Главная / Библиотека

Лариса Патракова
Избранные стихотворения

«Многоголосье жаркое похвал…»

Плач матери

«Такая прозрачность осеннего воздуха…»

На лесах собора Рождества Богородицы

«Долиной плача проходя однажды…»

«Стихом огонь случайный укротить…»

«Ничего не хочу! И богатства не надо…»

«И завтра Спас. Не уставала ждать…»

«В тишине прогремит гроза…»

«И я не обнаружила себя…»

Соловки

«Мой, сам себя насытивший народ…»

«Окутаны друг другом, как плащом…»

Дом в Михайловском

Сумерки в лесу

«Да я ли не помню начало дня…»

«Июль – месяц великих трав…»

«Таких трав, озаренных обыденным солнцем, истома…»

«Минет осень, и старые ветры…»

«Билась над тайной любви, но она не моя…»

«В закатную воду, по гребню меж светом и тенью…»

«Минул день, и особенной радости нет…»

«На перекрестке дара и судьбы…»

«Мой старый монах, золотое, веселое сердце…»

Сны?..

«И хаос торжествует. Без причин…»

«Многопетое имя Твоё…»

Совет Сократа

«Сотни ритмов наполняют пульс…»

«Если только возможен…»

«На смолистых золотых ступенях…»

«В злые ночи, когда душит плоть…»

«Звезда ночная осветила сон…»

«Вещая птица, жгучая тайна…»

«Это белые крылья неясных, сгорающих звуков…»

«Я исчерпала собственные сны…»

«Целую твой голос, разлитый до утренних зорь…»

«Дышало солнце над пространством вод…»

«Я только ухо, чтобы слышать даль…»

«Как на груди могучей белой птицы…»

«Обыденная жизнь стола…»

«Известно мне: все тайны, все миры…»

«Что будет дальше – не скажу…»

«Вечно не устану верить…»

«Мгновенье на пороге дня…»

«А я в глухих ночах всегда одна…»

«Всё боишься отпустить перила…»

«Страшные тайны состарились вдруг…»

«Просто ушли вперед…»

«Сосуды времени разбавлены водой…»

«В плену у ночи ожидая дня…»

«Сто одиночеств разных, но моих…»

«Ветер жадный, темно-синий…»

«Плела старуха золотую нить…»

«Свет свечи, тепло от печки…»

«В гостинице, где только десять мест…»

«Лес мой, лес, золотой поток…»

«Орган сосновый был неукротим…»

«Под высокое небо, в холодок подорожников…»

«Звездный шорох… Окна в сад…»

«Ветер яростен и жалок…»

«Неслышно сшиблись тучи вдалеке…»

«То ли звезды шуршат…»

«Луг вскипал где красным, где лиловым…»

«Вхожу в золотые поля…»

«Высокие по духу дни…»

«Еще не раз тебе поможет небо…»

Из цикла «Михайловское»

«Я опустила руки в глубину…»

«Синим шелком стелется ветер…»

«С крыльца спустись – над озером, в тумане…»

Воспоминания о Михайловском

«…Был погружен в себя жасмина куст…»

«Почему-то именно январь…»

«Распахнутый, как ночь, собор стоял…»

Из цикла «Встречи»

«Я спорила с Ахматовой однажды…»

«И говорила – как трава растет…»

«В старом доме и дерево камень…»

«Откуда эта мудрая печаль?..»

«И женщина – с лицом звезды летящей…»

Из цикла «Календарь»

«Шелест снега всю ночь напролет…»

Воспоминание о мае

«Обрушит август наземь спелый звон…»

 

 

* * *

                                          Александре Галановой,
                                          Реональду Афанасьеву –
                                         моим родителям

Многоголосье жаркое похвал,
Хула до неба и молчанье трубы –
Как с гор в долину сброшенный обвал,
Как окрик в ночь, что не тебя позвал:
Душа от этого идет на убыль.

Не лучше ли наедине с судьбой
Держать в руках дарованную чашу
И пригубить напиток неземной…
Когда стоишь у Бога за спиной,
Забвенье и бесславие не страшно.

1972 г.

          Плач матери

Накорми коня и, попоною
Накрывая его расшитою,
Поклонись родне во все стороны –
В злом бою тебе быть убитому.

Поклонись дубам – ты под ними рос,
Этим помнить тебя  дольше всей родни,
И от дома прочь, вдаль за сотни верст,
Плетью бешеной в ночь коня гони.

На земле своей тебе мертвым быть:
Враг стоит в степи – кони кованы…
Для того рожден, чтоб смогли убить –
О твою-то грудь стрелы сломаны…

А придет весна с ее птахами,
С ее водами, ой да вешними…
Знай, что мы тебя здесь отплакали,
Помянули тебя по-здешнему…

Накорми коня и, попоною
Накрывая его расшитою,
Поклонись родне во все стороны –
В злом бою тебе быть убитому…

* * *

Такая прозрачность осеннего воздуха,
Так пахнет земля перезрелыми злаками,
Тяжелое небо тяжелыми звездами,
Как будто слезами людскими, заплакано…

Язычеством дышит здесь даль сумасшедшая:
Закаты, холмы – словно птицы уснувшие,
Крещеных язычников бодрое шествие,
Не помня вчера, настигает грядущее…

А даль двух озер распахнула объятия
Холму, на котором, как облако белое,
Крылатый собор Рождества Богоматери
С прильнувшим к нему Никольским приделом…

На лесах собора Рождества Богородицы

Вхожу под утро в теплый полусвет:
Круженье шатких лестниц, переходов,
Люнеты, арки, нефы, тайны сводов,
И мне назад пути отсюда нет.

Как трудно привыкаю к высоте,
Которую бесстрашно угадала:
Я здесь впервые, но я здесь бывала –
Блаженствуя в утробной немоте,
Когда и мать меня еще не знала.

И там простор угадывался мной
И необъятность этих гулких сводов,
И там предчувствовала я свободу –
Еще не сделав первый вдох земной…

Вхожу под утро в теплый полусвет:
Круженье шатких лестниц, переходов,
Люнеты, арки, нефы, тайны сводов,
И мне пути назад отсюда нет.

* * *

Долиной плача проходя однажды,
Я умирала от вселенской жажды,
Но не было вокруг живой воды:
Под этим плачем не подняться птице…
Мои окаменевшие следы
За мной тянулись черной вереницей.

