Храм Солнца Мира. (И переход на главную)   "Роза Мира": ... пока объединение не достигнуто, человечество будет терзаться войнами и революциями - войнами всё более и более разрушительными; наступит день, когда их разрушительность превратится в угрозу для всей органической жизни на поверхности Земли ...   Даниил Андреев, автор ''Розы Мира''

 У меня недавно украли тридцать пять сантимов. Сделай так, чтоб тот, кто их украл, потерял их, а я бы нашел. Он, конечно, взвоет, пожалуется Тебе нас вою судьбу, и мы будем знать, кто вор. А потом мы с Тобой ему врежем за грех. Твой Олег, 4 кл. "Дети пишут Богу"

| Главная  | О сайте  | Д. Андреев  | Роза Мира  | Статьи  | Форум  | Библиотека  | Контакт  |

 

Друзья Розы (3)


Родион Попов

Родион Попов

Сохраб Сепехри - светлый вестник Ирана,
или поэзия, полная крыльев

Скачать HTML-вариант статьи: 178 кб Rar

Главная характерная черта восточной поэзии состоит
в преобладании верховного руководящего начала,
в том, что мы, немцы, называем духом.

Иоганн Вольфганг Гёте

Иранский сверхнарод[1] богат дарами вестничества. После завоевания Персии арабами и распространения ислама, высшая реальность обширного национального трансмифа низливалась в Энроф почти исключительно стараниями вестников, среди разных же аспектов вестничества ведущие позиции занимала поэзия. Имена ярчайших светил персидской поэзии известны всему миру, их творения переведены на все языки. «Персидская поэзия в лице Фирдоуси, Саади, Низами, Руми являет собой созвездие мистических гениев, учителей души.»[2] Не будет ни в малейшей степени преувеличением сказать, что только усилиями своих великих поэтов иранский сверхнарод, с IX по XVI век беспрестанно раздираемый на части враждующими эгрегорами и уицраорами, сумел сохранить своё физическое бытие и духовное наследие в Энрофе. Одна из особенностей персидской поэзии состоит в том, что она, даже будучи создаваема при дворе того или иного государя, рано или поздно входила в каждый дом, просветляя и возвышая души огромных народных масс — от сапожника до великого визиря.

Пришёл ХХ век с его поиском новых форм. Иранские поэты стали испытывать отвращение к характерным для творчества XIX века слащавым панегирикам власть предержащим; появились и заняли лидирующее место острые, наполненные болью и сочувствием произведения социальной направленности; талант поэта стал цениться выше мастерства, а сила художественных образов - выше изощрённости риторических конструкций. Благодаря изучению иностранных языков и многочисленным переводам, иранцы познакомились с поэзией европейского и турецкого модернизма, с необычной творческой манерой Маяковского. Зародилось направление, получившее название «новый стих». К этому времени в Иране, как и в России, центр тяжести духовного лидерства всё более переносился с деятелей религии на деятелей культуры. Иранский сверхнарод получил новый, чрезвычайно мощный импульс созидательной энергии, по интенсивности едва ли имеющий аналог в истории последних пяти столетий этой страны. Можно говорить о том, что ХХ век подарил не только Ирану, но и всему миру вестников-поэтов, чьё метаисторическое значение осознано, к сожалению, ещё не в полной мере. К числу тех поэтов, чья популярность и облагораживающее воздействие на души, умы и чувства людей растет год от года и от страны к стране, принадлежит Сохраб Сепехри (1921—1980).

Чем притягательно его творчество? Литературоведы и биографы дают свой развёрнутый и обстоятельный ответ на этот вопрос, я же попытаюсь лишь показать некоторые основные вехи духовного становления этого человека и, насколько это возможно, представить его в свете учения Даниила Андреева.

Начала

Комната Сепехри в его доме в Кашане

Сохраб — уроженец маленького, но довольно древнего провинциального городка Кашан на полпути между Тегераном и Исфаханом. Ему посчастливилось родиться в образованной интеллигентной семье, его отцом был мелкий государственный служащий, увлеченный более литературой и искусством, нежели своей работой. И именно отец, рано ушедший из жизни, привил мальчику любовь не только к поэзии, но и к живописи, музыке и миру прекрасного вообще.

