Главная / Библиотека / Юмор

Шуточная английская поэзия

Г.К. Честертон

Перевод Ю. Шрейдера

АРИСТОКРАТ
(Из сборника стихов 1915 г.)

Конечно, дьявол-джентльмен и вас зовет зайти
К себе на дачу в Кактамбишь (это рядом, по пути).
Как истый лорд, он любит спорт — там куча новостей,
Опасных схваток, ярких сцен и дьявольских страстей.
Он в херувима на лету сумеет влепить заряд.
Он для Нептуна ловит в сеть русалок и наяд.
От шелухи никчемных звезд очистит свод небес,
Корону Бога самого утащит ловкий бес,
Ее заткнет он на чердак, задвинув на засов,
Поскольку дьявол — джентльмен и зря не тратит слов.
    * * *
Ослепнуть лучше было б вам, остаться без рук и ног,
Любви не знать, и сердце разбить, чем переступить порог
Маленькой дачи в Кактамбишь, где богатством полон дом,
Где люди умны и счастья полны, но все идет вверх дном.
Есть вещи, лучше их не знать, они вам не нужны.
От счастья гибнет больше душ, чем с горя и нужды.
Великолепный яркий день встает мрачней темноты,
Шипы останутся от роз, когда увянут цветы.
За синей птицей мы бежим, а это унылый черт.
Он словом своим не дорожит — он джентльмен и лорд.

КЛАДБИЩЕНСКАЯ ЭЛЕГИЯ
(Из сборника «Баллада Св. Варвары», 1922 г.)

У тех, кто трудился для Англии,
Могилы в земле родной.
Над их крестами в Англии
Пчел медоносный рой.

Те, кто дрались за Англию, —
Доблестные стрелки.
Бедная, бедная Англия,
Могилы их далеки.

Те же, кто правит в Англии,
Ее старейшин совет.
Бедная, бедная Англия,
Могил для них еще нет.

МЫ ГУМАНИСТЫ
(Из сборника «Новые стихотворения», 1932 г.)

Люблю я человечество
Так горячо и чисто!
Но все-таки французу
Не стать британцем истым.

Идея братства общего
Светла и прогрессивна:
Любезны мне все нации,
И лишь одна противна.

Удобен этот компромисс —
Любить людей частично,
Идет об этом разговор
В дискуссиях публичных.

И за обеденным столом
Заводится беседа
Как человечество любить
И ущемить соседа.

Английская классическая эпиграмма

Переводы С. Маршака и В. Васильева

Томас Уайет (1503—1542)

Возлюбленной, которую автор поцеловал против её воли

Из-за того, что в сладкий час свиданья,
Осмелился я вас поцеловать,
Клоринда, вы полны негодованья
И рады бы меня четвертовать.
Так прикажите в виде наказанья
Губами прикоснуться к вам опять:
От первого, Клоринда, поцелуя
Я полумёртв, от нового — умру я.

Томас Джордан (1612—1685)

Солдат и Бог нам всех дороже
В тот час, когда беда грозит.
Но стоит ей минуть, и что же?
Солдат отвержен, Бог забыт.

Роберт Бёрнс (1759—1796)

Эпитафия бездушному дельцу

Здесь Джон покоится в тиши.
Конечно, только тело…
Но, говорят, оно души
И прежде не имело!

К портрету духовного лица

Нет, у него не лживый взгляд,
Его глаза не лгут.
Они правдиво говорят,
Что их владелец — плут.

Надпись на могиле сельского волокиты

Рыдайте, добрые мужья
На этой скорбной тризне.
Сосед покойный, слышал я,
Вам помогал при жизни.

Пусть школьников шумливый рой
Могилы не тревожит…
Тот, кто лежит в земле сырой,
Был им отцом, быть может!

Надгробная надпись

Прошёл Джон Бушби честный путь.
Он жил с моралью в дружбе…
Попробуй, дьявол, обмануть
Такого Джона Бушби!