Едва прошла долину напрямик,
Как тот же путь обратно был назначен…
Теперь бы только жажду сохранить –
Теперь мой каждый след пробьет родник,
И журавлей серебряная нить
Прошьет надеждой черный голос плача…

* * *

Стихом огонь случайный укротить:
Тяжелым, медленным, как поступь, ритмом…
Коленями – на каменные плиты,
Стихи – твой монастырь, твоя молитва –
О лишнем не дозволено просить.

Путь отреченья не бывает прост:
К нему приходишь, если просишь много…
На каменные плиты – у порога!
И даль стиха – терновая дорога,
Где холодно от снега вечных звезд.

* * *

«Ничего не хочу! И богатства не надо,
И любви, коль настигнет, и славы в веках…
Но за все отмолю, отстрадаю награду,
Чтобы слово живое звенело в стихах,
Чтобы были слова, как мечи среди битвы:
Добывали победу – хоть кровью плати…
Отмолю, испрошу в самых жарких молитвах…
Ничего не хочу!» Гость далекий притих,
А потом отвечал мне с веселою злостью:
«От всего отказалась? Мудра, как змея –
Так бесстыдно, так много, так страшно ты просишь,
Что боюсь – отказать тебе будет нельзя».

* * *

И завтра Спас. Не уставала ждать:
Год рисовала яблоки в тетради…
С рассветом в старый сад смогу вбежать
И яблоко созревшее погладить…
Прольется свет в ладони до конца,
А сверху свет преображенный хлынет,
И ослепит, и даже жизнь отнимет –
Не отверну счастливого лица.

* * *

В тишине прогремит гроза,
Птица вскрикнет и ночь расколет.
Нам молиться не образам
Под высокий звон колоколен.

Нам молиться тому, что в нас
Никогда не найдет ответа…
День зеленой свечой угас,
А дожить суждено до света.

И тогда в бездонную ночь
Мы молитву свою возносим,
Но так мало и робко просим,
Что никто не посмеет помочь.

* * *

И я не обнаружила себя
Однажды в этом дне и в том пространстве,
Где я жила, в бесстрашном постоянстве
Кудель льняную с песней теребя…
Пошла искать. И обошла по кругу
Минувшие столетия. И время –
Тот падший ангел, скорый на услугу,
Явил и в этот раз свое уменье.
Из тысячи путей избрав один,
Он вел меня, печальный и крылатый,
Вокруг дымились сонмы виноватых –
Он от меня очей не отводил.

«В какой воде плывешь – такую пить», –
Шумел народ – такой же ангел падший…
Он пьет, он пишет, он и землю пашет,
А у меня нет сил его любить…

                  Соловки

В третьем тысячелетии до нашей эры
Здесь было место границы света:
Сюда привозили своих умерших
Со всех берегов – далеких, близких –
И возносили костер погребальный,
Песню и плач золотому небу.
В путь провожали своих умерших,
Им выстилали дороги камнем…
Так помогали живые – мертвым.
В третьем тысячелетии до нашей эры
Здесь начинались пути на небо…
Я проходила по тем дорогам
Едва живая.

* * *

                                                               Стихи, написанные мною
                                                               за десять лет до моего рождения.

Мой, сам себя насытивший народ,
Взалкавший лучших и распнувший сильных,
От собственных доносов обессилев,
Бичом погнал историю вперед.

Разъятый страхом, ослепленный род,
Он сам себя развеял горстью пепла,
И даже солнце истины ослепло
Над книгами, где все наоборот.

Боюсь его. Но я уже в пути –
Я – плоть от плоти этого дракона…
Достанет сил оплакать и простить?
Быть дочерью ему, но непокорной?

Январь 1940 г.

* * *

Окутаны друг другом, как плащом,
В котором поцелуи чутко дремлют,
Мы рядом шли, и мудрые деревья,
Как стражи, вырастали за плечом…

Оглушены своею тишиной,
Мы были беззащитны и бессмертны,
И нашу тишину хранили ветры,
И вечный бор стоял за нас стеной…

Жизнь только начиналась в этот миг,
И было все до чуда, до начала…
И чайка в клюве ястреба молчала,
Хотя ее бы спас предсмертный крик…

* * *

С холмов стекали мощные слова,
В траве свивая сумрачные гнезда,
И даль небес пронизывали звезды,
И ярче всех одна звезда была.

Других примет стихам не отыскать:
Спасая жизнь предчувствием рассвета,
Разматывали нить времен поэты,
Все остальные продолжали спать.

Дом в Михайловском
(второй портрет Пушкина)

Закрыв глаза, смотрела в даль зеркал
И видела себя в чужом обличье:
Заветный перстень серебром мерцал,
Фрак, чуть потертый, но еще приличный,
Очеркивал изящный силуэт,
И рук крылатых сильное теченье
Отбрасывало яростные тени –
Навстречу пристально смотрел Поэт.
Мы жили в этих зеркалах вдвоем –
Мы жили, совмещая два столетья,
И не было ни суеты, ни смерти:
Нас поглощал старинный водоем…
Все в зеркалах струилось за предел
Судеб и тайн, отчаянья и сказок:
Поэт оттуда в даль мою глядел –
Я не окликнула его ни разу,
И он меня ни разу не позвал –
Слова для нас утратили значенье…
Но тех зеркал чарующий овал,
Но времени нездешнее теченье,
Но вечность там, где даже вздоха нет,
Но эти сны, в которых было странно
Смотреть, как слово добывал Поэт:
Полжизни прожила за черной рамой,
Цедила этот жадный, вечный свет
И знала цену мудрого обмана…

       Сумерки в лесу

Упали сумерки на лес
Так низко, что накрыли травы,
Знакомый куст глядит лукаво,
И сразу все полно чудес.

Бросаю в даль тревожный крик –
Увязнут в мхах его осколки,
И чудно вздыбленные елки
Мохнатый высунут язык.

Все дразнится, лукавит, врет,
Дорога расползлась, петляя,
Сосны согнутой запятая
Сосною быть перестает.

А сад был там, я это помню,
Но снялся с места и ушел,
Дом, так недавно жизни полный,
Сейчас незряч и оглушен…

Я и сама сейчас исчезну –
Шагну и кану. Страх какой!
Скорей бы ночь, и с нею трезвость,
И полный темноты покой.