Отец был разносторонним человеком, и это качество передалось сыну: Сохраб был одновременно поэтом, художником, знатоком резьбы по дереву, философом, мистиком, мыслителем… И ни одну из этих ипостасей нельзя оторвать от прочих. Особенно ярко это проявилось в том, что и живопись и поэзия, в равной степени горячо любимые, были для него двумя воплощениями одной творческой сущности, кисть и перо взаимно дополняли друг друга, лучше и полнее помогая выразить ту запредельную реальность, о которой Сохраб Сепехри свидетельствовал не только творчеством, но и своей жизнью.

Спуск

Если первая проба сил в сочинении стихов приходится ещё на школьные годы, то уже в 1952 году выходит первый сборник 23-летнего поэта-студента, озаглавленный «Смерть цвета». И с самого начала Сепехри заявляет о себе как о поэте со своим индивидуальным стилем, рисуя картины неповторимого поэтического мира, именно через него постигая реальность и отстраненно наблюдая за ней. Вот в одном стихотворении большая чёрная птица ненавидит цвет и побеждает его, разрушая красоту и гармонию мироздания, а в другом уже и сам поэт защищает свой хрупкий мир от истребителей цвета:

Построил я крепкую высокую стену, чтобы скрывала
От моего взгляда то, что внизу, за стеной,
И преградила путь нападению демонов,
Которым моё воображение придает черты реальности.
Однако, я думаю, за стеной
Тёмные силы поднимаются,
И, цвета дыма,
Принимают обличье Ахримана.

1952 г.

Молодой поэт остро чувствует зло, гуляющее по миру и подступающее к самым порогам души. Пока что он в состоянии лишь выстроить невидимую стену, чтобы не смотреть вниз — туда, где смерть цвета. Сепехри избегает опасности того любования чернотой, какое стало роковым для многих талантливых поэтов в истории мировой литературы, например, для Шарля Бодлера, и привело к срыву не одной светлой миссии. Сохраб ещё не в состоянии бороться с тьмой и, если можно так выразиться, переходить в контрнаступление. Для этого нужен значительно больший духовный опыт.

Здесь надо упомянуть важную особенность — тонкую связь между поэтом, читателем его произведений и самими произведениями: «Существует нечто вроде «души» лирического произведения… Эти тонкоматериальные сгущения пребывают в различных слоях, в зависимости от своего содержания. …Они близки к волокнам тумана различных оттенков и музыкального звучания»[3]

Далее Андреев определяет три различных «судьбы» подобных «душ» стихотворений:

1) «Для них возможно просветление, совершающееся параллельно просветлению их творцов; впоследствии они включаются в объём его личности».

2) «Те же из них, которые лучезарны с самой минуты их создания, воздействуют озаряющим и поднимающим образом и на того, кто их создал, и на тех, кто их воспринял».

3) «Но стихи, исполненные уныния и отчаяния либо взывающие к низшим инстинктам похоти, зависти, ненависти, ничем не озарённой чувственности, не только понижают душевный уровень многих из тех, кто из воспринял, но и становятся проклятием для их творца»[4].

В стихах Сепехри ни этого, ни какого либо другого периода не было и следа ненависти или взывания к низменным инстинктам, но и лучезарными приведённые выше строки не назовёшь. И всё же «Смерть цвета» нельзя считать сборником, исполненным уныния и отчаяния. Определённый налёт нигилизма был присущ иранской поэзии той эпохи вообще, так что, возможно, здесь присутствует определённая дань моде. Однако, пользуясь военными терминами, это — стихи не панического отступления, а упорной обороны и честное описание некоторых поражений.