Надпись на могиле школьного педанта

В кромешный ад сегодня взят
Тот, кто учил детей.
Он может там из чертенят
Воспитывать чертей.

Уильям Блейк (1757—1827)

Разговор духовного отца с прихожанином

— Мой сын, смирению учитесь у овец!..
— Боюсь, что стричь меня вы будете, отец!

Анонимные эпиграммы в сборниках XVIII века

Надпись на старинных солнечных часах

Нет от убийцы-Времени защиты,
Но, убивая Время, с ним мы квиты.

У врача Мида

Плутон вскричал: «У Стикса доктор Мид!
Не принимать!! Он всех тут воскресит».

На указ о браках августейших особ

Том Дику молвил: «Что за бред:
Принц может становиться
Монархов в восемнадцать лет,
Лишь в двадцать пять — жениться.

Уж коль он в силах сесть на трон,
Чтоб управлять державой,
Так неужель не в силах он
Жениться, Боже правый?!»

Дик отвечал: «Ты дуралей.
Клянусь душой и телом:
Женою управлять трудней,
Чем королевством целым»

Уильям Космо Монкхауз (1840—1901)

Опасный номер

Улыбались три смелых девицы
На спине у бенгальской тигрицы.
Теперь же все три —
У тигрицы внутри,
А улыбка на морде тигрицы.

Хилэр Беллок (1870—1953)

Соблазн

Хвалился дьявол в дружеской беседе:
Что соблазнил сиятельную леди,
Но безрассудно было хвастовство!
Кто соблазнил кого?
        Она — его!

Уолтер де ла Мар (1873—1956)

Литературные воспоминания

Припомнив прошлое с усильем,
Писала бабушка о том,
Что с ней встречался Вордсворт Вильям
И старый Кольридж ей знаком.

В атлас и кружева одета,
Она дремала на лугу,
Когда великих два поэта,
Причмокнув, молвили: — Агу!

Они ушли куда-то оба,
Но на любезные слова
Успела юная особа
Ответить классикам: — Уа!

Джордж Ростревор Гамильтон (1888—1967)

На художника-портретиста

В своих портретах, как ни бился,
Добиться сходства он не мог.

Его детьми утешил Бог, —
И в них он сходства не добился!..

Джастин Ричардсон (1900—1975)

В ободрение невеждам

Ни Элиота в руки я не брал,
Ни Одена. Не правда ли, скандал?
Но вот уж я смелей смотрю на мир,
Узнав, что не читал их и Шекспир.


Из Книги NONсенса

Переводы Г. Кружкова

Хилэр Беллок (1870—1953)

Лягушка

Всегда отменно вежлив будь
С лягушечкою кроткой,
Не называй ее отнюдь
«Уродкой-бегемоткой»,

Ни «плюхом-брюхом-в-глухомань»,
Ни «квинтер-финтер-жабой»;
Насмешкой чувств ее не рань,
Души не окорябай.

Но пониманием согрей,
Раскрой ей сердце шире —
Ведь для того, кто верен ей,
Нет друга преданней, нежней
И благодарней в мире!

Замороженный мамонт

Их доныне находят в тайге иногда,
Вмерзших в глыбы прозрачные вечного льда
На пространствах Восточной Сибири.
Как известно кочующим там дикарям,
Замороженных мамонтов можно «ням-ням»,
Лишь котел надо выбрать пошире:
Важно, чтобы никто из туземцев тайком
Не прельстился еще не готовым куском —
Потому-то в котел их кладут целиком
И отваривают в мундире.

 

Г.К. Честертон (1874—1936)

Посвящение к «Шуткам седобородых»

Мы были не разлей вода,
      Два друга — я и он,
Одну сигару мы вдвоем
      Курили с двух сторон.

Одну лелеяли мечту,
      В два размышляя лба;
Все было общее у нас —
      И шляпа, и судьба.