* * *

Да я ли не помню начало дня:
Синий ветер запряг коня
На вершине могучей кроны,
И, листвой опалив меня,
Легкий всадник поводья тронул…

Да я ли не помню, что было потом:
Конь рвал удила окровавленным ртом,
Рябины жаркие нити
На ветру вышивали крестом
Живой рисунок событий.

И только не помню, как падал дуб,
Какое слово слетело с губ
Желудем перезрелым…
И помню: горло ста тысяч труб
Мощное «ре» взревело.

И началось: не гром – набат,
Молнии били прицельно в сад,
Из тучи, как из бойницы,
Лучом последним пронзил закат
Белую плоть страницы…

* * *

Июль – месяц великих трав,
Когда себя припоминая
Всей бесконечностью октав,
Трава, в рост человека встав,
До хруста землю приминает.

Нет мощи более земной,
В которой столько скрытой силы:
Луг, напоенный, заливной,
Где травы в рост стоят стеной,
С восторгом мужики косили.

Взмах – и коса пошла валить
Тугие струи трав пахучих:
Так, чтоб рубаху просолить,
Работой руки разозлить
И душу радостью измучить.

* * *

Таких трав, озаренных обыденным солнцем, истома,
Золотая вода с золотыми над ней облаками…
Ясный вечер июльский, последней травинкой знакомый,
Не кончался веками.

Чуть румянятся яблоки, сны зарождаются рядом,
И за озером тянется песни серебряной нить…
В такт бы жить и дышать – ничего-то иного не надо,
Да не вспомнишь, чего не забыть.

Озадаченный лес опрокинут в прогретую воду,
На песчаной тропинке сосновой, пленяющий дух…
И растет обречено звенящая память свободы,
И до крыл вырастает… Да вечер июльский потух.

* * *

                                                               Татьяне Курманаевской

Минет осень, и старые ветры
Отшумят ненасытно и властно,
И с последнею песней не спетой
Будет жизнь навсегда не согласна.

Но в тоске нареченного мига,
На последней странице вселенной
Вдруг откроется вечная книга:
Журавли пролетят над деревней.

И повеет грядущей отрадой,
И забытое небо приснится…
Журавлям обретенного сада
Ты научишься петь и молиться.

Никого не спасают надежды,
Как сирени прекрасны разлуки…
Этот май, сумасшедший и нежный,
Все целует озябшие руки…

* * *

Билась над тайной любви, но она не моя:
Сколько людей эту искру в меня обронили,
Те, кто ушли, в моей памяти что-то таят,
Те, кто придут, в моей памяти что-то забыли…

Страшен во мне родовой, оглушающий груз:
Птицей любовь под ним бьется – мудра, но незряча…
Страшно, что в ком-то в столетьях иных отзовусь
Испепеляющим, жадным, пленительным плачем…

* * *

В закатную воду, по гребню меж светом и тенью,
Неслышно вошла… И нагое, звенящее тело
Явило и такт, и крылатую легкость уменья:
Звезды отраженной ни яви, ни сна не задела.

Я тихо плыла в успокоенных, солнечных водах,
Где радость земная дарила небесную радость…
Лишь вечный вопрос – мой двойник: что такое свобода? –
Лишал меня сил – я с ним ни на миг не рассталась.

На вдохе сомкнулись две бездны, две сути – глубины,
На выдохе стала я птицей, над бездной парящей…
Свобода и я во мгновенье слились воедино –
О, истинно, истинно: идущий – он и обрящет

Свободу – тот выбор по гребню меж светом и тенью,
Две бездны, две радости – Вечное длится слиянье…
Вдох – выдох – крылатую легкость уменья:
Войти и поплыть. И звезды не нарушить сиянье.

* * *

Минул день, и особенной радости нет,
Но я видела птицы полет,
Но я долго и жадно смотрела ей вслед,
И на тысячу лет вперед
Я спокойна: и саду еще цвести,
И по травам дано бродить.
И смогу виновато сказать: прости,
И меня захотят простить.

* * *

На перекрестке дара и судьбы
Однажды, белой ночью, в час невнятный,
Крылатый повстречался человек…

Он, как и я, был полон ожиданьем,
Хотя и знал давно свою дорогу.
А я брела окольною тропою,
Ориентиров вечных не теряя,
И встречи нам ничто не обещало…
Но две звезды уже дышали в небе,
И два огня плясали за рекой.
И песни две слились в единый голос,
И тропы наши с ним не разошлись…
Два самых одиноких существа во всей вселенной,
Мы не смели друг другу рук озябших протянуть,
Хотя и билось между нами пламя:
Живой огонь, как пес, кидался в ноги,
Лизал в плечо и норовил в уста…
Но сквозняком тянуло невозможным
Из всех далеких уголков вселенной…
Он без меня погибнет – это ясно.
Я напишу стихи – жива останусь,
А может, он спасен, а я погибла?
Так и стоим: и разойтись не смеем,
И рук друг другу нам не протянуть…
О чем мне Господа просить – не знаю,
И в этом я опять грешнее всех.

* * *

Мой старый монах, золотое, веселое сердце 
Державший открытым для всех, кто убог и бессилен,
С поспешным «Аминь» мне распахивал низкую дверцу,
И я в старое келье, случалось, подолгу гостила…

С рассветом воды родниковой несла из колодца
И юной росой омывала глаза и ладони…
Мой старый монах припадет и так жадно напьется:
И капли единой на солнечный пол не обронит…

И вечных молитв медвяная, целебная сладость
В крылатых устах непрерывным потоком струилась,
Мой старый монах, забывая и сон, и усталость,
Просил для меня бесконечную, велию милость…

И падали звезды. И травы в ночи шелестели,
И яблони ветки с плодами до звезд возносили.
Мой старый монах, мы друг другу в глаза не глядели…
И радость в ладонях моих остывала бессильно.

                   Сны?..

Опять ухожу за тобой по дорогам,
Которым названья не знаю.
Приюты, разбитые храмы, остроги,
И снег никогда не растает…

Куда мы уходим, попутчик мой строгий,
И что там, за тем поворотом?
Приюты, разбитые храмы, остроги
И тяжкая ждет нас работа…

Откуда взялись этот свет, эта ясность,
И снег на губах тает влагой…
Неужто дошли, мой попутчик прекрасный,
Мой спутник, мой солнечный ангел?