Предместья Кашана глазами Сепехри

С чем могут быть связаны подобные мрачные описания? Масштаб личности и художественного дара Сепехри подсказывает, что следование литературным тенденциям — скорее лишь камуфляж более глубокой сути. Возможно (хотя окончательно разрешить этот вопрос мог бы только сам Сохраб), что за этими строками стоит реальный опыт, полученный в результате спуска шельта поэта во время медиумического сна в нижние миры. Во всяком случае, можно говорить если не о непосредственном созерцании изнанки Шаданакара, то однозначно - о многогранных и сложных духовных борениях. Несомненно также и то, что даймон Сохраба не покидал его в минуты отчаяния и сомнений, именно он выстроил стену от демонов и заботливо прикрыл своему подопечному глаза, определив предельно допустимую меру искушений. Самостоятельно противостоять напору тьмы в 23 года (как, впрочем, и в более зрелом возрасте), увы, практически невозможно. Теперь же молодой поэт был вооружён если не знаниями, то по крайней мере опытом соприкосновения с изнанкой мира, и это было крайне необходимо, поскольку «существует некий закон масштабов: становящаяся монада делается тем более великой, чем глубже были спуски, которые ею совершены, и страдания, которые пережиты».[5]

Написанные же в тот период стихотворения, надо полагать, просветлены и не несут более никакой отягощающей кармической нагрузки.

Восхождение

В конце 50-х годов происходят события, значительно изменившие мировосприятие поэта. Он открывает для себя мир. Путешествуя, посещает Европу, Японию, Индию, изучает иностранные языки и философию дзэн-буддизма, знакомится с индийской и европейской духовной мыслью, переводит на персидский язык произведения современной европейской и классической японской поэзии, осваивает искусство японской резьбы по дереву и читает, читает, читает…

Такое расширение горизонтов не могло не сказаться самым благотворным образом на его творчестве — словесном и художественном. С 1961 года поэт оставляет государственную службу, отнимавшую слишком много сил и не дававшую возможность писать (с 1952 по 1961 гг. кроме упоминавшегося сборника «Смерть цвета» из-под его пера вышел только один сборник «Жизнь сновидений»).

Теперь Сепехри — не тот прежний, кто прятался за стенами, и не усталый путник, бредущий по долине, где

Из каждой трещины на теле горы
Выползла наружу змея.
Яростно из-за каждого камня
Протянула кинжал колючка…

Нет, теперь он мистик-философ, в каждой вещи видящий проявление Высшего. Некоторые стихотворения — это уже молитва, скрытая за поэтическими символами:

В самом далеком саду мои руки сорвали плод.
Но теперь, близкие ветки, не опасайтесь прикосновения моих пальцев:
В слабости моих пальцев нет алчности присвоения, но есть жажда познания.

Сравним это со словами Лао-Цзы:

Кто привержен Истине вечной,
Не пойдёт искать насыщенья:
Только там, где нет насыщенья,
Жизнь получит толчок вперёд!
[6]

Для внутреннего поэтического мира Сепехри всегда было важно детство. Это — словно образ земли обетованной, место покоя сердца, одна из тех гаваней, в которых кораблик его воображения прятался от изменчивости окружающего мира:

Я построю лодку,
Спущу её на воду,
Удалюсь от этой непонятной земли,
На которой не нашлось никого, кто смог бы
Пробудить героев на лугу любви...

— пишет он в одном из стихотворений,

Ни облака.
Ни ветерка.
Сижу на краю фонтана:
Движенье рыб, свет, я, цветок, вода.
Целомудрие грозди жизни.
Мама рвет базилик.
Хлеб, базилик, сыр.
Безоблачно небо.
Петунии влажны.
Спасение рядом: в цветах двора.

