Анатолий Васильевич Луначарский
(23 ноября 1875, Полтава — 26 декабря 1933, Ментона)
Сегодня красная идея кажется тотально и трагически скомпрометированной историческим опытом XX века. Однако человек Нового Сознания твёрдо знает: великая коммунистическая мечта о прекрасном будущем родилась не из жажды разрушения, а из глубочайшей, пробуждённой совести и боли за униженных и оскорблённых. Это учение выросло из чистого сострадания к бедам людей, оказавшихся на обочине жизни, — бездомных, голодных, бесправных, лишних — из сочувствия к угнетению одних другими. Именно эта боль, совесть и сострадание, а не жажда власти, питала порыв к переустройству мира.
Социальные утопии пробивали себе дорогу сквозь толщу веков достаточно давно — начиная от философской интуиции идеального «Государства» Платона, продолжаясь в творчестве многих гуманистов Западной Европы, например, Томаса Мора или Томмазо Кампанеллы. Это был вечный поиск высшей правды, хоть и субъективной, увиденной сквозь призму несовершенной структуры земного бытия.
Да, в жёстоком горниле большевистского движения эту чистую идею страшно исказили. Оказавшись внутри этой беспощадной исторической машины, было почти невозможно остаться с незапятнанной репутацией. И тем не менее, даже в этой кромешной тьме история являет нам феномен «красной идеи с человеческим лицом».
Анатолий Васильевич Луначарский — первый Нарком Просвещения — был именно той личностью, которая посреди классового безумия мыслила предельно культурно, гуманистично и ответственно, особенно если учитывать сложный контекст эпохи, в которой она жила. Обладая сложной внутренней эстетикой восприятия, он взял на себя бремя защиты не только своих большевистских убеждений, но и той вечной, вневременной ткани культуры, которую революционный хаос едва не растоптал. Он оказался тем, кто удержал в себе память о том, что человек — не материал для истории.
Вместе с Максимом Горьким они увлеклись одним из самых спорных течений русской мысли начала века — богостроительством. Это была попытка создать религию без Бога, без мистики, без трансцендентного начала — религию, где место Абсолюта занимали бы коллективный труд, творчество и сами Люди, обожествлённые в своей родовой сущности. Они мечтали о сотворении Нового Человека, чья нравственность и гений стали бы преображающей силой мира, а культура и просвещение — сакральным актом эволюции. В этой концепции было много благородного пафоса, но ещё больше наивного самодовольства. Богостроители полагали, что социализм способен заменить веру как ценностную основу жизни, не понимая, что выхолащивание трансцендентного неизбежно оборачивается либо духовным обнищанием, либо подменой живого Бога идолами коллектива и прогресса.
Но и такое учение было встречено в штыки ортодоксальными марксистами: Ленин и Плеханов назвали его реакционным и антимарксистским, увидев в нём не просто идеалистический уклон, а опасную попытку контрабандно ввести мистические элементы в доктрину под видом «поповщины», что, с их точки зрения, было несовместимо с научным материализмом и объективными законами истории.
Сам Луначарский впоследствии называл создание этой теории своим «самым ложным шагом» — шагом, который уводил революционную мысль в сторону от реальных задач и подменял трезвый анализ исторического процесса эмоциональными иллюзиями. И хотя богостроительство как течение сошло на нет уже к началу Первой мировой войны, его следы остались в позднейших попытках советской идеологии создать «религию без Бога» — попытках, которые всякий раз разбивались о живую потребность человеческой души в подлинном, а не сконструированном смысле.
Но всё же было в этих людях что-то... истинно высокое, титаническое и пламенное. Когда в ноябре 1917 года во время боёв в Москве снаряды повредили соборы Кремля, Луначарский в знак протеста против разрушения святынь совершает отчаянный поступок. Он не уходит «по-тихому»: публично пишет Совнаркому заявление об отставке, напечатав его в открытой прессе, заявив, что не может выносить гибели исторического достояния, — жест, граничащий с политическим самоубийством.