* * *

И хаос торжествует. Без причин
Так не бывает… Тонкое безмолвие
Бескрылых уст. Надтреснутый кувшин,
И смрадно пахнет забродившей кровью
С молоденьких страниц вчерашних книг:
Российских типографий вечный запах…
Ладонь, еще ладонь – Восток и Запад –
Живой души не отыскать тайник.

И торжествует сумрачная речь,
Похожая на терпкие закаты:
Вдогонку серебра рассыпав злато,
Все разменять и только медь сберечь,
И слово возвращается обратно.
Бьют родники шальные вдоль болот –
Заплеванная совесть рек подземных,
И тянет кровью – запах неизменный
Российских, родниковых, слезных вод…

И на быков похожие дубы
Корнями попирают прах столетий,
И пахнут кровью дни и те, и эти –
И время метит солнечные лбы
Клеймом российским – пропуском в бессмертье.

И вещий сон. И душенька мертва –
С одним крылом, прибитым к поднебесью…
И тощий жаворонок правит песню,
И пахнет кровью от полночных трав…

* * *

Многопетое имя Твоё
В час разлуки во мне не угасло…
Хор чужой так бесстыдно поет,
Так прекрасно…

Век разлуки иссякнет сейчас:
Хор звучит все согласней, все чуже…
Как поют! И как он мне не нужен –
Изжила этот час!

Жар побега на гнойном стволе,
Память смертная, отчее слово…
По складам, но пропеть я готова
Многопетое имя Твое…

             Совет Сократа

Припомни все, что ведала душа,
Когда в пути сопутствовала Богу…
Недвижный полдень льется из ковша
Ручьем цикад, звенящих над дорогой.
Припомни путь на тысяче коней
Вослед крылатой, легкой колеснице,
Припомни в полдень, на вершине дней,
Вглядись в эти мелькающие спицы.
Нас память заставляет тосковать
О том, чему не знаем и названья:
Все сущее, что нам дано узнать,
Мы знали там. Мы все – припоминанье…
И некрылатых душ на свете нет –
Все этот путь когда-то совершили,
Сократ не даст тебе плохой совет:
Однажды сделай страшное усилье,
Припомни все, что ведала душа,
Когда в пути сопутствовала Богу…
Недвижный полдень льется из ковша
Ручьем цикад, звенящих над дорогой…

* * *

Сотни ритмов наполняют пульс,
Сто потоков чьей-то вещей крови,
Как стихи, что помню наизусть,
В даль мою вливаются любовью.

Вот он древний ужас мирозданья –
Все во мне: начала и концы,
Судьи, прорицатели, гонцы,
Лик вещей, утративших названья.

Хаос, смерч, смятенье, свет и тень –
Вихрь вселенной у начала слова…
Но душа уже почти готова
Отделить от ночи синий день.

* * *

Далекий свет дорогу озарял:
Сквозь толщу тьмы, сквозь тесноту деревьев,
Сквозь черные сугробы января
Сочился свет полоскою под дверью.

Мой каждый шаг мне раздавался вслед,
Волною страха душу омывая…
Я шла одна сквозь ночь… Одна? Не знаю.
Но к дому вывел этот дальний свет.

* * *

Если только возможен
О таком разговор:
Я хочу быть похожей
На Софийский собор.

Линий мудрая память,
В каждом куполе – взлет,
Ни отнять, ни прибавить:
Тишина в нем поет.

Мощь, крылатая строгость,
Сути всей – не объять,
Если это суровость –
Нежным что мне назвать?

У начала России
Встреча с детской мечтой:
Вологодской Софии
Стать бы младшей сестрой…

Словно чудо возможно –
Я мечтала с тех пор
Стать однажды похожей
На Софийский собор.

* * *

На смолистых золотых ступенях
Присела в девять лет, как сон, пуглива,
Гортань щекочет солнечное пенье
И юной плоти первые приливы –
Все тянется за солнцем – тихо зреет…
Глаза закрыла, опустила руки:
Ласкает солнце, мучает, лелеет…
И со ступеней поднялась старухой.

* * *

В злые ночи, когда душит плоть,
Когда слову не проникнуть в душу,
Когда горло вытекло в подушку,
Чтобы криком вены не вспороть,

В эти ночи я с Тобой вдвоем,
Господи! Всех грешниц мира стою…
Помыслы свои, чем хочешь, смою –
Только на два голоса – споем!

* * *

Звезда ночная осветила сон,
Где мы с тобой вдвоем опять в концерте,
И скрипачу последний такт до смерти,
И ясно, что об этом знает он.

Хочу продлить, и не дано продлить –
Сам Бах все оборвал на этой ноте…
Звучит мотив: смерть – только долг природе,
Бесчестных нет – все смогут оплатить.

Но так совпасть! И с залом, и с судьбой,
С бессмертным вздохом Себастьяна Баха…
Совпасть, как сон и явь, как я с тобой…
И зал был освещен ночной звездой,
Пока оркестр и ликовал, и плакал.

* * *

Вещая птица, жгучая тайна,
Тихая радость, сестра…
Кто возвратился из дальних скитаний,
Греется возле костра?

Тихие руки, тихие очи,
Тайная песня в устах…
Что он скрывает, чем озабочен,
Что он читает с листа?

Первая встреча: близость до страха,
Звезды засыпали двор…
Он засмеялся словно заплакал,
Тихие руки – костер.

Прошлое смыто, тайна у входа,
Звезды над нами стоят…
Кто он, сегодня мне данный до гроба?
Господи, воля Твоя.

* * *

                                                                  Татьяне Синицыной

Это белые крылья неясных, сгорающих звуков
Бьют огнем изнутри: не поднять эту песню в полет.
Беспощадней чем жизнь: совершенство нездешнего слуха –
С тихой флейтой палач у меня за плечами поет.

Опалили уста несказанные звуки могучие,
И сознанье прожгла тихой флейты нездешняя трель…
До кровавой тоски невозможностью песни измучена:
Мне и жизнь не страшна, я и смерти не знаю теперь.

Отпускаю на волю могучую вещую лебедь,
Серым камнем застыл за плечами чарующий звук…
Я опять не разбилась в живом, ослепительном небе,
И вернулся ко мне совершенством измученный слух.