— говорит в другом. Однако если раньше Сохраб скорее скрывался в уютном образе детства от бурь и гроз внешнего мира, то теперь он черпает в этом образе вдохновение и чистоту для дальнейшего творчества. Вообще этот человек всей своей жизнью стремился воплотить труднодостижимый идеал такого состояния души, которое было лаконично обозначено Христом в заповеди «Будьте как дети». И Сохраб был ребёнком в высшем понимании этого слова. Вокруг бушевали политические страсти, скандалы, то приближалась, то отдалялась опасность Третьей мировой войны, Иран прошел через серию трагических потрясений и переворотов и вступил на путь ускоренной модернизации, которая так много ломала в старом укладе, литераторы вовсю трудились над обличением общественных язв, над сатирическим или панегирическим изображением существующего строя, а этот мечтатель…

Знаю, что если травинку сорву,
То тотчас умру.
Лечу вверх до предела.
Я полон крыльев.
Вижу путь в темноте…

или в другом стихотворении:

Не мутите воду, внизу из ручья, кажется, пьет голубь.

В ответ на эту строку известный иранский критик обвинил поэта в том, что он, как ребенок, забавляется голубем, в то время когда Америка сбрасывает бомбы на вьетнамцев. Сепехри ответил критику в очень дружеском тоне: «Дорогой друг, я убежден, что до тех пор, пока люди не научатся ценить всё живое, они останутся равнодушны к бойне во Вьетнаме и в любом другом месте».

Как видно из этих слов, Сепехри прекрасно знал о происходящем во Вьетнаме. Он — отнюдь не чудак, который не замечает происходящего вокруг, и он — не «идеалист», смотрящий на весь мир сквозь розовые очки: именно благодаря ранним стихотворениям Сохраб доказал, что познал тёмную сторону жизни на собственном опыте. Самое же главное — то, что он всячески стремится предотвратить излучения (как собой, так и своими читателями) любых чувств, питающих демонические силы. В строках Сепехри нет и тени сексуальности, поэтому невозможно излучение эйфоса для насыщения обитателей Дуггура. Он не пишет о муках и истязательствах, не заставляет бесплодно страдать читателя, потому невозможно излияние гавваха. И наконец, он намеренно отстраняется от политики, поэтому ни один из уицраоров и эгрегоров не дождётся и капли красной росы-шаввы ни от него, ни от его читателей в момент чтения и сопереживания его поэтическим образам.

Образы постепенно становятся более светлыми, сквозь них начинает просвечивать высшая реальность, и излучения сопереживаний, возникающих при чтении этих стихотворений, возносятся ввысь, укрепляя силы синклита. «Мама рвет базилик…» — пишет он. Что это? Лишь красивый образ из детства, или отражение смутных воспоминаний о проходивших во сне, но всё же реальных встречах с мамой в одном из просветлённых миров? Пока что в произведениях Сепехри можно видеть просто отображение прекрасных и гармоничных панорам Энрофа, почёрпнутых им из детских воспоминаний. Но в более поздних стихотворениях… Что ж, не будем забегать вперёд…

Вот ещё любопытная история. Однажды один из иранских деятелей искусства посетил Сепехри в его доме. Во время беседы прополз таракан, и тот хотел раздавить его ногой. Но Сепехри остановил его и сказал: «Мой друг, ты имеешь право только сказать таракану, что не хочешь видеть его в комнате». Когда тот слегка придавил таракана и выбросил его в окно, Сепехри заплакал и сказал: «Ты мог сломать ему ногу, и что теперь с ним будет, ведь в мире тараканов нет хирургов. А может, это была мать целого семейства тараканов, которые ждут, когда она вернется».

У большинства людей эти слова способны вызвать лишь улыбку, может быть даже усмешку. Но для Сепехри слишком важны были любовь, природа, чистота, свет, цвет, гармония, чтобы позволить грязи суетного мира замутить воду его души.