Вернувшись на пост, ради спасения культуры, он фактически закрыл своей грудью Эрмитаж и Кремль от погромов, основав советское музейное дело. И когда мы любуемся видами исторических мест мегаполисов, то по справедливости надо вспомнить, что отчасти это заслуга первого Наркома. В правительстве был создан специальный Отдел по делам музеев и охраны памятников, куда Луначарский привлёк лучшие дореволюционные кадры — искусствоведов, хранителей, археологов. Вместо уничтожения буржуазного искусства он национализировал частные коллекции Щукина и Морозова, но сделал это не в духе конфискации, а в духе спасения: он открыл их для народа, превратив элитарные сокровища в общенациональное достояние. Бесплатные входы в музеи, театральные абонементы для рабочих, передвижные выставки в провинцию — всё это было его страстной мечтой: чтобы пролетарий и крестьянин могли беспрепятственно прикасаться к великим произведениям мастеров слова, кисти и резца, чтобы красота перестала быть уделом избранных. Помещения с коллекциями для него были не просто учреждениями — они были храмами просвещения, где народ приобщался к бессмертному Закону красоты и смысла.
Одним из самых ярких и красноречивых свидетельств его исторического облика стало издательство «Всемирная литература». В вымерзающей, тифозной, голодной Москве 1918 года, когда рушился старый мир, Луначарский и Горький задумали перевести на русский язык весь пантеон мировой мысли. Роли здесь были строго разделены. Горький был создателем и вдохновителем: он придумал этот проект как способ спасти петроградскую интеллигенцию от голода, собрал под своим руководством свыше трёхсот пятидесяти переводчиков и редакторов, лично контролировал качество и состав каталога. Луначарский же выступил как государственный покровитель — именно он подписал договор с известным писателем, гарантировал издательству полную автономию и выделил государственное финансирование. Но он не остался лишь администратором. Сидя в нетопленом кабинете, высокопоставленный чиновник лично переводил трагедии Еврипида и писал к ним монументальные статьи. В этом акте не было политики — это был чистый космический жест, который можно охарактеризовать как сеяние доброго, хорошего, вечного в разверзнутый хаос русской катастрофы, наверно, подспудно полагая, что это великое наследие красоты слова однажды прорастёт и убережёт Нового Человека от падения в бездну.
Столь же масштабной была его работа по ликвидации безграмотности. Декрет Совнаркома от 26 декабря 1919 года, подготовленный при его активнейшем участии, объявлял всё население РСФСР в возрасте от 8 до 50 лет обязанным научиться читать и писать. Всероссийская Чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности, созданная в июле 1920 года, была подчинена непосредственно ему. При нём была создана сеть школ грамоты — ликпунктов — в каждом поселении, где насчитывалось более пятнадцати неграмотных. Взрослым, пошедшим учиться, рабочий день сокращали на два часа с сохранением зарплаты. К осени 1920 года специальные курсы для учителей-ликвидаторов были открыты уже в двадцати шести губерниях. К 1927 году в одной РСФСР было обучено грамоте около пяти с половиной миллионов человек. Именно Луначарский превратил просвещение из абстрактной идеи в организованный государственный процесс, заложив основу для всеобщего образования.
Реформа орфографии, которую мы знаем сегодня, также была подготовлена задолго до революции — проект комиссии Императорской Академии наук существовал ещё с 1912 года, но так и остался на бумаге. Луначарский дал этому проекту государственный статус: уже 5 января 1918 года был опубликован его декрет «О введении нового правописания», а 10 октября того же года Совнарком издал новый декрет, распространявший новые правила на все без исключения правительственные и периодические издания. Он взял на себя ответственность провести давно назревшую, но болезненно воспринятую современниками реформу, убеждённый, что упрощение языка необходимо для скорейшего обучения народа.