* * *

Я исчерпала собственные сны:
Нагруженные тайнами корветы
Уплыли в явь и тишину рассветов,
И реки подсознания чисты.
Я исчерпала знание о том,
Чего на самом деле нет в помине:
Всё, что я знала – было только имя –
Холодный воздух, обожжённый ртом.
Я погасила памяти пожар,
Обманутая опытом столетий…
Я здесь спросила – мне не здесь ответят…
И  внятен стал мне жизни тёмный дар.

* * *

Целую твой голос, разлитый до утренних зорь,
В нём плач и любовь в покаянной молитве ликуют.
И я так светло, так легко и бесстрашно целую
И боль затихает, твоя неутешная боль.

Какие столетья за нами стоят, как мосты,
И держатся за руки столько царей и пророков!
Никто не спасён от жестоких нездешних уроков,
Но нас от земли поднимают лишь наши кресты.

Целую тебя в бесконечной свободе любви:
Господь никогда не отнимет ладоней спасенья…
Под ветром волос моих буйным, звенящим, осенним
Устами в уста тихой песней меня напои…

* * *

Дышало солнце над пространством вод,
Вливая жизни сумрачную память…
Кипела бездна белыми стихами,
Рождая ритм земли на даль вперед.
Частицы ила – плоть седых вершин,
Что в этот час встают передо мною,
Омыты первой родовой водою,
Которая начало всех причин.
Так постепенно, не смыкая век,
Трудились солнце, воды, ритм и тайна…
И кончилось всё страшным испытаньем
И ужасом земли: се – человек…

* * *

Я только ухо, чтобы слышать даль,
Я припадаю к ней с немым восторгом,
Все остальное я в себе отторгла:
Я – слух и остального мне не жаль.

Я только слух средь тишины долин,
Я распростерта средь живых курганов:
Воронка, вздох, зияющая рана –
И этот слух во мне неутолим.

Мне надо слышать: корни пьют настой,
Гул рек подземных, черных и горячих…
Я слушаю, чтоб стать однажды зрячей
И различить бесстрашно голос свой.

* * *

Как на груди могучей белой птицы,
Спала на палубе крылатой шхуны
Под парусами в голубой цветочек,
И всюду, всюду, безнадежно всюду
Был океан.

И всей земли прапамять
Могла я зачерпнуть в свои ладони
И пригубить,
Когда бы так не страшно:
Такое знанье даром не дают…

Но у меня была своя работа:
Я считывала с вод великий список
От века всех ушедших в это лоно.
Какие имена! На всех наречьях
Живых и мертвых! Какие имена!

На жизнь, пожалуй, хватит мне
Заботы: всех помянуть!

* * *

Обыденная жизнь стола:
Семь ящиков, набитых смыслом,
А надо всем – две просто мысли,
Не облеченные в слова.

Двух молний золотой огонь:
Бесчувствие и озаренье…
Предвестие стихотворенья,
Ушедшего от всех погонь.

Край, пропасть, лезвие, обвал,
Истома смертного запрета…
Но вот Творец поцеловал
И жизнь в беспамятстве пропета…

Таинственная жизнь ствола:
Арийский дух коры дубовой…
И зреет мир, засеян словом,
И лист на краешке стола.

* * *

Известно мне: все тайны, все миры,
Все мысли, все случайности, причуды –
Всегда одно, единственное чудо,
Один закон всей мировой игры:
Все любит, все живет, Господь повсюду.

Все движется, все мыслит, все поет,
Во всем гармонии живое пламя,
А зло, и боль, и грязь – мы это сами,
Наш прерванный к самим себе полет,
Страх плоти, обличенный небесами.

Ползком, но в небо – вот и весь удел,
Назначенный от века. Нет другого…
Все вверх стремиться: дерево и слово.
Я слышала, как жаворонок пел,
И плакала от счастья неземного.
 

* * *

Нине Кузнецовой

Что будет дальше – не скажу,
Страшусь удачи, это верно,
Но где-нибудь, на берегу,
Ведь существует же таверна,

Где можно встретить и тебя,
Людей других, родных и нужных,
И заказать роскошный ужин,
И рассказать Вам всю себя!

Набраться сил меж старых стен,
Которые видали столько
В круговороте перемен,
Что им  и с нами-то не горько…

Сидеть, густое пить вино,
Смотреть в глаза, любя друг друга –
Ведь есть же за цветущим лугом
Таверна эта все равно!

* * *

Вечно не устану верить:
Постучится дальний гость.
Знаю наизусть в апреле
Каждый час – уж так ждалось!
Безымянный. Ниоткуда,
Сам ни свой, ни мой, ничей –
Просто гость – живое чудо
Из холодных злых ночей,
С поездов, с перронов гулких,
С неба, с моря, из разлук,
Из забытых переулков,
Где не ходят на прогулки,
Человек случиться вдруг!
Знаю наизусть в апреле
Каждый час. Ведь я сама
По ночам искала двери,
Чтобы не сойти с ума.
Все приметы мне знакомы:
По апрелю в злых ночах
Я бродила возле дома,
Я сама была – ничья!
Но ни одного порога
Не смогла переступить:
Знала я одну тревогу:
Гостя приведет дорога –
Кто-то должен дверь открыть!
    

* * *

Мгновенье на пороге дня,
Когда нить сна тонка на ощупь,
Когда рассвет, дома обняв,
Лучами согревает площадь,
И чье-то горькое окно
Погасит свет, задвинет шторы…
Афишу старого кино
Уныло ветер рвет с забора,
И тумб белеющих бока
Стыдливо опустили взоры,
И матадор пронзил быка
Под бешеный восторг синьоров,
И в этот, самый сонный миг,
Умрет в Париже жалкий нищий –
Лишенный разума старик…
Карманы ветер зло обыщет.
Все в этот миг объять дано:
Ты – часть всеобщих пробуждений,
Твое в ночи горит окно,
Ты рухнул с ревом на арене,
Старик тебе был младший брат
И на афишах твое имя…
Ты – ветер, ты – поток оград –
Ничто тебя во сне не минет.
Сны – призраки тех кораблей,
Что спят на дне после крушений,
Сны – вспышки солнц и озарений,
Повадки вымерших зверей,
Сны – наша явь в другой дали,
Мгновенье вечности всесильной,
И с первым проблеском зари
Мы смотрим в мир с таким усильем.