Широта и всесторонность личности Сепехри нашли ещё одно зримое воплощение — в религиозном восприятии. В его произведениях просвечивает такой взгляд на различные религии, при котором все они являются отражением единой духовности, и между ними уже стираются видимые различия:

Коран у меня над головой,
подушка моя — Евангелие,
постель моя — Тора,
а верхняя одежда — Авеста, вижу я сон:
Будда — на лотосе воды.
>

Теперь о его стихах можно сказать, что они «лучезарны с самой минуты их создания». Вот строки, проникнутые подлинным духом Аримойи! Разумеется, это — не стремление перемешать всё и вся в непонятный эклектичный коктейль ради соблазнительного поэтического образа и даже не просто точка зрения лирического героя. В этих словах дано поэтическое осмысление призыва, исходящего из Высших миров, о котором Андреев говорил: «…Есть все основания для надежд на то, что… пропасти и рвы, разделяющие ныне все религии, будут постепенно засыпаны, и хотя каждая из религий сохранит своеобразие и неповторимость, но некоторый духовный союз, некоторого рода уния сможет со временем объединить все учения “правой руки”».[7] Это — свидетельство духовного опыта человека, для которого религия перестала быть лишь системой, регламентирующей, что хорошо, а что плохо, но переросла в чувство Бога как истинного Творца всего сущего:

Пустота была и ветерок.
Чернота была и звезда.
Существование было и шелест.
Губы были и хвала.
“Я” было и “Ты”:
Намаз и михраб…

Снова вспомним озарения мудрого Лао-Цзы:

Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым.
Слушаю его и не слышу, поэтому называю его неслышимым.
Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его мельчайшим…
[8]

А вот и описание того места, которое манит и вдохновляет поэта:

Есть город за морями,
Где окна раскрыты навстречу сиянью,
А крыши — пристанища для голубей, которые глядят на фонтаны человеческого разума.
У каждого десятилетнего ребёнка в том городе в руках — ветвь Познания.
Люди в том городе смотрят на любую глиняную стену так,
Как если б это было пламя или приятный сон.
Земля слушает музыку твоих чувств,
А ветер доносит шелест перьев сказочных птиц.
Есть город за морями,
Где ширь солнца соразмерна глазам любующихся рассветом.
Поэты там — наследники воды и мудрости и света.
Есть город за морями!
Надо построить лодку.

Любой человек, мыслящий и чувствующий шире видимых материальных категорий, догадается, о каком городе идёт речь. Неужто в Энрофе можно найти место, где у всех детей есть ветвь Познания? Прочтите эти строки бережно и внимательно: это — Небесный Иран, такой, каким его запечатлело перо Сохраба Сепехри. Поэт избегал комментировать и разъянять смысл своих стихотворенй, не оставил он и прямых сведений о своём восхищении в затомис в состоянии бодрствующего сознания. Тем не менее, чистота и детальность в описании горних миров удивительна. Не знаю, как зовётся то место, где Сохраб встречался со своею ли мамой или другими обитателями — Небесный Тегеран или Мета-Кашан, но место это воистину прекрасно.

Здесь и в других стихотворениях он пишет о просветлённых голубях. Что это — просто образ или прозрение в Хангвиллу? Что означает фраза про глиняную стену? То, что просветлённые не пренебрегают тем, что нам в Энрофе кажется ничтожным? Или что там четырёхмерные стены строений действительно более похожи не на глину, а на пламя и прекрасный сон? Перья сказочных птиц… невольно вспоминаются прекрасные симурги из древних персидских мифов. Неужели будущие ангелы обитают в затомисах не только христианских метакультур, или это — какие-то иные, не менее дивные Божьи создания? А то, что ширь солнца там по размеру глаз встающих рано поутру, нельзя ли понять в том числе и как прозрение в ещё более высокие миры, воспринимаемые из затомиса как сияние, которое, при всей своей мощи, не ослепляет очей созерцающего?

О, как хотелось бы познать ответы на эти вопросы по собственному опыту! Сохраб даёт совет-размышление: строй лодку и плыви.

