Предварения «Мы на завтрашний день негодуем, и плачем, и ропщем...»
Говорят, если человеку сказать под гипнозом «ты не видишь синий цвет», то он перестанет воспринимать синий, пока не выйдет из этого состояния. Это значит, что видим мы не глазами, а подсознанием. Если в подсознании временно заблокировать синий, то глаза, то есть выведенная наружу часть мозга, этот цвет не воспримут.
Перед нами одно и то же стихотворение, но видим мы разное. Я не вижу там сомнений Даниила Андреева относительно «наших/ваших», «своих/врагов». Не вижу нравственного одобрения такой лексики. Напротив, очень характерно, что это разделение на врагов и своих появляется тогда, когда речь заходит об уицраоре.
Вот о чём строфа:
Чудище боролось со своим врагом, таким же чудищем.
«Наша рать» = советская армия, не немецкая.
Глава страны — лишь рукоять, наконечник. Слепое орудие чудища. Как и мы, рать, — тоже слепые орудия того же чудища.
Вот и весь расклад.
В этом и есть главная мысль поэмы «Ленинградский апокалипсис». Поэтический фон описан гениально, потому что автор писал не в кабинете, а был непосредственным свидетелем, «кого призвали всеблагие, как собеседника на пир».
И на этом ярком фоне мы иногда не замечаем главного откровения поэмы и одного из главных личных прозрений Даниила Андреева: за великими войнами стоит борьба чудовищ, а мы — слепые рукояти.
То же и сегодня.