* * *

А я в глухих ночах всегда одна
Отталкиваю лодку сновидений –
Весло воды прозрачной не заденет,
Дорогу знает каждая волна.

Плыву к тебе, все паруса сложив –
Нет ветра в этом сонном океане,
Но свет звезды в дороге не обманет:
Всю ночь искриться, теплится, дрожит.

Плыву всю ночь, но близится   рассвет –
Я в этот час должна проснуться дома…
И океан всегда такой огромный,
И переплыть его надежды нет…

* * *

Всё боишься отпустить перила
Собственной судьбе да вопреки…
Сколько этой лестницей всходила,
Не решаясь оторвать руки.
Подниматься надо мерным шагом
И ладонями беречь огонь,
Чтобы с этим крошечным, но флагом
Устоять под натиском погонь…
На судьбу решаешься без страха,
А иначе и надежды нет…
Лестница и впереди расплата
За мерцающий в ладонях свет.

* * *

Страшные тайны состарились вдруг,
Стали ненужными и неопасными:
Нежного имени пламенный звук –
Чередование гласных с согласными.

Все отлетело: прощанья слова
Не успевали покрыться печалью…
Люди как страны и я там была
Коротко, пристально и изначально.

Старые тайны забытых имен,
Тайные знаки нездешних наречий –
Кто на забвенье обречен,
А кто еще позовет на встречу.

* * *

Просто ушли вперед
Те, кого с нами нет…
Будет и наш черед:
Вспыхнет нездешний свет
И опалит огнем,
Нам возвращая нас…
Сами себя найдем
В смерти священный час.

* * *

Сосуды времени разбавлены водой…
Я видела, как наполняли чаши:
Водопроводной, с хлоркой, здешней, нашей –
Не мёртвой явно, но и не живой…

* * *

В плену у ночи ожидая дня,
Я выбирала трудный путь молитвы:
«О Господи, ты слышишь ли меня?..»
И сердце вещей тишиной налито,
И каждый звук приходит не извне,
И в каждом звуке тишина без края,
И небо тот ответ мне посылает,
Который в этот час доступен мне…

* * *

Сто одиночеств разных, но моих,
Непонятых, тревожных и печальных,
Являются из тьмы смертельно дальней,
А стол я накрывала на двоих…

И плеск в прихожей их священных крыл,
Как шум оркестра перед первой нотой,
Зуд пчел, цалующих пустые соты:
Сейчас он грянет, тайной жизни пир…

И я в душе благословляю всех
Моих поводырей в скитаньях вечных –
Теперь, когда свободна, не отречься:
В ста зеркалах идет вчерашний снег… 

* * *

Ветер жадный, темно-синий,
Дождь идет давно,
Где-то посреди России
Светится окно.

Кажется не дождь, а слезы –
Бесконечен путь,
В просветленный лик березы
Не дано взглянуть.

Мертвые дома в деревне
Как богатыри
Этот сказочный и древней
Брошенной земли.

Смерть ли это, сон ли просто,
Колдовства ли плен,
Но печальней, чем погосты,
Этот тихий тлен…

Дождь смывает все дороги,
Лишь одна тропа
Нитью брошена под ноги,
Да по грудь трава…

Ветер жадный, темно-синий,
Дождь идет давно,
Где-то посреди России
Светится окно…

* * *

                                           «Жавороночки, прилетите к нам,
                                           Принесите нам тепло летичко…»

Плела старуха золотую нить
Своих рассказов добрых и печальных.
Все что могла на память подарить,
Дарила каждым словом неслучайным.

Плела старуха сказочный узор:
Слова дышали правдою и силой,
И зацветал давно потухший взор –
Как будто чаркой меда обносила.

Как уберечь ту золотую нить,
Которой сшивает наши души,
Гармонию и правду сохранить,
Косноязычьем слова не разрушить…

«Летела пава,
среди двора пала,
перышки ломала…»

* * *

Свет свечи, тепло от печки,
Дождь и сад, и лес вокруг…
Мы с тобой рядом вечны,
Как великий этот круг:

Свет свечи, твоя рука,
Яблоки земного сада…
И иных наград не надо –
Эта длилась бы века.

* * *

В гостинице, где только десять мест,
Которой завтра пять столетий минет,
Хозяйке нас встречать не надоест:
Резное кресло старое подвинет

К огню, все номера переберет
И перечислит всех, давно почивших,
Гостиницу присутствием почтивших,
И только про Людовика соврет…

Достанет связку старую ключей
И поведет по лестнице дубовой,
И свет живых, оплавленных свечей
Мигнет нам на прощанье из столовой.

Вот комната с окном до потолка,
Из кипариса сложены панели,
Портреты в тонкой сети паука
И серебром окованные двери.

Уложим вещи в розовый комод
И в зеркалах бездонных взгляд поймаем,
А вот и черный двухсотлетний кот
Готическую спину выгибает.

Все так, как не мечталось никогда:
Тяжелые портьеры пахнут пылью,
В кувшине медном свежая вода –
И тишина – нас здесь на век забыли.

Далекий колоколец знак подаст,
Когда в столовой стол накроют чинно:
Здесь не приступят к трапезе без нас,
И в этот день отменны будут вина.

Салфетки, вышитые на века,
Камина ровный жар и дух дубовый,
И рядом твоя тихая рука
И тихое обеденное слово.

А на стене распятый светлый Лик
И бой часов – все вечности приметы…
И длится день – бессмертен и велик
В гостинице, где постояльцев нету.

* * *

                                            Любимому лесу
                                           и любимому псу Пирату

Лес мой, лес, золотой поток,
Ровный свет в ночи золотых дерев...
Перекресток сна: строго на восток
Протекающий ненаглядный лев...

Темный рыжий рык – золотой клинок,
Зацелованный солнцем рыжий глаз,
На опушке сна золотой клубок:
Всей любви моей золотой запас.

И течет во мне сквозь прозрачный сон
Золотой поток золотых дерев…
Перекресток сна: еле слышный стон –
Боль твоя во мне, золотой мой лев.

* * *

Орган сосновый был неукротим:
Лишь только ветер обжигал вершины,
Как первый звук, еще неразрешимый,
Шел по трубе сосновой вниз и вверх,
И соки гнали музыку к началу.
И только здесь – над всеми и для всех –
Забытая прелюдия звучала.