Я помню жар его речей,
      Высокой страсти взлет,
Когда сбивался галстук вбок,
      А фалды наперед.

Я помню яростный порыв
      К свободе и к добру,
Когда он от избытка чувств
      Катался по ковру.

Но бури юности прошли
      Давно — увы и ах! —
И вновь младенческий пушок
      У нас на головах.

 И вновь, хоть мы прочли с тобой
      Немало умных книг,
Нам междометья в трудный час
      Приходят на язык.

Что нам до куколок пустых!
      Не выжать из дурех
Ни мысли путной, сколько им
      Не нажимай под вздох.

Мы постарели, наконец,
      Пора и в детство впасть.
Пускай запишут нас в шуты —
      Давай пошутим всласть!

И если мир, как говорят,
      Раскрашенный фантом,
Прельстимся яркостью даров
      И краску их лизнем!

Давным-давно минули дни
      Унынья и тоски,
Те прежние года, когда
      Мы были старики.

Пусть ныне шустрый вундеркинд
      Вникает с головой
В статистику и в мистику
      И в хаос биржевой.

А наши мысли, старина,
      Ребячески просты;
Для счастья нужен мне пустяк —
      Вселенная и ты.

Взгляни, как этот старый мир
      Необычайно прост, —
Где солнца пышный каравай
      И хороводы звезд.

Смелей же в пляс — и пусть из нас
      Посыплется песок, —
В песочек славно поиграть
      В последний свой часок!

Что, если завтра я умру? —
      Подумаешь, урон!
Я слышу зов из облаков:
      «Малыш на свет рожден».

Единение философа с природой

Люблю я в небе крошек-звезд
      Веселую возню;
Равно и Солнце, и Луну
      Я высоко ценю.

Ко мне являются на чай
      Деревья и Закат;
И Ниагарский у меня
      Ночует водопад.

Лев подтвердить со мною рад
      Исконное родство
И разрешает Лёвой звать
      По-дружески его.

Гиппопотам спешит в слезах
      Припасть ко мне на грудь.
«Крепись, дружище, — я твержу, —
      Былого не вернуть!»

Порой, гуляя между скал,
      Встречаю я Свинью —
 С улыбкой грустной и смешной,
      Похожей на мою.

Гусь на меня косит зрачком,
      Точь-в-точь как я глазаст.
Слон позаимствовал мой нос
      И вряд ли уж отдаст.

Я знаю тайный сон Земли,
      Преданье Червяка;
И дальний Зов, и первый Грех —
      Легенды и века.

Мне мил не меньше, чем Жираф,
      Проныра Кашалот,
Нет для меня дурных зверей
      И нет плохих погод.

Люблю я в поле загорать;
      А если дождь и гром,
Неплохо и на Бейкер-стрит
      Сидеть под фонарем.

Зову я снег! — но если вдруг
      Увесистый снежок,
С какого неба он упал,
      Ребятам невдомек.

Зову я морось и туман:
      Меня не огорчит,
Что кончик носа моего
      В дали туманной скрыт.

Скорей сюда, огонь и гром,
      И дождь, и снег, и мрак:
Сфотографируемся все
      В обнимочку — вот так!

Эмиль Виктор Рью (1890—1972)

Монолог черепахи,
вновь посетившей грядку с салатом,
хотя ей уже давно было пора вкушать
послеобеденный сон на клумбе
среди голубых незабудок

Растительная пища —
Такая вкуснотища!

Ночные мысли черепахи,
страдающей от бессонницы
на подстриженном газоне

Земля, конечно, плоская;
Притом ужасно жесткая!

Пираты на острове Фунафути

На свете множество чудес,
      внимания достойных,
Но Фунафути — образец
      чудес благопристойных.
Не сыщешь острова в морях
      от Горна до Босфора
С такой тактичной фауной,
      с такой любезной флорой.

Там обезьянки не шалят,
      галдя на всю опушку,
А только нюхают плоды
      и потчуют друг дружку.
Там пальмы, встав на берегу,
      всем кланяются дружно,
Какой бы ветер ни подул —
      восточный или южный.