Почитание природы

Из предыдущих цитат легко заметить, что Сохраб питает особенно нежные чувства к природе и обитающим в ней существам. На лоне природы он чувствовал себя прекрасно и естественно, путешествуя же по разным странам, он часто признавался друзьям, что жизнь в многомиллионных столичных мегаполисах его тяготит и угнетает. Тема дикой, нетронутой природы часто сквозит в стихотворениях Сепехри. Более того, в своём трепетном отношении к ней он в значительной мере противостоит религиозной и философской мысли своей собственной страны. Напомним слова Андреева об исторических фазах отношения человека к природе:

«Рост личности приводит к представлению, что человек может совершенствоваться. Природа же не подаёт признаков развития, она косна и статична, она внеморальна и неразумна, она во власти демонических сил, и та часть человеческого существа, которая единосущна Природе, требует либо порабощения её духом, либо порабощает его сама. Это фаза природоборческая. Её прошли и христианские, и буддийские, и индуистские народы; на ней остановилось (пока совпадало со своей национальной религией) еврейство. Последнее однако, равно как и народы ислама, не столько стремилось к борьбе с Природой, сколько проходило мимо неё. Семитическое чувство Природы вообще отличалось скудостью. Давно уже отмечено, как бедны были этим чувством авторы библейских книг и Корана сравнительно с теми, кто создавал великие эпопеи Эллады и, особенно, Индии. Семиты отдавали Природе неизбежную дань, осеняя религиозной санкцией воспроизведение рода, но в своей духовной философии и искусстве стремились игнорировать её с многозначительной последовательностью».[9]

В этом смысле индоарийскому Ирану «повезло» больше: там всегда были в почёте и пейзажные элементы в живописи, и пейзажная лирика, но... Красоты природы служили то символическим отражением, то декоративным обрамлением мира чувств человека, и в лучшем случае воспринималась как наглядная демонстрация созидательной силы Творца. К примеру, великий мистик XIII века Джелаледдин Руми, творчество которого оказало огромное влияние на Сепехри, использует образ зарослей тростника как символ Царствия Божия. Срезанное коленце тростника, из которого выстругали дудочку — душа человека, оторванная от источника благодати, тростник мечтает вернуться в заросли, как человек стремится обрести покой духа. К природе же Руми относится как к кромешной тьме и хаосу, из которого Бог творит свет и упорядоченное мироздание, но от самой природы мистик стремится убежать как можно дальше.

У Сепехри всё ровно наоборот. В этом смысле исследователи называют его учителем и предшественником не Руми или какого-либо другого иранского философа, а китайского даосского мыслителя Чжуан Цзы. Для Сепехри дикая природа — это объект поклонения, источник света, родная колыбель и место, куда человеку надлежит вернуться.

В стихотворении «Звуки шагов воды» Сохраб честно исповедуется:

Я мусульманин...

Вроде бы всё понятно, но дальше он немного разъясняет особенность своего ислама:

Моя кибла[10] — розы цветок
Место молитвы родник, мохр
[11] — свет
Степь — мой молитвенный коврик ...
Я совершаю омовение бликами на оконах
Я читаю намаз в тот час,
Когда над кипарисовым садом ветерок призыв к молитве возгласит ...
Моя Кааба у воды
Моя Кааба под сенью акаций ...

Подобное переосмысление религиозного культа в прошлые века, скорее всего, стоило бы «еретику» и «отступнику» жизни. Конечно же, Сохраб не совершал возлияний духам рек, подобно древним грекам и не приносил лепёшки на прокорм лешему, как это делали наши предки-славяне. Но эти строки — гораздо больше, чем просто красивые поэтические образы. Говоря о мире природы как о чём-то наисвятейшем и заменяющем собой формы религиозного поклонения, Сепехри, пожалуй, хотел не просто переосмыслить отношение человека к Энрофу, но и шокировать своих набожных читателей, как бы резким толчком выбив их из привычной и заезженной колеи религиозных стереотипов на простор более широкого мироощущения. Хотя как знать, возможно, общение с природой и впрямь давало Сохрабу более ценный духовный опыт, чем обычная исламская молитвенная практика... Уверен, если бы Сепехри родился в предначертанную эпоху господства Розы Мира, он был бы если не служителем, то, по крайней мере, преданным почитателем светлого и радостного культа стихиалей — Зелёной Иерархии. В реальности же ему выпала судьба стать одним из немногочисленных провозвестников нового отношения Человека к Природе.