Стволы держали звук что было сил,
Земля и небо круг свой замыкали…
Мы слушали орган в сосновом зале –
Никто из нас пощады не просил.

* * *

Под высокое небо, в холодок подорожников
Опустила усталую легкую душу …
Впереди до заката еще полдороженьки:
Полежать, отдохнуть, зной июльский послушать…

Стрекозиный полет сквозь усталые веки
Да букашечьи жизни – как ангелов хоры,
Муравьиной орды золотые набеги,
Да хвои прошлогодней немые укоры…

Убаюкали тихо, светло, осторожно,
А рванулась – да разве отпустит землица:
Сквозь ладони пророс огонек подорожников
Да в моих волосах жадно плакали птицы.

* * *

Звездный шорох… Окна в сад 
Приоткрыты на полщелки,
Ночь в лилово-синем шелке:
Кто там? Но в ответ молчат.

Звездный ветер… Все подряд
Открываю окна настежь:
Кто там, не нашедший счастья?
Ничего не говорят.

Сумасшедший звездопад
Над уснувшей вязью сада:
Кто ты, сам к себе преграда? –
Отвечает: «Звездный брат».

С первым шелестом рассвета
Ночь меняет свой наряд:
Тише, травы, тише, ветры, –
Спит усталый звездный брат,
Спит – как в раннем детстве спят.

* * *

Ветер яростен и жалок
Сотни маленьких кинжалов
На лету вонзает в грудь.
Моя тайна, моя суть
Чем-то так его тревожит,
Что отстать никак не может,
И в отчаянье печали
Он, попутчик неслучайный,
Мой освистывает путь.
Оттого, что мне не страшно
В этой грозной рукопашной,
Он бессилен и смешон.
Он навечно мной прощен…
И, ломая  ветки сада,
Улетает он с досадой,
Что попутчиков не надо
Этой женщине в пути,
Но в последнем раздраженье
След мой в тишине осенней
Он сумеет замести.

* * *

Неслышно сшиблись тучи вдалеке –
Полнеба откололо, разметало,
И молния, ударив по реке,
Как раскаленный бич, до дна достала.

Последний луч край света отогнул,
Смотрел с веселым, молодым задором,
Как вырастал вселенский жаркий гул
И громом обрывался сверху в город.

Вдоль парков, переулков, переправ
Река вскипала и теряла силу,
И тучи, в свете огненных оправ,
По небу раскаленному носило…

Языческих богов, какие есть,
Хотелось перечислить по порядку,
Молитвы сумасшедшие прочесть
И нотам грозу вписать в тетрадку.

* * *

То ли звезды шуршат,
То ли иней,
То ли чья-то душа
Вздохом синим
Пролетела в тиши золотой...
С губ срывается Вечное Имя –
Так измучена я красотой,

Совершенством дерев этих зимних,
Гулким небом, где каждую ночь
Льются света звенящие ливни:
С губ срывается Вечное Имя –
Кто еще мне сумеет помочь…

* * *

Луг вскипал где красным, где лиловым,
С мощными вкрапленьями белил:
Клеверов незыблемых основа,
Что вчера к полудню расцвели.
Луг являл живое совершенство
В каждом вздохе, в каждом лепестке…
Солнечной, богоподобной, женской
Сутью всё дышало на земле.

* * *

Вхожу в золотые поля
Торжественных снов о нездешнем:
Соты жизни таинственно-нежны,
Каждым вздохом смеётся земля…
Невесомо коснулся руки
Лепесток, полный нежности рая…
Сон прервался, но тайной играя,
Явь струилась себе вопреки…

* * *

Высокие по духу дни
Стояли в августе, в начале…
Бесстрашию стиха сродни
Леса терпенье излучали.

Живой дороги долгий век
Ложился под ноги покоем.
И гад, и зверь, и человек
Влеклись единою тропою.

И свет и тень сплетали явь,
Лишённую противоречий,
На языках земных наречий
У ног кипели песни трав.

Путь был в поля, за край небес,
До вод озёрных, полных силы…
Я шла и: «Господи, помилуй!», –
Шумел вокруг священный лес.

* * *

Еще не раз тебе поможет небо,
Когда в высокий, самый звездный миг
Поднимешься туда, где мыслью не был,
Откуда не вернется птичий крик.
И с высоты отчаянья и счастья
Космической великой тишины
Начнешь желать лесов угрюмой власти
И быстрых рек холодной глубины.
Желать земных просторов и закатов,
Ее сухих песков и злых дождей,
Жалеть в ней мать, любимую и брата
И каяться: не так живешь на ней…
Лишь зная небо, постигаешь землю –
Подняться надо и себя забыть,
Чтоб всю ее, до ручейка, приемля,
Понять, как стоит этим дорожить.

Из цикла «Михайловское»

Я опустила руки в глубину,
И тихое сознанье вод бездонных
Напомнило о том, что я свободна
Взлететь иль камнем ринуться ко дну.

А шелест струй в священной глубине
Все звал и звал, свивая нить разлуки,
И было слышно, как на самом дне
Таинственные зарождались звуки…

И только день себя перешагнул,
Подспудно, из глубин, со дна оркестра
Мелодия нездешняя воскресла:
Запел, заплакал белый Белогуль…

* * *

Синим шелком стелется ветер
Через даль созревшего льна,
Даже взглядом дано заметить,
Как бездонна здесь тишина.

Нить тропы оборвали сосны,
Пескарей заманила мель,
Переплывшим небо матросом –
Дремлет в лютике старый шмель…

То ли все расплавлено зноем,
То ли вечности вздох во мне:
Никогда такого покоя
Я не слышала на земле.

* * *

С крыльца спустись – над озером, в тумане
Лежат стихи. Протягиваешь руку,
И горсть полна бесстрашными словами –
Узнаешь их на ощупь и по слуху.

В дыханье ветра, в шуме вод полночных,
В изгибах горизонта над холмами
Летят, плывут и умирают строчки…
Не желтый лист приник к оконной раме,

Не яблоки звенят в саду осеннем,
Не травы ровным полем пену гонят –
Стихи звучат повсюду – нет спасенья:
Живое слово держишь на ладони.