Но вот в один прекрасный день
      к тем благодатным пляжам
Приплыл разбойничий корабль
      с ужасным экипажем:
Джим Кашалотто, Джеки Черт,
      Сэм Гроб и Билл Корова,
Кот Вырвиглаз и старый Хью —
      один страшней другого.

И первым сушу ощутил
      их шкипер Джеки Черт:
Сэм Гроб, ворочая веслом,
      смахнул его за борт.
Пиратов ужас охватил,
      повеяло расправой,
Но шкипер вдруг заговорил
      с улыбкою слащавой:

—  Прошу прощенья, мистер Гроб,
      вина была моя.
Забудем этот инцидент!
      Скорей сюда, друзья!
Позвольте вашу руку, Джим.
      Я помогу вам, кок.
Ах, осторожней, мистер Хью,
      Не замочите ног!

Пираты слушали дрожа.
      Голодный львиный рев
Не показался б им страшней
      галантных этих слов.
Но только на берег сошли —
      их тоже охватило
Желание себя вести
      необычайно мило.
— Здесь у меня, — промолвил Джим,
      сухое платье есть.
Прошу, воспользуйтесь им, сэр,
      уж сделайте мне честь.
—  Вы правы, — шкипер отвечал. —
      Чтоб исключить ангину,
Воспользуюсь. Пардон, друзья,
      я вас на миг покину.

 Был сервирован на песке
      изысканный обед,
И не нарушен был ни в чем
      сложнейший этикет.
Приличный светский разговор
      журчал непринужденно,
Никто не лез ни носом в суп,
      ни пальцем в макароны.

Приятный вечер завершен
      был тихой песней Сэма,
И слушал песню капитан,
      роняя слезы немо.
— Вот так певала перед сном
      мне матушка когда-то...
Ах, милый Сэм, скажи, зачем
      веду я жизнь пирата?

Друзья свели его в постель
      и сами зарыдали,
И нежно сняли сапоги,
      и валерьянки дали,
И челюсть новую его
      переложили в кружку,
И грелку сунули к ногам,
      и саблю под подушку.

Потом, молитву сотворив,
      разделись аккуратно,
Без грубых шуток и божбы,
      пристойно-деликатно,
И мирно отошли ко сну,
      умыв лицо и шею,
И в грезах видели всю ночь
      порхающую фею.

Они отплыли на заре.
      Но только за кормою
Сокрылась чудная земля,
      пошло совсем иное:
Все утро хмурились они
      и пили ром без меры,
И растеряли навсегда
      приличные манеры.

А на волшебном берегу,
      на дальнем Фунафути,
Все так же ветер шелестел
      о мире и уюте.
Черепашонок спал в песке,
      и устрицы вздыхали,
И солнце озирало мир
      без гнева и печали.

Спайк Миллиган (1918)

Ошибка

В пустыне, чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Лев, проходя на водопой,
Съел по ошибке почтальона.

И что же? Он теперь грустит,
Грустит, несчастный, и скучает:
Хотя он очень, очень сыт,
Но писем он не получает.

Обжора

Друзья, мне тяжело дышать,
Последний час настал...
Проклятый яблочный пирог!
Меня он доконал.

Я слишком много съел сардин
И заварных колец...
Пусть этот маленький банан
Мне подсластит конец.

Увы, недолго на земле
Мне остается жить!..
Друзья, салату-оливье
Нельзя ли подложить?

Не плачьте, милые мои,
Тут слезы не нужны!..
Вот разве пудинга кусок
И ломтик ветчины...

Прощайте! Свет в очах погас,
И жизни срок истёк.
Эх, напоследок бы сейчас
Поесть еще разок!..




(*) Вопреки своему названию, сборник «Шутки седобородых» написан 26-летним автором и посвящён другу юности Эдмунду Клерихью Бентли.