Наставление о горнем

С течением жизни в творчестве Сохраба всё чётче проявляются мотивы духовного наставления. Он уже не только не сидит за стенами, но и не просто погружен в созерцание гармонии окружающего мира. Его духовная сила возросла настолько, что он уже в состоянии озарить тьму и вывести людей к свету, поставив их на путь самосовершенствования:

Я прошёл через звуки мира —
Свет освободил,
И ключ моих грез выпал из рук.
Я продлил дорогу времени.
Звёзды мерцают в холоде моих жил.

И в другом стихотворении:

Я видел народы.
Я видел города.
Я видел степи, горы.
Я видел воду, видел землю.
Видел свет и мрак.
И видел растения в свете и растения во мраке.
Видел животных в свете, животных во мраке.
И видел человека в свете и человека во мраке…

Популярность Сепехри росла [12], поэт осознавал, что его стихи имеют влияние на сердца людей, а потому это влияние должно быть только чистым и светлым. В сборнике «Зелёный объём», который критики считают наивысшим художественным достижением Сепехри, он пишет:

Мои слова, подобно клочку луга, были светлыми.
Я сказал им:
Солнце находится у края вашего порога,
И если откроете дверь, оно засияет для вас.

А вот, в стихотворении «И строка, и белая» он уже прямо показывает, как достичь того состояния, коего достиг он сам, как пройти тот же духовный путь:

Надо закрыть книгу.
Надо подняться.
На всем протяжении времени идти,
Видеть цветок,
Слышать неопределенность.
Надо бежать до конца существования.
Надо идти на аромат земли фана
[13].
Надо достичь места встречи дерева и Бога.
Надо сесть
Возле радости
На месте посреди отрешенности и обнаружения Истины.

Заметим, что «закрыть книгу» — невероятно смелый призыв в контексте мусульманской, основанной на Книге цивилизации. А тем, кто ещё не отошел от уныния, разочарования и пессимизма, столь характерных для нашей эпохи, Сохраб говорит:

Жизнь не пуста:
Есть любовь, есть яблоки, есть вера.
Да,
Пока цветут тюльпаны, надо жить.
В моей душе есть что-то, похожее на светлую рощу, предрассветный сон.
И я так нетерпелив, что хочется бежать до сердца пустыни, до вершины горы —
Это зовёт меня голос далёка.

Трудно предугадать, как сложилась бы творческая и личная судьба Сохраба Сепехри, если бы затяжная болезнь не забрала его из этого мира на 53 году жизни в 1980 году. Он скончался от лейкоза в одной из тегеранских клиник. Его уход из нашего мира был долгим и мучительным, но он принимал всё происходящее со спокойствием, глубоким смирением и верой в лучшее. Один из близких друзей вспоминал, что, уже почти потеряв способность говорить, Сохраб пытался обсудить с ним свой ответ на полемику иранского студента и европейского преподавателя о сущности человеческого восприятия красоты... Свою творческую миссию он видел в том, чтобы примирить всех и вся, чтобы дать людям радость любви и чувство прекрасного. Никто не вправе требовать от поэта большего, пожалуй, даже он сам. Большее — удел пророка и святого. Поэзия же, как понимал её Сохраб Сепехри, хотя и не в силах дать людям хлеба насущного, может наполнить души теплом взаимопонимания и любви:

Я приду и дам нищему цветок жасмина,
Прокаженной красавице я подарю сережки.
Слепому скажу, как выглядит сад.
Я стану колесом судьбы: обойду улочки, объявлю
всем-всем о приходе росы, росы, росы.
Путнику скажу: правда, что ночь темна. Я дам ему Млечный Путь.
Грабителям скажу: пришел караван, груз которого — улыбка…
…Я разорву тучи,
Соединю глаза с солнцем, сердце с любовью, темную тень с
прозрачною водою, ветки с ветром.
Соединю сон ребенка и стрекотанье сверчка,
Подниму в воздух бумажных змеев,
Влагой наполню вазы с цветами.
Приду и ласково рассыплю зеленую траву лошадям и коровам,
Изнемогшим от жажды кобылицам принесу ведро росы,
От старого осла в пути отгоню оводов.
Я приду и у каждой стены посажу по гвоздике.
И у каждого окна прочту по стиху.
Каждой вороне подарю по сосне,
Змее скажу, как прекрасны лягушки.
Я буду мирить,
Узнавать,
Проходить путь,
Пить свет,
Любить!