Воспоминания о Михайловском

…Был погружен в себя жасмина куст,
Зеленый луг ромашкой был отстрочен,
Шло лето… День прозрачен был и пуст,
Как чистый лист в преддверье первых строчек.
Дышало все такою простотой,
В которой мы несмелы и неловки.
Шло лето мимо, не даря покой,
Захлопнув нас в зеленой мышеловке.
Нам не под силу даль и этот свет,
Разбег тропы и строгий куст жасмина…
В обычном доме рядом жил Поэт,
Прохожим встреченным шло лето мимо.

* * *

                            «Мой первый друг, мой друг бесценный…»
                                                                              А.С.Пушкин

Почему-то именно январь,
И особенно его начало,
Так уныл, как старый календарь,
Сотню раз пролистанный с начала.
Снегопады были, но давно
Кончилось их белое круженье,
И теперь в незрячее окно
Хоть бы ветер стукнул в нетерпенье…
Ждать бы что-то… Нечего и ждать.
Спать, пожалуй. Тишина, как льдина,
Необъятна и непобедима:
Закричишь, и то не разорвать.
Завтра новые налить чернила…
Чтобы няня полог починила…
Семь иль восемь на часах пробило…
Колокольчик как звенит уныло…
Колокольчик?! Слишком странный сон –
Он еще с пером иль это снится?
Но какая чистая страница…
Колокольчик! – Это точно он!
Два прыжка, и в поднятой руке
Бьется свет, как крошечное знамя…
Тот январь теперь навечно с нами,
Тот февраль уже невдалеке.

* * *

Распахнутый, как ночь, собор стоял:
Все двери настежь. Темнота манила.
А под стеною белая могила,
И холм все это на себе держал.

В него ступени – ровно тридцать семь,
Их камень стесан временем усталым,
Здесь день поминовенья – каждый день.
И каждый – день величия и славы.

Все русские цветы сюда несли,
Все русские слова здесь прозвучали.
Здесь все поклоны клали – до земли,
Все птицы в этом небе откричали.

Здесь сто веков еще сомкнут свой круг,
Здесь себя помнить станет каждый русский…
И холм стоит, сжимая пальцы рук:
Собор распахнут. Ночь. Могила. Пушкин.

     Из цикла «Встречи»

                                                        А. Ахматовой

Я спорила с Ахматовой однажды.
Испуганно и в дерзком нетерпенье
Ждала, что небо, наконец, накажет
За несмиренье.

Четыре строчки – все мое богатство,
Тысячелетней жатвы полный колос –
Не нравились ей так, что разрыдаться
Хотелось в голос.

Бессмертные ей доводы служили,
И чуть обугленные веки птичьи
Взгляд удивленный, пристальный тушили:
Я спорила на грани неприличья.

Все доводы мои были неясны –
Я успевала разминуться с ними…
Вздохнув, она спросила мое имя,
И я проснулась правой и несчастной.

* * *

                                              Ксении Некрасовой

И говорила – как трава растет:
Неслышно – вдоль дорог и у заборов.
А отголосок этих разговоров
Еще сейчас вдоль улицы идет.

Проходят в своей детской простоте
Слова, слетевшие с твоей страницы,
И гнезда ими устилают птицы,
Поверив незаметной доброте.

И корни заплетают их в стволы
Больших, неумирающих деревьев.
Всей сутью ощущая их доверье,
Жуют с травой их добрые волы.

Ты по земле идешь из года в год,
И шелест буйных трав все нарастает…
Так ласточки перед дождем летают,
Так пчелы собирают жаркий мед.

* * *

                                               М. Цветаевой

В старом доме и дерево камень.
День за днем каменело веками –
Триста лет, день за днем, день за днем…
И попробуй теперь взять огнем –
Лишь оближет бессильное пламя:
В старом доме и дерево камень.

* * *

                                                 Нике Турбиной

Откуда эта мудрая печаль?..
Стих плакальщиц, завороженных плачем,
Всегда итог: не различить начал…
Пошли, Господь, тебе во всем удачу.

Слова растут неслышно, как трава,
Которую посеял ветер знойный…
Душа твоя в неведенье права,
Пошли, Господь, тебе судьбы достойной.

У тайны нет начала, но конец
Так часто и печально так известен…
Да не убьют тебя приливы песен,
В крови твоей не замолчит скворец…

* * *

                                            Алле Андреевой

И женщина – с лицом звезды летящей –
Мне наливала старое вино…
Я, всем ветрам распахнутая настежь,
Примерила ее дорожный плащик,
И в музыке, нахлынувшей, как счастье
Ту женщину, с лицом звезды летящей,
Любить и слышать было мне дано…

       Из цикла «Календарь»

Шелест снега всю ночь напролет –
Это март. Он снегами задушен,
В нем сугробы, как сотни подушек,
Звуки леса все глуше и глуше –
Только снег отрешенно идет.

Это март. И спасенья не знать –
Голубыми завален снегами,
Он бесстрастно колдует над нами
И такими простыми словами
Заставляет в тетради писать:

Это март, этот снег неспроста,
Он ложится нам молча на плечи,
Каждый шаг наш им сразу отмечен,
Он в единственный, главный наш вечер
Веки нам залепил и уста.

Он идет и его не унять,
Этот снег совершает работу;
Нам его подчиняться полету,
С ним делить нам тоску и заботу,
В нем друг друга суметь потерять…

          Воспоминание о мае

Веселый день, в котором свет и тень
Пронзали стрелами объемы сада,
И почки лопались – едва задень
Такой стрелой. И расцветал плетень,
Не выдержав весеннюю осаду.

И сосны, сбросив сдержанность свою,
Огни свечей зажгли в высоких кронах:
Так вдруг самих себя не узнают –
Нарушены привычные законы.

В стволах бежали реки. Трав начало
Так откровенно пробивалось в мир,
Что все звенело от избытка сил,
И май от счастья в стороны качало.

* * *

Обрушит август наземь спелый звон –
Под Курском, под Полтавой, под Смоленском
От яблочных ударов гул вселенский
До ближних звезд раздвинет горизонт.

Прольется круглый ливень молодой
И память оживит  и обнадежит:
Без этих ливней спелых жить не сможет
Тот кто пройдет по саду вслед за мной.

Готова я не пожалеть забот
И вырастить им яблоню в подарок,
Что в год двенадцать раз дарует плод…
Все Спас… Все яблок гулкие удары…

[ Библиотека сайта «Роза Мира» ] 2007