предки начинали осваивать Американский континент, им казалось, что богатства животного мира в Новом Свете неисчислимы и неистощимы. Уязвимость этой живой структуры, сложность и хрупкость ее легко ранимых компонентов были за пределами их понимания. Но в их защиту можно сказать только одно — они не представляли неизбежных последствий своего чудовищного хищничества.

Нам же, живущим сегодня людям, нет оправдания за осуществляемый нами биоцид и его ужасающие последствия, ибо современный человек имеет все больше и больше возможностей видеть сложную взаимосвязь всего живого в этом мире. Считать, что в наше время незнание может служить оправданием, могут только те, кто умышленно хочет оставаться в неведении.

Из истории нашего континента не выкинешь пять веков, когда мы сеяли [327/328] смерть на земле. И все-таки у нас, видимо, начинает пробуждаться совесть и появляется желание подумать не только о наших ближайших нуждах и потребностях. Пусть с опозданием, но мы, кажется, пытаемся снова вступить в сообщество живых существ, от которого мы так давно отвернулись и превратились в его смертельных врагов.

Однако всемогущие органы управления все еще руководствуются в своих действиях и поступках отнюдь не благоразумием. Гораздо чаще благоразумие обнаруживают отдельные личности. Возмущенные чрезмерной жестокостью людей по отношению к животному миру, они начинают восставать против превращения человека в зверя-убийцу.

Объединяясь в группы, влияние которых непрерывно возрастает, они бросают вызов сильным мира сего, выступая против опустошения живой природы ради политических соображений, наживы или развлечения. Чтобы убедиться в эффективности борьбы этих групп, достаточно вспомнить об успехах, достигнутых ими лишь за последние несколько лет. Один из ярких примеров — их активная за последние годы деятельность в защиту арктических тюленей. Несмотря на яростное сопротивление сторонников прежнего порядка промысла, защитники тюленей постепенно обретают все большую уверенность в своей победе.

Я связываю свои собственные надежды на возрождение и продолжение жизни на Земле с вновь возникшей решимостью человечества восстановить нашу неразрывную связь с живой природой, со стремлением признать обязанности, возложенные на нас как на самый сильный и совершенно уникальный из когда-либо существовавших видов на Земле, с тем, что мы готовы начать возмещать колоссальный ущерб, который причинили природе. Если мы не свернем с этого нового пути, то, возможно, нам удастся сделать человека человечным... в конце-то концов.

И тогда Море Кровопролития сможет снова стать Морем Жизни.

 



Примечания

[*] Фарли Мак-Гилл Моуэт (р. 1921) — канадский писатель, натуралист, исследователь. Автор увлекательных и остроумных книг «Не кричи “волки”» и «Собака, которая не хотела быть просто собакой».

[1] Slaughter — жестокое массовое убийство, резня, бойня; избиение. (англ.)

[2] Небольшое двухмачтовое парусное судно.— Прим. перев.

[3] С 16.00 до 18.00 и с 06.00 до 08.00 (у англичан); с 00.00 до 04.00 (у нас).— Прим. перев.

[4] Река Св. Лаврентия.— Прим. перев.

[5] Из группы алгонкинов, ранее обитавших в Манитобе и Саскачеване.— Прим. перев.

[6] Морская сорока (фр.).Прим. перев.

[7] 1 унция = 28,3 г.— Прим. перев.

[8] Уильям Генри Хадсон, писатель и натуралист (1841 —1921).— Прим. перев.

[9] Buffle (фр.) — буйвол, американский бизон; буйволовая кожа; buff (англ.) — буйволовая или толстая бычья кожа.— Прим. перев.

[10] Это слово означает различных представителей семейства быков: буйвола, бизона, зубра, тура и пр.

[11] Испанский адмирал, колонизатор Флориды (1519—1574).— Прим. перев.

[12] Ошибка историков объясняется тем, что после истребления бизонов на восточном побережье французские торговцы шкурами переключились на торговлю лосиными шкурами, оставив за ними название «буйволовых».

[13] Власть феодального властелина, сюзерена.— Прим. перев.

[14] Олени вапити, когда-то широко распространенные по всему Антлантическому побережью, в настоящее время считаются вымершими. Лесные олени карибу, в свое время столь же многочисленные и широко распространенные, практически исчезли из восточных районов своего обитания. В результате жестокого преследования охотниками за шкурами, а позднее — охотниками-спортсменами исчез из большинства прибрежных районов и американский лось, сохранив умеренную численность в отдельных местах, например на Ньюфаундленде. Однако лось полностью исчез примерно с трех четвертей своего прежнего ареала в восточных районах.

[15] Джон Смит (1580—1631) — английский капитан, основатель Виргинии.— Прим. перев.

[16] «Baitfishes» (англ.). Bait— приманка, наживка; fishes — рыбы. — Прим. перев.

[17] Большая Ньюфаундлендская банка (близ острова Ньюфаундленд).— Прим. перев.

[18] Головоногие моллюски.— Прим. перев.

[19] Аргументы в пользу производства рыбной муки противоречат всякой логике. В качестве продукта питания животных для получения Привеса в один фунт мяса требуется около центнера рыбы (в живом весе). Два центнера удобрения из рыбной муки дают менее полутора килограммов растительного белка.

[20] «Убивать лосося» — этот термин традиционно использовался как рыбаками-любителями, так и промысловиками.

[21] Лейф Эйриксон (Лейф Счастливый) — историческая личность, по-видимому, около 1000 года достиг Северной Америки.

Винланд (Vinland) — Страна винограда — название, данное норманнами части северо-восточного побережья Северной Америки.— Прим. перев.

[22] Испанское или португальское вооруженное купеческое судно.— Прим. перев.

[23] Red Bay (англ.) — Красная Бухта.— Прим. перев.

[24] Ньюфаундленда.— Прим. перев.

[25] В местах, где приливы были достаточно высокими, туши часто оставляли на грунте у берега при полной воде и разделывали их, когда они просыхали после отлива.

[26] Одномачтовое парусное судно.— Прим. перев.

[27] Sperm (acet) whale (англ.) — кашалот. — Прим. перев.

[28] Amber grease (англ.) — янтарный жир; ambergris — амбра.— Прим. перев.

[29] Мелкий каменный инструмент, изготовленный из осколков или из отщепов более крупных камней.— Прим. ред.

[30] Очень редко самка рождает двух бельков.— Прим. перев.

[31] Harp (англ.) — арфа; harp seal — лысун, или гренландский тюлень.— Прим. перев.

[32] Морской волк из пролива (фр.).Прим. перев.

[33] Морские звери (фр.).Прим. перев.

[34] Гандшпуг (голл.) — деревянный или железный рычаг для подъема и передвижения тяжестей на корабле.— Прим. перев.

[35] Своеобразный полый кожистый вырост, сообщающийся с носовой полостью. При возбуждении эта полость наполняется воздухом.— Прим. ред.

[36] Blueback (англ.) — «синеспинка».— Прим. перев.

[37] Типа шхуны, шхуна-барк. — Прим. перев.

[38] За единицу времени.— Прим. перев.

[39] До 1949 года Ньюфаундленд был независимой территорией». Начиная с 1949 года, когда он стал провинцией Канады, федеральное правительство страны несет ответственность за тюлений промысел в прибрежных водах острова, так же как и в заливе Св. Лаврентия.

[40] ИКНАФ — Международная комиссия по рыболовству в Северо-Западной Атлантике.

[41] «Sea Shepherd» (англ.) — «морской пастырь».— Прим. перев.