Отдельной страницей его служения стала работа с детьми-беспризорниками. 4 февраля 1919 года по его инициативе был создан Совет защиты детей — высший государственный орган, председателем которого он стал. Здесь он действовал в тесном тандеме с Феликсом Дзержинским, но функции их были принципиально разными. Дзержинский, как глава ВЧК, изымал несовершеннолетних с улиц, разбивал банды взрослых, использовавших их в преступлениях, и создавал трудовые коммуны с жёсткой дисциплиной. Луначарский же, как педагог и воспитатель, превращал эти приёмники и коммуны в школы души: он открывал художественные студии, лично выезжал в детские дома, проверяя не только отчёты, но и температуру в комнатах и качество еды на кухне. Он лично разбирал судьбы сирот, помогая талантливым детям попадать в специальные школы. Он выбивал пайки для голодающих детдомов в трудные 1920-е, вступаясь за каждого, кого мог спасти. Для него это был не просто социальный проект — это был священный сев: он знал, что эта обездоленная ребятня — будущие люди России, и если сейчас не вложить в них культуру, сострадание и красоту, то страна прорастёт только ненавистью. Дзержинский спасал тела, выводя их из криминального ада. Луначарский спасал души, вводя их в мир искусства и знания.
Однако подлинное лицо Луначарского раскрылось в его негласном статусе «Громоотвода» русской интеллигенции. В кошмаре красного террора он превратился в настоящего Дон Кихота революции. Радикальные чекисты презирали его за мягкотелость, но Наркомпрос ежедневно штамповал сотни писем, ходатайств и личных поручительств в ВЧК. Луначарский вырывал из расстрельных списков и тюремных подвалов цвет нации — писателей, профессоров, актеров и музыкантов.
Среди тех, кому он помог, — Иван Бунин, Александр Блок, Сергей Есенин, Фёдор Шаляпин, академик Владимир Вернадский, историк Евгений Тарле. (Его заступничество за Гумилёва, к сожалению, не изменило трагического исхода.) Сохранился рассказ о том, как он позвонил в ВЧК и добился освобождения актёра, арестованного за оскорбительную подпись на фотографии. Также он выбивал академические пайки для голодающих учёных, спасал от выселения Глазунова, помогал Прокофьеву уехать за рубеж.
Когда же он не успевал заступиться за людей (как в трагической истории с ходатайством за полтавских арестантов перед лицом Короленко), он переживал это как личную духовную катастрофу.
Разумеется, Луначарский не был белым и пушистым праведником. Роковые грехи бесов революции, вероятно, коснулись и его. Невозможно оставаться благочинным старцем или безгрешным монахом посреди безумия рушащегося мира, когда веками копившаяся классовая ненависть вырвалась наружу кровавым потопом. Будучи убеждённым большевиком и коммунистом, он искренне разделял многие губительные, страшные идеи, обескровившие Россию. Но сегодня нет желания искать скелеты в шкафу биографии Анатолия Васильевича, как нет нужды судить его тёмные стороны или детально анатомировать исторические ошибки — жизнь сделала это без нас. Нам важно вглядеться в то безусловное благо, которое он успел сотворить для России и для людей, живущих на этой земле.
Финал его земного служения был тихим и безусловно провиденциальным. В 1929 году, когда над страной начал сгущаться ледяной туман сталинского абсолютизма, а идеалы гуманизма стали вытесняться серой партийной бюрократией, Луначарский был смещён с поста Наркома просвещения и назначен председателем Учёного комитета при ЦИК СССР.
Но он ушёл вовремя — его тонкая, широко мыслящая натура была органически несовместима с наступающей эпохой тоталитарного террора, которая вскоре перемолола бы его самого.
В 1933 году, будучи назначенным полпредом в Испанию, он скончался в Ментоне, не успев доехать до места службы. И этот уход на пороге великого мрака кажется благословением свыше. Его слово сердца успело прозвучать в делах и защитить доброе и вечное там, где это было возможно. Оставив после себя не руины, не вытоптанные вульгарной толпой поля культурной ткани страны, где он жил и работал, а спасённые музеи, убережённые миссии вестников и возвращённую детям человечность, сохранённую мечту их отцов и дедов, — ту, ради которой всё затевалось и о которой грезили лучшие Высокие Души планеты, но которую в пылу битв стали забывать продолжатели их дела.
Анатолий Луначарский заложил прочный фундамент Закона и Культуры. В пространстве Пурпурной Иерархии его имя по праву говорит к потомкам тихим, интеллигентным светом — как имя того, кто посреди ада показал человеческое лицо и сберёг вечные смыслы для будущих поколений Небесной России.
**
Таймлайн:
*