Примечания

[1] В данном случае я употребляю слово "сверхнарод" в несколько ином значении, нежели у Андреева. Разумеется, начиная с периода арабского завоевания и по сей день Иран принадлежит не к зороастрийской, а к мусульманской метакультуре. В этом смысле народ Ирана является частью сверхнарода мусульманского (затомис Джаннэт). Однако параллельно с мусульманским, сосуществует и мощный национальный трансмиф, соотношение которого с трансмифом ислама во многом напоминает соотношение между христианским трансмифом и россианством в нашей метакультуре. На протяжении всего исламского периода культура как самого Ирана (включая входившие в состав государства различные народы), так и соседних регионов (Средней Азии, Турции, мусульманских царств Индии и современного Пакистана) формировалась под сильным влиянием иранского трансмифа, сохраняющего также определённую связь с трансмифом зороастризма. В этом смысле иранский народ, представляя собой как бы обособленный сегмент внутри сверхнарода мусульманской метакультуры, на протяжении веков осуществлял собственное духовное водительство, альтернативное по отношению к духовному водительству арабов - лидера и стержня всего мусульманского сверхнарода. Таким образом, наиболее точно эту ситуацию описало бы слово "суб-сверхнарод", но, на мой взгляд, c некоторыми оговорками вполне допустим и термин "сверхнарод".

[2] «Роза Мира», кн. Х, гл 1

[3] «Роза Мира», кн. Х, гл. 5

[4] там же

[5] «Роза Мира», кн. Х, гл. 3

[6] «Дао Дэ Цзин», пер. Валерия Перелешина, гл. 29 (31)

[7] «Роза Мира», кн. I, гл. 3

[8] Дао Дэ Цзин», пер. Ян Хин-шун, гл. XIV

[9] «Роза Мира», кн. II, гл. 2

[10] Кибла - направление к Мекке, куда мусульмане обращаются лицом при молитве. В переносном значении - «земля обетованная»

[11] Мохр - небольшая плитка прессованной глины, взятая из почвы Кербелы - священного города шиитов (в современном Ираке), рядом с которым приняли мученическую смерть два главных шиитских имама: Али и Хусейн. Во время намаза шииты кладут мохр на коврик перед собой, и при совершении коленопреклоненного поклона прикасаются к нему лбом.

[12] Сегодня, спустя четверть века после своего ухода в мир иной, Сохраб Сепехри стал у себя на родине одним из самых популярных и почитаемых современных поэтов. Особенно велико его влияние на умонастроения молодого поколения. Многие молодые поэты пишут в творческом русле, проложенном Сепехри, можно говорить о существовании поэтического направления. За рубежом слава поэта блещет заметно менее ярко, и причиной тому скорее слабая осведомлённость о современном состоянии иранской культуры в целом. Тем не менее, сборники Сепехри переводятся и регулярно публикуются в ряде европейских стран. К сожалению, Россия мало чем может похвастаться в этой области.

[13] Фана — букв. «исчезновение», термин иранской суфийской философии: седьмая, высшая ступень духовного совершенства, на которой происходит возврат души к Богу как к своей первооснове и полное слияние с Ним.


От всей души спасибо Анне Поповой, Ивану Чудотворцеву, Владимиру Камскому и Максиму Босому за помощь и поддержку в работе над статьёй.


© Родион Попов Опубликовано: 30.02.2006

Отзывы на форуме     Раздел "Друзья Розы"


| Главная  | О сайте  | Д. Андреев  | Роза Мира  | Статьи  | Форум  | Библиотека  | Контакт  |


© 2004-2011 RozaMira.Org
при цитировании просим ссылаться

  Яндекс цитирования